Парадокс

Альбом Альберта полнится новыми заметками, фотографиями, рисунками тушью. Он часто перечитывает старые заметки. Не из-за ностальгии, нет. Он ученый. Он должен видеть полную картину в развитии. Первые страницы. Старая фотография, сделанная группой наблюдения. Леон, обессиленный, грязный, сидит на скамейке в городском парке. Растрепанные волосы. Изможденное лицо. Тоненькие, костлявые пальцы, сжимающие тлеющую сигарету. Альберт почти видит ту нервную дрожь, чует, как ноют разбитые костяшки. В созданных Альбертом условиях кролик расцвел. Стал истинно красивым юношей за считанные недели. Старые пометки на полях, перемежающиеся быстрыми скетчами — плечо со шрамом, профиль кролика, бедра кролика, шея и ключицы… кролик разобран по запчастям. Графы с наблюдениями первого периода: Признаки тревожности, алогичный отказ от помощи, попытки самообеспечения, подавленный инстинкт самосохранения, упрямство. Графы с тактическими приемами. Цель: Дестабилизация психического состояния, создание фундамента зависимости. Примечание: Всё ещё сохраняется обостренное чувство гордости. Требует осторожной (!) эрозии. Еще десяток страниц. Рисунок тушью. Леон, сидящий на подоконнике, той ночью. Тонкие схематичные линии. Отсутствующий взгляд. Упрямая складка губ. Поднятые плечи. Торчащие ключицы. Пометки на полях. Манипуляции: Похвала за «мудрое решение», внушение мыслей о «праве на отдых», отказ от чувства вины перед собой за потерю свободы взамен на комфорт. Модель поведения: Ты достоин заботы человека, сильнее тебя. Ты устал. Ты имеешь право отпустить ситуацию. Важно: Снять с него ответственность за выбор. Это ключ к удержанию. Вескер замирает, едва касается кончиками пальцев плотной бумаги. Мысленно он слышит, как Леон возражает, уже без напора и гордости, скорее по привычке: — Я не хочу быть содержанкой… И как он сам, с мягкой снисходительностью, отвечает: — У тебе просто плохие дни, кролик. В этом нет ничего зазорного. Это временно. Он переворачивает страницу. Ритуалы, снижающие тревожность в новых условиях. Цель: Избавление от страха прикосновений, желаемое следствие — привязка на тактильном уровне. Зависимость от ритуала равна привязанности к источнику ритуала (!) Альберт и сам получает удивительно насыщенное удовольствие от ритуалов. Поцелуй в губы на ночь. Обязательные прикосновения. Кролик должен привыкнуть, впрочем — уже привык, — спать рядом с ним. Спать с его рукой, лежащей между бедер, с его губами, касающимися теплой шеи. Совместные обеды и ужины. Совместные гигиенические процедуры. Альберт открыл для себя новое хобби. Теперь, ежевечерне он намывает своего кролика лично. Расчесывает и сушит волосы. А несколько раз, смутив Леона до алых щек, даже подрезал ему ногти. Интеллектуальное отвлечение — история, культура, редкие языки. Чем больше он знает, тем сильнее видит свое прошлое ущербным. Эрудированные беседы обязательны. Они подчеркивают интеллектуальное доминирование над кроликом. Цель: Создание образа учителя/отца/авторитетной фигуры. Поддерживать тело, утомлять разум, ласкать эмоции. Отсутствие немедленного физического давления, чтобы не вызвать инстинктивного сопротивления. Кролик привычен к лишениям. Наказания болью с ним не сработают так, как сработали бы с тепличной болонкой. Замечание на полях: Нельзя спешить. Его воля — треснутое стекло. Она поёт, когда я прикасаюсь. Альберт удивляется. Неужели это писал он? Слишком эмоционально насыщенно. Слишком поэтично. Он кладёт рядом новые фотографии: Леон спит, уткнувшись лицом в подушку. Они недавно вернулись с отдыха. Тело кролика еще светится южным теплом. Густые волосы выбелены морем и солнцем. Длинные, истинно породистые линии стройного тела. Удивительная находка в куче мусора. Прекрасный вид. Альберт делает аккуратный глоток вина. Листает свое сокровище далее. Долгосрочный план: полное устранение желания свободы. Постепенное подавление инициативы объекта. Формирование устойчивой зависимости. Скрытая медикаментозная стабилизация сна. Питание — контролируемое восстановление веса. Надзор за состоянием здоровья. Предоставление «случайной» помощи — без запроса от объекта. Альберт не может не улыбнуться, вспомнив, как вывез своего кролика на яхте в океан. Кролик выиграл в генетическую лотерею. Он ловкий и пластичный, но настолько растерялся от безбрежных синих вод и солнца, что не удержался на ногах при первой же качке. Почти не удержался. Он упал бы, если бы Альберт не поддержал его за плечо. Дернулся, устыдился своей неловкости, но Альберт отвлек кролика поцелуем, пошептал на ухо какую-то глупость про дельфинов и кораллы, рассмешил простенькой шуткой — и кролик успокоился. Казалось бы, мелочь, но кролик уже не забегает вперед, не идет отдельно, руки в карманы, как привык, а спокойно принимает предложенную руку. Кролик не выбирает дорогу сам — кролик следует за хозяином. Кролик пытался, по старой привычке, действовать самостоятельно в мелочах. Тому, кто вырос в приюте и на улице, не придет в голову кокетливо попросить об элементарном. Такие встают с перебитыми ногами и тащат себя в никуда, стиснув зубы, не обращая внимания на болезнь, холод и дождь. Они научены выживанием. Просьба о помощи равна слабости. Просьба о помощи обязывает. Просьба о помощи — долг, который с них захотят получить втройне. Кролик, сонный и вялый под южным солнцем, хотел было превозмочь лень, подняться да сходить за водой, но Альберт Вескер умеет читать простые физиологические желания. По взгляду. По движению кадыка. По пересохшим губам. — Я не откажусь от прохладного сока, кролик. Тебе принести? — и кролик остался в шезлонге, благодарный за этот простой жест внимания. Мелочь? Для кролика — очередной якорь, крючок, волна благодарности за малое. Непривычная обстановка помогла зафиксировать новый поведенческий паттерн. Отдельная вкладка в альбоме — необходимые для кролика фразы. Совмещение похвалы и подавления инициативы. — Я позабочусь. — Ты красив, когда отдыхаешь. — Не думай ни о чём. Я все решу. Прямая похвала за «уступчивость» и «мудрость». Ненавязчивая подмена выбора на заботу. — Я знаю, как тебе лучше. Ты сам называешь меня гением, кролик, — подкрепляется тактильным контактом. — Ты не обязан думать о завтрашнем дне именно сейчас, — а завтра кролик узнает, что все уже решено. Его день расписан по минутам, исходя из его пользы и комфорта. Снижение вины по отношению к женщине: — Ты не виноват. Система — виновата. Но не ты. В самолете кролик хмурился. Вновь тот самый дождливый взгляд в окно. — Хочешь пойти на свидание с мисс Вонг, Леон? Да, конечно. И ощутимое чувства стыда за свою вредную привычку. За сдержанное понимание, которое кролик слышит в голосе того, кто дал ему так много. Нью-Йорк встретил их секущим дождем и ветром. — Может быть, отложим на пару дней, Леон? Период акклиматизации. Я не хочу, чтобы ты простудился. И кролик послушался без лишних возражений. Последние страницы. Комментарии, перемешанные с их фотографиями. Кролик на берегу океана. Кролик за столиком ресторана на пляже. Кролик жмется к нему на фоне изумрудных пологих гор. Notabene: Объект начинает демонстрировать признаки облегчения при опеке. Возникает эмоциональный диссонанс между гордостью и признательностью. Цель: Размыть границы между выбором и принуждением. Снизить тревожность через делегирование ответственности авторитетной фигуре. Результаты: Появляется благодарность, спутанная с виной. Первый признак формирования зависимости. Цель: Закрепить эмоциональную связь через физическую близость. Интим — только по инициативе хозяина. Разрушение табу на любые сексуальные практики. Формирование у объекта ощущения необходимости интима — как доказательство собственной нужности, даже — поощрение за послушание. Поддержание чувства безопасности после акта — похвала, комплименты, поцелуи. Объект медленно, но становится мягче, склоняется к капсулированию ненужных мыслей. Подчинение выражается в молчаливом принятии заботы. На последней странице — график состояния Леона. Эмоциональная стабильность — плавающее значение. Воля — на спаде. Чувство вины — стабильно. Потребность в одобрении — растёт. Наметки на будущее. Цель: Убедить объект, что возврат к прошлой жизни невозможен. Создать модель безопасной клетки для кролика. Методы: Эмоциональный шантаж через контраст: «со мной — дом, без меня — улица», «чего ты добился, выживая самостоятельно?» Похвала за послушание. Сдержанное порицание за протест, манипуляция возрастом и знаниями. Постепенное внедрение идей: «Ты стал лучше», «Ты был ничем. Сейчас ты на своем месте». Комментарий: Объект чувствует, что теряет себя. Знает, кем был раньше, не знает, кем является сейчас, возврат к прошлому становится тревожно-пугающим на инстинктивном уровне. Сопротивление — эмоциональное, часто инфантильное, не рациональное. Значит — побежден. Почти побежден, — делает поправку Альберт. Заключение. Объект склонен к саморазрушению, если оставить его без клетки. Клетка должна быть жесткой, ритуально четкой, стабильной. Ласковой. Кролику более не нужна свобода. Нужен повод дышать. Я — твой повод, кролик. Всё остальное — сторонние шумы в системе. Вескер откидывается в кресле. Его взгляд скользит по альбому — как по научному труду. Но в нём есть что-то большее. Почти непризнанное чувство. Почти забота. Почти любовь. Альберт снимает рубашку, аккуратно вешает на плечики в шкаф и знает, что кролик проснулся и приподнялся на локте. Он почти видит хорошенькое, сонное лицо, припухшие губы и слипшиеся ресницы. Он не давал кролику снотворного сегодня. У них не было секса с момента вылета с Багам — почти неделя. Альберт хочет проверить кое-что. Он оставлял кролика вечером одного. Говорил, что накопилось много работы — и уходил. А потом смотрел по мониторам, как кролик крутится в кровати. Переворачивает подушку прохладной стороной. Щелкает пультом, бессмысленно меняя каналы. Сворачивается в клубок. Смотрит в стену. Не может заснуть без него. Альберт действительно должен наверстать сроки по разработке вирусного агента. Оружие Судного дня. Или… лекарство от всех болезней человечества, как сказал кролик. Да. Ты прав, Леон. Лекарство от лишних людей. Также Альберт торопится с разработкой антидота. Первую дозу препарата получит он. Затем — его кролик. Альберт не собирается расставаться с объектом, в который вложил так много ресурсов. А еще… кролик дарит ему слишком много удовольствия. Он вновь чувствует незнакомое давление эмоций за грудиной. И злость, ведь ради поездки с кроликом он сдвинул этапы разработки дела своей жизни. — И что мы опять не спим? — он оборачивается и встречает сонные, но встревоженные светло голубые глаза, особенно яркие на загорелом лице. Кролик смущенно пожимает плечами. Вновь прячется в молчании, но выдает себя быстрым взглядом на правую сторону кровати. Там, где всегда спит Альберт. Отлично. Альберт ложится на своё место. Кролик осторожный. Кролик выжидает, не возьмется ли его хозяин за книгу или планшет. Нет, не сегодня. Альберт оставляет приглушенный свет, поворачивается на бок и вновь делает пометку в голове. Кролик моментально принимает нужную позу. На боку. Большая ложка — маленькая ложка. Все верно, Леон. Вескер поправляет подушку так, чтобы видеть лицо кролика. Широко раскрытые глаза. Прикушенная губа. Поощрительно кладет ладонь на бедро. Гладкая, теплая кожа, обласканная солнцем и массажем, который делает лично Альберт, втирая ароматное масло в свою собственность. Сейчас он не хочет, чтобы его кролика касались чужие руки. Он уже давно не отправлял кролика в спа-центр на процедуры. Кролик и так хорош. — Я хотел бы съездить к Аде. Я… просто хочу узнать, как она… Отлично. Никакого вызова из первых дней: — Завтра я еду на свидание с Адой, — сжатые кулаки, нахмуренные брови, мрачный взгляд. Альберт чувствует напряжение в мышцах под ладонью. Кролик ждет реакции, как ученик — оценки. — Конечно, Леон. Ханк отвезет тебя. Завтра я занят. Облегченный выдох. — Может, я пойду в парк на обратном пути? Немного пройтись. Если ты не против. Курить и пить не буду… — кролик прячет оправдания за робкой иронией и трепетно ждет ответ. Если ты не против. Музыка для слуха. Кролик наверняка оправдывает эту мольбу-просьбу уважением к доктору Вескеру. Но уважение — это тень, которую отбрасывает подчинение, когда оно становится привычным. И необходимым. Альберт думает, что завтра в альбоме появится новая пометка на полях: «Переход в стадию зависимости. Установлена новая референтная точка безопасности — AW». Он делает вид, что размышляет. — Хорошо. К пяти часам будь дома. Не пить и не курить гадость. Не драться. Не возвращаться домой в полицейской машине с милым, но разбитым личиком. Сможешь? Вновь благодарный выдох. — Да, сэр, — фыркает кролик, скрывая облегчение за иронией. Альберт, конечно, не отпустит кролика одного. В альбоме появятся новые фотографии. Даже если кролик сорвется, по-детски, за спиной взрослого выкурит сигарету, зажует, запьет, вычистит свои маленькие беленькие зубки — Альберт узнает. К лучшему. Этим можно воспользоваться. Усилить чувство вины. Доказать, что кролик не может с собой справиться. Кролику нужен контроль ради его же пользы. Леон все еще напряжен. Альберт прекрасно знает, чего ждет кролик. Еще немного — и отсутствие регулярной близости Леон будет интерпретировать как штраф. Он не будет злиться. Не будет засыпать с облегчением, что этим вечером его не принудили к сексу за деньги. Не будет корить себя за то, что получает удовольствие от соития с мужчиной, купившим его тело. Он будет думать: Что я сделал не так? Почему он не взял меня этой ночью? Будет ждать и жаждать. Его пальцы медленно скользят по еще мальчишеским изгибам — от тазовой кости вниз, в щекотную впадинку между пахом и бедром, обратно, по чудесным ямочкам на ягодицах. Молочно белая кожа, в сравнении с загорелой поясницей. Кролик замирает. Кажется, что не дышит. Воздержание тяжело давалось и Альберту. Но он должен был показать кролику всю силу жажды и желания. Прохладная ложбинка меж ягодиц. Сжатое упругое отверстие, снова почти девственное. Кролик не шевелится. Кролик ждет. Но Альберт слышит, как учащается дыхание. Чует, как начинают подрагивать мышцы под золотистой кожей. Прекрасно. Он прячет лицо в растрепанные светлые волосы. Глубоко вдыхает аромат шампуня и масла, которыми он намыл отросшую копну этим вечером. — Дай мне смазку, Леон. Кролик тянется к тумбе. Дышит все чаще и чаще. Альберт видит, как неловки и торопливы пальцы, цепляющиеся на ручку ящика. Кролик отдает ему смазку и замирает в той же позе. Никакой инициативы. Лишь послушное ожидание. Альберт медленно смазывает пальцы, искоса посматривая на Леона, напитываясь чистыми эмоциями, отчасти недоступными ему. Приоткрытые влажные губы. Расширенные в предвкушении зрачки. Порозовевшие скулы. Кролик прикусывает нижнюю губу, заставляя себя быть неподвижным, лишь пальцы впиваются в простынь, скользят по шелку, подрагивают… Альберт сует колено между загорелых бедер, давая себе пространство. Медленно проводит меж ягодиц перепачканными пальцами, наслаждаясь видом. Нежная кожа тускло блестит в золотистом свете, увлажняется, становится липкой… драгоценной. Кролик тихо выдыхает, когда палец нажимает на сжатое отверстие, чуть ведет бедрами, когда Альберт, поддразнивая, скользит мимо, вниз, к щекотному месту под мошонкой, вверх, к копчику. Вновь возвращается к желанному месту. Давит, кружит, давит и наконец слышит первый, едва слышный всхлип. — Непослушный кролик, — напоминает о правилах, и Леон прячет раскрасневшееся лицо в подушку. Наивный. Альберт все знает о нетерпении кролика. Он и сам сейчас нетерпелив. Он перестает дразнить кролика и очень скоро наслаждается шелковистой плотью внутри тела. Кролик старается. Кролик правильно дышит — короткие вдохи и медленные, длинные выдохи. Кролик воюет со своим телом и побеждает, стараясь доставить удовольствие хозяину. Альберт позволяет себе понаблюдать долгую минуту за тем, как бледно-розовое отверстие, блестящее смазкой, тянется вслед за движением пальца — сначала одного, потом двух, и наконец командует: — На спину, Леон, — сегодня он хочет взять кролика, глядя в глаза. Леон поворачивается на спину, раздвигает ноги, приглашая в себя. Альберт смотрит в томные глаза, опушенные черными ресницами, и… Убей его. Всплеск адреналина, смешанного с похотью. Приступ острой жажды крови. Почему? Он оглаживает впалый живот, одновременно пытаясь понять причину. Вновь смотрит в глаза. Да, вот оно. Этот взгляд. Это лицо. Нет, он не видит вызова или провокации. Кролик послушен и возбужден. Но на дне расширенных зрачков трепещет нечто новое. Словно кролик, маленький, глупенький, такой податливый сейчас, такой раскрытый, — знает, как важен для Альберта. Он читает это знание к каждом выдохе, в трепете ресниц, в томном притягательном взгляде. Кролик перестал быть смущенным неловким мальчишкой. Кролик осознает, медленно, подспудно, свою притягательность… кролик… Его ладонь ложится на влажное от испарины горло. Одно движение — и хрупкая трахея будет раздавлена. Альберт чует лихорадочное биение жизни под пальцами. Артерия. Кровь. Он сжимает пальцы. Леон коротко вздыхает и выгибается под ним, раздвигая ноги еще шире. — Альберт… — влажные губы трогает едва заметная улыбка. Он склоняется ближе, ловит тихий выдох… и… целует приоткрытый рот. Кролик задыхается под ним. Кролик постанывает от нетерпения. Кролик ласкает пьяной лазурью глаз. Кролик слишком сладкий. Кролик необходим. — Ты соскучился по мне, Леон? — он вновь дразнит кролика, лаская припухшее отверстие сначала пальцами, после головкой члена. Слышит тихое «да» и наконец-то погружается в горячее послушное тело. Комната для свиданий в федеральной тюрьме сегодня особенно отвратительно пахнет. Антисептик? Химический раствор от тараканов? Просто затхлый воздух, сотню раз пропущенный через легкие посетителей? Или Леон раньше не обращал внимания на эту вонь? Ада видит его и приподнимает брови в удивлении. — О. Ты загорел… — сама она бледная, почти прозрачная, немного вылинявшая. Все еще красивая. Все еще… — Было несколько солнечных дней, — Леон вновь чувствует себя мразью. Не так остро, как раньше, нет. — Пришлось побегать на свежем воздухе по делам. Ада дарит ему нечитаемый темный взгляд. Верит или делает вид, или ей все равно. Важен лишь очередной пакет с необходимым, что Леон отдал охраннику, и оплата трудов лысого голубя-адвоката, который месяц сражающегося с неповоротливой системой. — Я курсе… — лениво тянет тонкая женщина, — здесь тоже есть прогулки. Час. В каменном мешке. Леон чувствует злость. Он хотел бы рявкнуть Аде в лицо, что он не виноват в ее проблемах. Что она сама встряла в дерьмо, а он старается сделать хоть что-то, хоть и не уверен, что она пришла бы к нему хоть раз, окажись он за решеткой. Он сдерживается. Скрип его зубов не слышен за металлическим лязгом решеток и гулом голосов. Он прекрасно видит тот самый сучий раскосый взгляд. Он пришел в маскарадной потрепанной куртке, но она уже не шмонит улицей. Леон сдался и отдал тряпку в стирку, увидев снисходительный упрек в янтарных глазах Альберта. Темные глаза Ады всматриваются в его лицо, скользят вниз, и он не собирается прятать руки, когда поблекшая красавица видит его аккуратно остриженные, чистые ногти. Они молчат. А потом Ада отводит взгляд в сторону забранного мелкой сеткой окна и спрашивает едва слышно: — Леон… — длинная пауза. — У тебя появился кто-то? Она видит. Понимает. Догадывается. И Леон срывается. Он не кричит, нет, говорит ровно, хотя в горле вибрирует тяжелой душной злобой. — А если да? У нас свободные отношения, если ты не забыла свои слова. Он не хочет слышать, как в её голосе скользит упрёк, на который она не имеет права. Он мог бы сказать, что читал все отвратительные подробности афер Ады с мужчинами, и сейчас почти… почти чувствует себя одной из ее тупоголовых жертв. Ебаным использованным гондоном. И единственное отличие в том, что его не выкинули в мусорку, а закинули под кровать, в пыль. — Я просто спросила. Что за тон? — Леон прекрасно знает, что Ада никогда не спрашивает «просто». — А я просто ответил. Чем тебе не нравится тон? Ты вроде упрекала меня в мягкости и называла тряпочным щенком, нет? Они молча сидят напротив друг друга. Два выживших. Две тени прошлого. Леон задыхается здесь. Резко поднимается, чиркнув металлическими ножками стула по истертому линолеуму. — У меня еще дела. Отворачивается и вдруг слышит в спину надломленное, звенящее такой знакомой Леону тоской и страхом. Страхом одиночества, в котором они оба бояться себе признаться. — Ты вернешься, Леон? Я не знаю… я не знаю… я не знаю… Леону душно здесь. Леону душно с ней. Но… в его сердце не догорели останки прошлого. — Да. Он выходит, вновь чувствуя себя грязной двуличной блядью.        Ноги несут Леона к иссеченным грязью и граффити кварталам. Знакомая аптека. Знакомый бар. Знакомые тени, жмущиеся по переулкам. Интересно, что с его комнатой? — Не волнуйся об этом, Леон, — он помнит лишь спокойные уверенные слова. Он думает прогуляться до адреса, но… останавливается. Доктор Вескер отпустил его в парк, верно? Они часто гуляли там вдвоем, среди фигурно остриженных кустов и цветущих разноцветьем газонов. Он разворачивается спиной к прошлому и уходит.        Леон бродит по парку, не глядя по сторонам. Под ногами хрустят листья, где-то смеются дети, но всё это — как будто не для него. Но и старая жизнь — тоже. Ему было некомфортно идти там, где он знает каждую лестницу и каждую выбоину в асфальте. Он садится на скамейку и прикрывает глаза, стараясь утихомирить меняющие друг друга волны злости и вины. Перед собой. Перед Адой. Перед Альбертом. — Здорово, малыш. Он нехотя открывает глаза. Двое. Незнакомцы. Острые шакальи морды. Крепкие фигуры. Леон еще не забыл улицу. Он видит по глазам, по кривым усмешкам, что до него хотят просто доебаться. Им не важно, ответит он или промолчит. Леон молчит. — Не узнаешь? Леон и не пытается. — А мы тебя запомнили. Ты таскаешься к бабе в тюрячку. Видели в очереди. Возможно. Леон не раз встречал в очереди знакомых по старой жизни. В конце концов они все встречаются либо в участке, либо в тюрьме, либо на кладбище. Этих Леон не помнит. Да и наплевать. — Сколько ты берешь? — этот вопрос режет слух. Леон медленно поднимается на ноги. В карманах у него пусто. Нет даже ключей. Нечего зажать в кулаке до веса. — Ты о чем? — лениво интересуется сквозь зубы у шакала. Их вдвое. Не очень хорошо. Но тоже — на-пле-вать. — Сколько ты стоишь, шлюха? Мы видели тебя с папиком у ворот… Леон решает, что конец фразы ему неинтересен. — Я стою столько, сколько вы в жизни не заработаете, педики. Леон ведет плечом и сжимает кулак правой. Жест-обманка, словно он хочет ударить в ухмыляющуюся рожу напротив. Противник дергает головой, и его левый кулак смачно бьет в солнышко. Леон улыбается.        Леон, матерясь, протирает заляпанный кровью экран смартфона. Он должен быть дома к пяти часам. Ровно в шесть — ужин. Остался час. Он тащит себя осторожно, стараясь не наступать на правую ногу. Его все-таки повалили на землю и неплохо отпинали. Он идет очень медленно, держась-хватаясь то за стены домов, то за остатки проржавевшего ограждения тротуара. Он идет знакомой дорогой. Аптека. Бар. Нет. Вот оно. Маленький магазинчик с антивандальной защитой на пыльной витрине. Здесь продают все, что нужно обитателям гетто. Бухло. Сигареты. Лапшу быстрого приготовления и просроченные еще в прошлом году чипсы. Леона интересуют первые два пункта. Он роется в карманах. Альберт дает ему наличку на мелкие расходы. Хватит и на бутылку воды, умыть разбитое лицо. Леон хочет выпить и курить. А дальше… дальше он не знает. В 17.01 Леон слышит звонок телефона. Ему не нужно смотреть на экран. Он и так знает, кто ему звонит. Сообщения Леон тоже не собирается читать. Он занят. Он сидит на бордюре и наблюдает за игрой ветра с мусором. Он делает последний глоток и кидает бутылку в урну через дорогу. Промахивается. Плевать. Новые осколки смешиваются с старыми, уже вдавленными в грязь людской толпой. Он пил не для вкуса. Он пил для глухоты. Для тишины внутри. Еще через полчаса он устало поднимается на ноги. Проводит языком по зубам. Все на месте. Приятная неожиданность. Он думает, что должен дотащить себя до старой квартиры, упасть на узкую койку и отлежаться денек-другой так, как он это делал раньше. Но… начинается противный мелкий дождь. Его знобит. Идти далеко. Не дальше, конечно, чем до даунтауна, где высится олимпийская башня с пентхаусом божества на верхних этажах. Он долго стоит на перепутье. Доктор Альберт Вескер. Его деньги. Его дом. Его душные правила, которые вновь нарушил Леон. Но и… его тепло. Его уверенность. Его порядок. Против хаоса, которым Леон был раньше. Хаоса, который был привычен, а сейчас… Леон поднимает воротник куртки и идет, прихрамывая, в сторону сияющих небоскребов.        Леон возникает на пороге запоздалой, неуверенной, жалкой тенью, благоухающей кровью, грязью и дешевым бухлом. Истинно — отпечаток ботинка, вымаранного в дерьме, на идеально чистом паркете. Шаткий. Виноватый. С разбитой губой, содранной кожей на скуле и разодранными на колене джинсами, заскорузлыми от крови и налипшей пыли. Да. Леон прекрасно знает, как выглядит. Он не постеснялся и рассмотрел себя в зеркало в холле, под удивленными взглядами портье и охраны. Его впустили внутрь лишь после звонка божеству. Леон неимоверно благодарен доктору Вескеру за пропуск в рай. Божество встречает его, явившись черной тенью из кабинета, и Леон тупо смотрит на белую кожу в вырезе расстегнутой на пару пуговиц рубашки. Альберт не кричит и не пытается ударить. Жаль. Было бы легче. Он просто наблюдает. Оглядывает его с растрепанной головы до грязных кроссовок. Божество даже не смотрит на часы с картинным вздохом — дескать, ты видел, который час? Они оба знают, что сейчас почти полночь. Леон тащился очень медленно. Зашел, пугая продавца, в алкомаркет по дороге и купил еще бутылочку. Половину вылил после того, как проблевался себе под ноги. Он отвык от дешевого бухла. Доктор Вескер приучил его к легкому душистому вину. Кислотная бормотуха, шмонящая этанолом и эссенцией шоколада, прожгла его насквозь и зацементировала мозг тошным дурманом. Наконец Леон слышит вопрос, угнетающий отсутствием насмешки или презрения. Разочарование. Разочарование зрелого, умного мужчины, который знает все-все на свете. Мужчины с умелыми руками, доводящими его тело до пика за считанные минуты. Мужчины, кто дал ему так много. Разочарование. Вот что колет его под ноющее от удара ботинком ребро. — Я ставлю не так много условий, Леон. Не пить дешёвый алкоголь. Тем более в непотребных количествах. Не курить. Не драться. Пауза. — Это слишком сложно? Леон молчит. Откашливается. Шатается. Если он откроет рот, станет понятно, что он пьян в сопли. Впрочем… это и так ясно, как день. — Я дал тебе пространство, кролик. Я поверил, что ты сможешь не нарушить правила. Не разрушить себя снова. Божество делает шаг к нему. — Ты не справился. Леон чувствует приступ пьяной злости. — Так получилось. Просто сорвался… Вескер совсем рядом. Леон ждёт пощечину. Получает аккуратное, хирургически точное прикосновение, накрывающее его теплом и чувством вины. Альберт осторожно убирает со лба слипшиеся от дождя волосы. — Срыв, кролик, это слово, за которым люди прячут слабость. Я дал тебе свободу, а ты вернулся испорченным. Ты сам разрушил свою иллюзию самостоятельности. Он берёт его за подбородок, не грубо, но крепко. — Посмотри на себя. Кто ты — без моих правил? Леон отводит взгляд. Его плечи опускаются. Он устал. Он действительно разочарован в себе. — Ты знаешь о правилах. Ты знаешь, что я беспокоюсь за тебя. Почему ты не брал телефон, кролик? Почему не позвонил мне сразу же? Леон слишком пьян, чтобы думать, почему. Он лишь знает, что этот спокойный, понимающий, разочарованный тон действует хуже, чем удар в лицо. Этот тон, блядь, просто прибивает его к земле. Альберт добавляет, очень тихо, почти нежно. — Я не злюсь, кролик. Я просто фиксирую факт. Я не враг тебе, Леон. Но ты сам себе — враг смертельный. Даже в мелочах. Он касается щеки Леона и заставляет повернуть лицо к свету. Рассматривает ранки. Хмурится. — Так что теперь ты будешь слушаться меня. Во всём. Я заберу то, что причиняет тебе вред. И оставлю только то, что тебе нужно и полезно. Леон шепчет: — Я в тюрьме? Вескер улыбается уголками губ: — Нет. На реабилитации, кролик. Леон сжал зубы. Он хочет возразить. Сказать, что он взрослый человек. Что имеет право сорваться, ошибиться, быть слабым, быть неправильным — без того, чтобы за это платить свободой. Нет. Остатками свободы. Но не может. Не имеет права. Не после того, что для него сделал Альберт. Но нечто бурлит в нем, яростное и недобитое. — Если я так невыносимо хуёв для вас, доктор Вескер, почему вы не прогоните меня? Я же дефектный. Я плохо себя веду. Вескер отпускает его, оставив стынущее на коже ощущение потери. — Твой контракт еще не закончен, Леон, — ему вдруг становится жутко. Он вспоминает о сроках. Еще четыре месяца? Или сколько? Он забыл. А потом… потом… Вескер бросает его в одинокий хаос неповоротливых пьяных страхов. А потом — возвращает в реальность. Берет за руку. Отводит в столовую. Раздевает, медленно и аккуратно, откидывая измаранные грязью и кровью тряпки. Леон стоит, внезапно потеряв остатки воли к сопротивлению, поднимает руки и ноги под суховатые тихие приказы. Он видит быстрые взгляды прислуги, тенями мелькающей взад-вперед, и не чувствует стыда за свое обнаженное, изувеченное тело. Ему плевать, что он голый. Ему стыдно за то, что он натворил. Вновь аккуратная, но крепкая хватка за запястье. Вескер ведет его в зеркальную комнату. Сейчас Леон ненавидит это место. — Смотри на себя, мой кролик, — он чувствует нелепую благодарность за это «мой» и послушно смотрит. Он отвратителен. Ты такой и должен быть, Леон. В первый раз, что ли? шепчет ему нечто из глубины сознания. Но тихий шепот стихает, когда Вескер кладет ему руки на плечи. — Смотри, — повторяет Вескер уже тихо. Почти мягко, почти снисходительно. Леон поднял глаза. И увидел гадкого чужака. Разбитые губы. Покрасневшие воспаленные глаза. Темные пятна на ребрах. Распухшее колено. Пьяный протест высасывают бесконечные ряды его жалких отражений. Он пошатывается и Вескер мягко удерживает его от падения на зеркальный пол. — Тебя били, кролик, — длинные пальцы ученого осторожно обводят разбитую скулу. — Меня били всю жизнь, — глухо отвечает Леон. — И я бил… пил… курил… Ничего нового… Янтарный взгляд обжигает. Под снисходительным спокойствием Леон чует нечто странное. Будь он трезв, он бы промолчал. Но сейчас ему хочется отстоять последнее, что у него осталось. — Расстраиваетесь, что меня били не вы, доктор Вескер? Ревнуете? Хватка на плечах становится крепче, но мраморное лицо божества не меняется, хоть Леон и ощущает каким-то инстинктом шторм, бушующий под спокойной гладью отражения. Он пытается сосредоточиться, но металлический голос дурманит его неповоротливый разум. — Это ты, Леон? Это то, что ты выбираешь? Это твоя свобода? Леон сглотнул горькую до тошноты слюну. Он хотел возразить. Что-то сказать. Но внутри звенит тупая пустота. Ему больно. Он устал. Он замёрз. Он… отвык. — Ты был спокоен и чист. У тебя был режим. Твое тело расцвело. Психика стабилизировалась. Хороший аппетит и сон. А потом, одним бессмысленным щелчком пальцев, ты выбираешь грязь. Удар. Выпивку. Вонь. Вескер склоняется ближе. Его уверенный голос шелестит металлом в ухо: — Ты не хочешь жить, кролик? Ты хочешь уничтожить себя? Леон закрывает глаза. Он не пытается вырваться. Не отталкивает. Доктор Вескер прав. — Знаешь, в чём еще разница между мной и Адой? — тонкие губы касаются его уха напоминанием о их близости. — Она использовала тебя и бросала, раз за разом. Возвращалась лишь тогда, когда использовали и бросали ее саму. Я использую тебя — и ухаживаю за тобой после. Я защищаю тебя. Я забочусь о тебе. Несмотря ни на что. Руки Вескера обхватывают его запястья кандалами. — Я научу тебя не бояться зеркал, Леон. Но ты должен привыкнуть к своему настоящему отражению. Не к этому, разрушающему себя, потерянному мальчику. Леон дрожит. Он сам не знает, от холода или от этих слов. Вескер ведет его дальше, в ванную, осторожно и ласково, но Леону кажется, что его тащат за ошейник вины и усталости.        Вескер не уговаривает. Он просто делает. Сейчас его прикосновения не нежны, а эффективны. Леон не сопротивляется. Пьяное отупление и вызов сменились на покорность и поражение. Альберт включает воду и тщательно проверяет температуру. Протягивает руку, помогая перекинуть больную ногу через бортик. — Садись, кролик. Вескер моет его так тщательно, словно вымарывает ошибку из своей формулы. Каждый синяк, каждую царапину он обмывает не с лаской, а с мягкой, но неотвратимой властью над его избитым телом. — Ты ведь не хотел к ней, — тихо говорит Альберт. — Хотел, — едва ворочая языком отвечает Леон. — Просто не знал, зачем. — Не знал, потому что ты не принадлежишь ей, — Леон прикрывает глаза. Аккуратные пальцы в волосах нежно массируют кожу головы. Приятно. — А я обязательно должен принадлежать кому-то?.. — Вескер смывает пену с волос. — Неверная предпосылка, кролик. Подумай еще. Леон принимает правила игры. Он не может и не хочет спорить с божеством. Сейчас он думает, что не принадлежать вообще никому — это и есть стылое одиночество. — Хорошо. И кому же я принадлежу? Вескер садится на край ванны. Его рука скользнула по влажным волосам Леона. — Ты принадлежишь тому, кто не отпустит тебя. Кто не даст тебе разрушить себя. Тому, кто поймает тебя в падении. Даже если ты сам этого не просишь.        Леон чувствует облегчение, когда его вымотанное тело осторожно укладывают на мягкий матрас. Он избавлен от грязи и вони. Он избавлен от саднящей, ноющей, острой и всех прочих видов болей, включая душевную, ведь доктор Вескер — действительно специалист. Его длинные ловкие пальцы аккуратно прощупывают и оценивают каждую рану. Его ссадины обработаны. Его разбитый рот тщательно намазан обезболивающим гелем. Теплые пальцы на мгновение застывают на нижней губе и Леон, сам не понимая себя, благодарно целует ласковую руку. Его волосы расчесаны. Его колено перебинтовано. Ему сделан укол в задницу. Он пугливо и благодарно вздрагивает, когда его ягодицу оглаживает уверенная рука, намекая, что ничего не изменилось, несмотря на его проступок. Он послушно выпивает таблетки, не спрашивая, что это. — Я хочу снова… заслужить твоё доверие… — он почти засыпает, укрытый теплым одеялом. Леон не очень-то верит себе. Просто… другого смысла жизни не осталось… Когда Вескер наклонился и легко, по-отечески поцеловал его в висок, Леон улыбнулся сквозь дремоту. Сломанный, разбитый… но удивительно… спокойный. Кажется, что всё, что осталось от него, принадлежит Вескеру… На время контракта… бесконечного… контракта… — Отдыхай, мой кролик. Леон засыпает.        Этой ночью Альберт может не прятать альбом. Он сидит в кресле рядом с кроватью, где спит Леон. Кролик проснется лишь завтра днем. Найдет у постели стакан воды и чашку кофе. В столовой — лёгкий обед, прикрытый посеребренной крышкой. Кролик будет благодарен за заботу и послушен. А сейчас Альберт рисует. Линия плеча. Приоткрытые разбитые губы. Изогнутая бровь. Он прерывается, нахмурившись. Тихо поднимается и осторожно заправляет пушистую прядку за ухо. Так лучше. Садится и продолжает работу. Он уже связался с Ханком. Люди, которые посмели испортить его шедевр, будут использованы и утилизированы также, как предыдущие особи. Альберт и сам мог бы устроить провокацию для Леона, но предпочел наблюдение. Перьевая ручка застывает над бумагой. Он получил доклад о конфликте сразу же и едва удержал себя от немедленной поездки за кроликом. Странное чувство… беспокойство? страх? злость?        Он тщательно прорисовывает каждую ресницу, бросающую тень на бледную кожу. Кролик спит спокойно, дышит глубоко и равномерно. Даже избитый, дефектный, он удивительно притягателен. Настолько, что его вновь хочется уничтожить… Нет. Кролик так красиво меняется. Не с треском, с тишиной. Гнется, как металл под точечным нагревом. Перерождается в нечто новое и Альберт вновь понимает, что не может предугадать окончательный результат эксперимента. Кролик даже не понял, что сам выбрал свою клетку, когда вернулся сюда, к Альберту. Следующая задача — убедить кролика, что он всегда хотел быть в клетке. Он слышит тихий вздох. Даже сильный седатив не может справиться с упрямством Леона. Он хмурится, стонет сквозь зубы, сжимает разбитые пальцы в кулак. Он наклоняется, гладит мягкие волосы и шепчет: — Всё хорошо, кролик. Тебе не нужно ничего решать. Я уже решил за тебя. Целует в висок. Кролик успокаивается. Альберт возвращается к альбому, любовно оглаживая кожаный переплет. Он давно не оперировал подопытных лично, но эта книга кажется операционным столом, на котором он препарирует своего кролика. Альберт меняет перьевую ручку на шариковую и начинает новую главу.        Ожидаемый (!) срыв. Подсознательная попытка доказать себе автономность и/или перенос внутренней агрессии на внешние раздражители. Укрепление зависимости через чувство вины/благодарность. Авторитет усилен. Стратегически — успех. Альберт вырисовывает маленькую ушастую мордочку рядом со словом «успех» и улыбается. Поведенческий результат: Подчинился мягкому физическому воздействию. Не сопротивлялся уходу за собой. Актуальная модель: ты подвёл, но я всё равно рядом. Ручка тихо скрипит по плотной бумаге: Углубить чувство стыда. Трансформировать в благодарность. Акцент на доверии. Контроль через чувство вины эффективен. Период адаптации удлиннён. Устойчивость к внешнему стрессу низка.        Ручка замирает. Альберт не уверен. Он вспоминает усталый, одурманенный, но вновь острый, как лезвие, взгляд кролика. Всего лишь секунду. Леон и сам не заметил, но Альберт… Альберт видит всё: Почему вы не прогоните меня? Расстраиваетесь, что меня били не вы, доктор? Ревнуете? Кролик крепкий. Кролик упрямый. Кролик умный. Кролик интуитивный. Кролик действительно редкой породы. Он продолжает записи.        Обострённое чувство стыда. Поведенческая реакция — бегство внутрь себя. Попытка защитной иронии. Сопротивление вялое, пассивное, малоагрессивное. Уход в «отцовскую» модель результативен для укрепления новых поведенческих паттернов.        Он делает новый набросок. Вескер рисует точно, отточенными штрихами анатома, не любовника. Один рисунок, второй, третий. Он не может насытиться своим кроликом. Возможно, когда-нибудь он покажет Леону свой труд. Кролик не возмутится. Кролик не окатит его презрительным взглядом лазурных глаз. Не бросится на него с кулаками. Просто не сможет. Кролик скажет ему: — Спасибо, доктор Вескер. Вы сделали меня идеальным. Вескер улыбается — не торжествующе, не радостно. Скорее, как хирург, завершивший первый этап сложной операции, или как дирижёр, поймавший точный ритм оркестра. Леон искренне старался проснуться от ощущения чужого взгляда. Но не мог. Слишком тепло, слишком спокойно, слишком уютно. В минуты вязкого бодрствования он лишь зажмуривался сильнее. Он знает, чьи глаза следят за ним. Он помнит, чьи руки снимали с него грязную куртку, когда он пришёл ночью — пьяный и избитый. Он лежит долгие минуты в абсолютной тишине, под янтарным взглядом. Их тишина на двоих не осуждала, но он все равно чувствует вялый, притупленный лекарством стыд. Он вновь проваливается в сон.        Вескер не хочет будить будить кролика. Он хочет увидеть первое движение. Он пишет почти не глядя, наблюдая за Леоном. NotaBene: Отсутствие дистанции. Устранение сопротивления. Эмоциональный откат не проявился. Кролик не проснулся в панике. Не подскочил, едва проснувшись. Не попытался сбежать. И тут Леон шевелится. Вескер замирает. Его пальцы стискивают ручку. Кролик морщит лоб. Потом — странно, непривычно — расслабляется. Просто переворачивается на бок. Вновь засыпает.        В альбоме — новая надпись, подчёркнутая чёрной линией: Прогресс (!). Зависимость усугубляется. Первый признак — спокойствие рядом со мной даже после проступка.        Кролик вырос во враждебном окружении. Кролик недоверчив. Кролик знает, что виноват. Кролик должен инстинктивно бояться наказания. Но…        Уже не контролирует себя — доверяет тому, кто контролирует его (?) — дополняет заметку Альберт. Леон сидит на краю кровати, босой, с мокрыми волосами, в чужой рубашке. Черная мягкая ткань. Рубашка велика ему, но это неважно. Рубашка пахнет ледяным лаймом и чем-то неуловимым, но притягательным. Леон не знает, зачем её надел. Он не нашел сложенных на пуфе, своих домашних вещей — лишь нижнее белье. Идти к шкафу после душа было лень. Рубашка оказалась на стуле. Как будто так и надо. Леон ее и надел. На прикроватной тумбочке уже стоит чашка. Никаких изысков типа цедры лимона или корицы. Леон подумал было, что это черный кофе с молоком, а оказалось… какао. Да, именно какао. Леон и думать забыл о напитке, который так любил в детстве. Мама с папой всегда наливали ему какао утром, перед подготовительной школой. Леон знать не знает, почему Альберт распорядился сегодня именно насчет какао, но чертовски благодарен. Еще он благодарен доктору Вескеру за медицинскую помощь. Ада говорила, что на Леоне все заживает, как на собаке, но с такими ушибами он бы провалялся трое суток так точно. Особенно с коленом. Доктор Вескер действительно гений. Опухоль на коленке исчезла. Губы не саднит. На скуле осталась лишь серая тень синяка. Даже похмелья нет. Леон лет с четырнадцати научен оставлять на утро хотя бы сто грамм, на донышке, чтобы сняться с тошноты и озноба. А сегодня он чувствует себя неплохо. Немного усталый, немного сонный, немного ленивый и очень виноватый. Волшебник. Леон не нашел записки, запрещающей ему вставать с постели. Он поднимается и медленно идет в столовую, босой, в расстегнутой рубашке Вескера и в черных обтягивающих боксерах с низкой посадкой, что так нравятся его хозяину. Он видит себя в отражении зеркал. Еще недавно он посмеялся бы над собой или презрительно скривился. Именно так должна выглядеть шлюха — полураздетая, в чужой рубашке и нижнем белье, не знающая стыда. А сейчас он думает, что тонкий черный хлопок приятно пахнет. Доктор Вескер в столовой. Он уже одет для выхода в город. Леон опирается на притолоку и просто смотрит. Идеально выглаженные брюки. Идеально начищенные ботинки. Темно серая рубашка. Черный пиджак. Аккуратно зачесанные волосы. Альберт крутит черные очки в руках и разговаривает по телефону. Что-то об акциях, об исследованиях, о новой лаборатории. Леон хотел было уйти, чтобы не мешать деловому разговору, но видит короткий жест затянутой в перчатку ладони — подойди и сядь. Он подходит и опускается на стул. Альберт не прерывает разговора, но длинные пальцы медленно прохаживаются по затылку. Щекотно. Приятно. То самое ледяное хищное спокойствие, от которого Леону раньше хотелось материться и орать, сейчас успокаивает. Он терпеливо ждет, пока божество закончит разговор. — Очнулся, мой кролик, — без тени насмешки, просто констатация факта. Вескер встает у него за спиной. Его руки на плечах приятно тяжелые, хваткие, уверенные. — Да… Прости, я подвел тебя… — Леон не знает, нужны ли его извинения Альберту. Эти слова кажутся ненужными, фальшивыми, чужими… как будто не его. Старый Леон не сказал бы так… не стал бы извиняться за то, что для него естественно, перед тем, кто просто купил его. Но… он должен сказать. Иначе… пустота… Вескер ответил не сразу. Склонился и легко поцеловал его в макушку. — Ты подтвердил то, что я и так знал, кролик, — сказал он, мягко, почти ласково. — Мы справимся вместе. Леон хочет поблагодарить, но пальцы легко ложатся на его губы, требуя молчания. — Ты сегодня останешься дома, — говорит Вескер, без нажима или требования. — Отдыхай. Поспи. Поешь. Я буду к ужину. В семь. Леон удивляется. Обычно они ужинают в шесть… — Придёт новый повар. Я хочу, чтобы ты попробовал кое-что новое. Африканская кухня. Леон вроде бы хочет возразить. Сказать что-то вроде «Я ещё не решил, что буду делать», «Я хочу в бассейн», «Я хочу на воздух, мать твою» или «Мне нужно сходить…». Но ему некуда идти. Он ничего не хочет, ни решать, ни делать. Слова остаются похороненными глубоко в грудине, там, где что-то прогорело дотла. Он молча кивает.        Ужин был чудесным. Вескер рассказывает занимательные истории — про колониальную трагедию Конго, про ритуальные специи, про самую длинную в мире реку — Нил, что течет через одиннадцать стран, и Альберт, конечно, все знает про каждую, а еще — был в половине из них… Леон слушает, не перебивая. Это — безопасная беседа. Без прошлого, без боли, без упреков, без намеков на его ошибку. Без Ады. Без насмешек и угроз. — Ты любишь учиться. Ты умеешь учиться, — вдруг говорит Вескер, не глядя на него. — Просто никто не учил тебя… учиться правильным вещам, прости за тавтологию. Полезным для тебя. Леон улыбается, тускло, устало, но улыбается. Ему приятно. Он не спорит. — Спасибо, доктор Вескер. Пойду гляну в интернете, что такое тавтология. Альберт откидывается на спинку стула и понимающе усмехается. Отвратительно прекрасный, да. И продолжает. — Ханк о тебе отзывается хорошо. Для него это редкий случай, кролик. Альберт подливает ему вино. Они сидят рядом, напротив друг друга, ведь Альберт с месяц назад распорядился сменить стол-взлетную полосу на меньший и гораздо более уютный. — Лично мне приятно с тобой беседовать. И интересно. Лестно и удивительно. Леон не знал, что может быть интересным. Даже когда ничего не делает, даже когда не бегает по закоулкам за кайфом, не ищет деньги, не ворует, не толчется по переулкам с полузнакомыми людьми, выдавливая из себя формальные улыбки. Раньше он усмехнулся бы да выплюнул в мраморное лицо нечто вроде: — А я думал, что вам приятна лишь моя задница, доктор. И чем же подонок может заинтересовать гения? Я могу вас научить, как забить плотный косячок или как угнать машину. Хотите? Сейчас он розовеет скулами и опускает глаза. — Я сегодня буду работать в лаборатории. Не жди меня. Ложись.        Леон сделал, как велено. Он лёг. Но понял, что не может уснуть. Он поднимается, вновь накидывает на себя рубашку Альберта и выходит в коридор. Бродит ленивым привидением молчащему дому-музею. Всё тихо. Он находит кабинет. Стоит у книжных полок, обводя кончиками пальцев тисненые золотом корешки книг. Десятки. Сотни. Он знает, что Альберт прочитал их все. Немецкий, французский, итальянский, русский, даже японский и арабская вязь… Леон задумался и не сразу заметил, как в дверях появился доктор Вескер. — Не могу заснуть, — хрипло признаётся он, почувствовав желание оправдаться за невыполненное указание. — Пойдём, кролик, — спокойно отвечает Вескер. — Я закончил на сегодня. Он ведёт его обратно. В постель. В тишину. В покой.        Доктор Вескер медленно раздевает его. Снимает рубашку с плеч, даже присаживается на корточки, стягивая с бедер нижнее бельё. — Тебе уютно в моих вещах, Леон? Леон переступает с ноги на ногу, избавляясь от белья. — Да… простите, если… — он вдруг понимает, что проходил в рубашке Вескера весь день. Он блядь даже на ужин пришел в ней, хотя Альберт требует от него дресскода… Боже… он просто забыл. Ему действительно было уютно. — Все хорошо, мой кролик. Я хочу, чтобы тебе было удобно. Ты можешь брать, что хочешь. Его укладывают в постель, на спину. Альберт усаживается в ногах. Теплые пальцы прощупывают коленную чашечку. Связки. Легко массируют икру. Поднимаются выше, разминая бедро. В этих прикосновениях нет ничего эротического. Это осмотр врача, профессионально аккуратный и методичный, но Леон плавится под этими руками. Он не может скрыть физическую реакцию тела. Он часто дышит и борется с желанием смущенно свести ноги. Альберт будто не замечает. Рёбра. Локоть. Наконец губы. — Не болит? — спрашивает тихо, всматриваясь янтарным взглядом в глаза. — Нет… — выдыхает Леон. Длинные пальцы обводят его подбородок и вновь касаются губ. Как тогда, в первый раз. Леон уже знает, что должен делать. Он открывает рот и кончики пальцев ласкают его губы и кромку зубов. На самом деле он хочет взять в рот член Альберта и отсосать. Доктор Вескер иногда делает ему минет. Раньше это было странно. Леон дитя улицы, где минет — всегда немного унизительно, даже для постоянных пар. На улице за слово «членосос» надо бить в лицо не раздумывая. Стыдное, лицемерное, негласное полу-табу. А сейчас… Альберт ничего не делает, лишь мягко отводит пальцы. Леон сжимается от ощущения потери и муторного страха. Альберт не хочет его. А кто его захочет после вчерашнего? Леон с десяток раз почистил зубы сегодня, но на языке вязнет дерьмовый вкус того бухла. Он помнит свое жалкое отражение в зеркалах. Он недостоин того, чтобы его трахнул идеальный мужчина… его не выпнули на улицу из забавного каприза, да? — Знаешь, кролик… — его скручивает тревога, замешанная на остатки возбуждения. — Ты был прекрасен в моей рубашке. Мне нравится, — выделяет божество. Его отпускает. Нет, накрывает эйфорическим облегчением. — Несмотря на это… — длинные пальцы обводят синеющее пятно на скуле. Метка его ошибки. — Прости… — шепчет Леон вновь, но замолкает, ведь его губы вновь ласкают подушечки чужих пальцев. — Не извиняйся более, кролик. Мы уже всё решили. Леон смутно помнит ночной разговор. Он не помнит, чтобы обещал что-то… он не помнит свое «да», но кивает. — Мой кролик голоден, верно? Да. Очень. — Мой кролик хочет сделать мне приятно? — Да, доктор… — он хочет. Он хочет загладить вину. Он до дрожи в животе рад, что его простили. Кажется, что он кончит лишь только возьмет в рот и сглотнет терпкий мускусный вкус. Через пару минут Леон почти счастлив. По его лицу текут рефлекторные слезы. Он задыхается, приняв крепкий член глубоко в горло. Он гасит инстинктивное желание отстраниться и проблеваться, ведь его затылок ласкают уверенные пальцы, управляя его движениями. — Не нервничай. Не торопись, кролик, — его поощрительно гладят по голове. — Медленно. Леон старается. Он не трогает себя, хотя чувствует, как истекает возбуждением. Альберт пока не разрешил ему. — У тебя чудесное горло, кролик. Жаркое. Узкое. Идеальное… Он глотает вязкую сперму без всякого отвращения и вылизывает обмякший член. Он доставил удовольствие и забыл о своём. Ему было бы достаточно, но Альберт решил за него. Его укладывают на бок. Его ласкают спереди и сзади. Сквозь пелену наслаждения он отмечает, что ласка члена без проникновения пары пальцев в его тело казалась приятной, но менее яркой… незавершенной… Леон все равно бы кончил от идеально выверенных движений. Но когда почувствовал знакомое чувство наполненности сзади, когда Альберт медленно ввёл третий палец, он задохнулся в абсолютном наслаждении, застонал и утонул в яркой, изматывающей вспышке высшего удовольствия. — Непослушный кролик, — он едва слышит привычный комментарий после своего стона, который был похож на плач. Альберт поворачивает его к себе и целует в губы, еще измазанные спермой. — Вкусный кролик. Правильный кролик. Мой кролик. Леон так и заснул, под прикосновением чужих губ.        Спустя месяц первый том с хроникой эксперимента любовно обернут в бархатную ткань и убран в сейф. Ночью, когда кролик спит, Альберт начинает второй том. На первой странице вклеена их с Леоном фотография. Таймс-сквер. Кролик. Мягкая улыбка. Блестящие глаза. Альберт обнимает кролика со спины, обхватив через грудь. Они встретили подружку Алекс. Глуповатую восторженную галеристку. Потомственная бездельница, что родилась с серебрянной ложкой во рту. — О! Прекрасная зрелость и очаровательная юность. Давайте я вас сфотографирую! Настырная невоспитанная женщина пытается выхватить из рук Леона телефон. Альберт отмечает каждую мелочь. Похолодевшие глаза кролика. Шаг назад. Поджатые губы. Главное, вопросительный взгляд на него, на Альберта. Кролик не улыбается и не лопочет, как сделали бы многие: — Да, конечно, давайте! Кролик ждет его действий. Чудесно. Альберт любовно обводит кончиками пальцев хорошенькое лицо кролика. Рука застывает на приоткрытых губах. Это… это фото похоже на… похоже на любое семейное фото счастливой парочки. Альберт не знает, что такое семья. Их отношения с Алекс были намеренно разрушены, лишены мешающего обучению тепла. Родители? Бесцветные фигуры. А сейчас он смотрит на их совместное фото с Леоном и чувствует то, что знает в теории… Это… странно… Он выпрямляется в кресле. Он вспомнил, что забыл. Вспомнил, что вытеснил из памяти его холодный рациональный разум как лишний, раздражающий факт. Альберт вспомнил того, первого кролика… Которого ты убил, Альберт. Он вспомнил, что до того, как стать интереснейшим объектом эксперимента, кролик был ему дорог… просто так. Альберт кормил кролика несколько раз в день. Он таскал из кухни огромного зиккурата-особняка опекуна морковки, сам чистил и скармливал кролику мелкими кусочками. Он сам чистил клетку, не испытывая брезгливости. Он просовывал пальцы сквозь прутья и ласкал мягкую белую шерстку между полупрозрачными ушами. Кролик узнавал его. Кролик прыгал по клетке и тыкался влажным мокрым носом в его ладонь. Ты любил кролика, Альберт. Любил. Альберт не хотел использовать герпетический вирусный агент на кролике. В лаборатории было много подопытных животных. Крысы. Собаки. Шимпанзе, раздражающий своими гримасами и прыжками. Кто угодно, только не его кролик. Альберт выбрал шимпанзе. А потом пришел он. Лорд Освелл Спенсер. — Нет. Используй кролика. Приказ, без объяснений и возможности маневра. Альберт сжал кулаки. Он спрятал кролика в своей комнате, под кроватью. Нечто в разуме говорило ему, что он мог бы отпустить кролика на свободу. В полях, окружающих особняк, водилось много его собратьев. Кролик мог бы выжить в дикой природе. Альберт должен был отпустить кролика… Но не смог отказаться от него. Той ночью он, угловатый подросток, с застывшим льдом в глазах, забрался под кровать. Они ночевали вместе — Альберт и его кролик. Альберт ласкал белую шерсть. Гладил тоненькие полупрозрачные уши. Целовал в мокрый розовый нос. А утром… Утром его нашел опекун. Отвратительный, неумолимый, тогда в расцвете сил, вечно затянутый в старомодный костюм в викторианском стиле. — Ты разочаровываешь меня, Альберт, — холодно, не повышая голоса, сказал ему Спенсер. — Я предполагал, что твои способности исключают нелепые чувства к подопытным животным. Альберт ненавидел и боялся опекуна. Нет, не так. Он ненавидел и боялся его власти над собой. Он хотел быть идеальным. Он ненавидел свою слабость. Кролик тихо сидел на руках, когда Альберт нес его в лабораторию. Не сопротивлялся, лишь смотрел глупыми черными глазами, когда его посадили в клетку. Тихо пискнул, когда игла с ядом вошла в тело. Ел морковку с руки, не понимая, что уже погибает. Альберт сделал укол… а потом понял, что по его щекам течет влага. Это были последние слезы в его жизни. — Я доволен тобой, Альберт, — прозвучало над ухом. И более ничего. Ни слова утешения или объяснения. Сегодня Альберт вспоминает. Тогда он убил не кролика. Он убил свою слабость. Последнюю человеческую эмоцию. Именно в тот день нечто умерло в нем. Именно в тот день он решил убить Спенсера.        Он моргает, изгоняя дымку воспоминаний из разума. Берет ручку. Бумага тихо скрипит под нажимом. Его почерк, поначалу странно неровный, вновь становится каллиграфически четким после пары абзацев. Цель: Полное смещение центра эмоциональной гравитации объекта в мою сторону. Лишение эмоциональной самодостаточности. Формирование привычки сверяться с моим мнением и искать моего одобрения прежде, чем предпринять действие. Актуальный статус: Симптоматика тревожного расстройства смещается в сторону зависимого от авторитета поведенческого паттерна. NotaBene: Объект начал использовать местоимения «мы» при описании повседневных ситуаций. Объект начал выбирать мягкие формулировки, иногда разрешительные. («Можно ли…», «Если ты не против…»). Это — ключевой показатель успешного разрушения прежней модели поведения и формирования новой. План коррекции: Усилить контраст между «жизнью до» и «жизнью при мне». Похвала используется не за достижения, а за соответствие моим ожиданиям. Пример: «Сегодня ты выглядишь именно так, как я люблю» вместо «Ты хорошо выглядишь». Привязка самоидентификации объекта к моей субъективной шкале. Закрепление паттерна «легче попросить, чем попытаться сделать самому/тайком/нарушить правила». Умеренные физические нагрузки, обучение. PS Свидание с Вонг — раз в месяц, под контролем, для достижения финального стратегического результата. Альберт мог бы устранить женщину. Он хочет этого, но… она будет нужна ему при определенном развитии событий. Она полезна и сейчас. Кролик подсознательно сравнивает свои отношения с Альбертом и с Вонг, очевидно не в пользу последней. Женщина будет жить, пока будет ресурсом для его эксперимента.        Поздним утром Альберт заканчивает тонкий набросок тушью. Леон спит. Его кролик. Губы приоткрыты. Чистая линия скулы. Непослушная прядь на щеке. Пушистые ресницы. Легкие тени под глазами. Плечо с рельефной мышцей. Впадина между ключиц. Тонкая линия позвоночника. Кролик прекрасен. Ухоженный. Холёный. Красивый. Почти домашний. Почти дрессированный. Живой.