Парадокс

Samurai Edge. Пальцы Леона, затянутые в перчатку для стрельбы, медленно обводят каждую букву на медной табличке. Прекрасное оружие, любовно уложенное в стеклянный ящик и закрытое на замок. В прошлый раз доктор Вескер лично отвез Леона сюда, на стрельбище, принадлежащее корпорации Umbrella. Здесь тренируются сотрудники службы безопасности. Леон держал этот великолепный пистолет в руках. Альберт встал у него за спиной, прижался грудью к лопаткам и управлял его телом, как марионеткой. — Сосредоточься, кролик, — тонкие губы согрели дыханием его шею. — Я не могу сосредоточиться, доктор… когда вы так… — Леон не знал, как сказать. Близость этого человека делала его слабым в коленях. Зрение расплывалось, а внизу живота тлело постыдное тепло. Он справился с собой и неплохо отстрелялся, получив вожделенное «Хорошо, кролик. Я доволен». После Альберт удалился по делам, оставив Леона с Ханком. Леону показалось, что обычно малоэмоциональное лицо его надсмотрщика треснуло по швам. — Что? — спросил он, убирая доверенное ему оружие на черный бархат, под ключ. Ханк медленно оглядел его с головы до ног. Хмыкнул. Отвернулся. Леон уже подумал, что не дождется ответа, как услышал глухое: — Он, — «он» Ханка слышалось как «господь бог», — никому не дает свой пистолет. Никогда. Ты действительно особенный. Леон рад, что Ханк не видит его порозовевшие щеки. Особенный, значит, избранный. Избранный божеством с янтарными глазами. Избранный, значит, обязанный, Кеннеди, робко мелькнуло в голове. Леон не успел додумать эту тревожную мысль, как впрочем, сотни других, что эти месяцы не задерживались у него в голове. — Начали! — Ханк нажимает кнопку и Леон коротко выдыхает, целясь в бегающие в паре десятков метров мишени. Он должен показать результат. Он хочет, чтобы доктор Вескер был доволен им. Он хочет услышать «Я горжусь тобой, кролик. Ты оправдываешь мои ожидания», ведь каждый вечер, после ужина, Леон отчитывается за каждый час, проведенный без Альберта. Впрочем, этих часов не так и много. У них есть правила. Стабильность. Рутина, в которой тонет Леон, как в теплых водах ласкового океана, куда уже дважды возил его доктор Вескер.        Каждое утро он слышит сквозь сон спокойное и уверенное: — Доброе утро, Леон. Он автоматически приоткрывает губы и получает легкий поцелуй. Иногда быстрый, сухой, иногда — чувственный, глубокий. Леон уже знает, что длительный сладкий поцелуй — знак того, что Альберт особенно доволен его успехами за вчерашний день. Леона будят ровно в девять. Он просыпается отдохнувшим и свежим. Эти месяцы у него удивительно глубокий стабильный сон. Леон забыл о бессоннице, о мутных беспокойных видениях прошлого, о привычке прислушиваться к каждому звуку. В их спальне всегда тихо. Иногда Альберт дает ему поспать подольше в поощрение за усердие в учебе и сексе. В такие утра Леон жмурится, вяло переворачиваясь с боку на бок. Он уже знает, что может себе позволить немного покапризничать. Он нежится под непривычно тяжелыми и гладкими простынями, которые, как всё в этом доме, навязывали ощущение неотвратимого комфорта. — Сегодня ты проспал на двадцать семь минут дольше, чем обычно, — говорит Альберт, не меняя интонации. — Я решил, что позволю это моему кролику за хорошее поведение. — Спасибо за разрешение, — лениво ворчит Леон, но его губы чуть дрогнули в усмешке. Он знал, что Вескер уловит даже это. — Точно двадцать семь? Не двадцать шесть… или восемь… Он готов провалиться в сон вновь, но слышит строгое и неотвратимое: — Леон. Подъем, — и знает, что время отвратительно прекрасных шуток закончилось. Сейчас они принимают душ вместе. Даже если Альберт проснулся раньше и помылся без него, он все равно присутствует. — Зубная нить, Леон, — говорит божество, прислонившись к узорному кафелю. Леон тихонько фыркает, но не спорит. У каждого свои причуды, верно? Если доктор Вескер будет доволен, ему несложно… — Твоя чистота — моя гордость, — Леон может сколько угодно иронично усмехаться, только наедине с собой, кстати, но в те моменты… в те моменты он действительно хочет, чтобы доктор Вескер гордился им. Его моют, как домашнего кота. — Тонус мышц стал лучше, — коротко комментирует божество, прощупывая его плечи. Леону бы обидеться на сухой клинический тон врача-методиста, на лишенные любого эротизма прикосновения, но… Он действительно старается. Он не пропускает тренировки. Тем более, программу составлял сам доктор Вескер. Ему расчесывают и сушат волосы. — Твоя кожа идеальна, — длинные пальцы обводят его скулу. — Ты нравишься мне таким, Леон. Леон смотрит на себя в зеркало и думает, что себе он тоже нравится… вернее, если он нравится доктору Вескеру, значит, он нравится себе… После Леону даруется полчаса одиночества. Спасибо и на этом, сэр. По крайней мере ему доверяют вытирать жопу самостоятельно. Леон не должен опаздывать к завтраку. Доктор Вескер ценит пунктуальность. Как-то Леон задержался минуты на три, не более. Застрял в переписке с адвокатом Ады. — Ты опоздал, кролик, — спокойно комментирует Альберт. — Я тебя ждал. Действительно, чашка с кофе перед божеством не тронута, как и блюдо. — О… — для Леона это странно. Он не помнит семейных завтраков, он был слишком мал. С Адой… да какие там к черту совместные завтраки. Они жили в одной комнате как зверьки разной породы. Разный ритм. Разные привычки. Но вы не мешали друг другу, верно? Ты не зависел от нее так, как сейчас зав… — Для меня время, — Вескер делает приглашающий жест и Леон берется за свой кофе с странным облегчением, — это не просто цифры на часах. Это обещание. Когда ты опаздываешь к условленному сроку, ты говоришь «мои потребности важнее ваших, доктор Вескер». Альберт не повышает на него голос. Его звенящий металлом тон малоэмоционален и выверен. Он не называет его зарвавшейся шлюхой. Не называет маленькой тварью, выблядком или мразью, как называли его опекуны или в приюте. Но Леон чувствует приступ острого стыда. Доктор Вескер работает, в отличие от Леона.Он успевает все. Возиться с ним, ездить на собрания директоров корпорации, работать в домашней лаборатории и в исследовательском комплексе компании. Он, мать твою, вообще не спит. А Леон… не может прийти в срок к завтраку из спальни в столовую. — Я когда-нибудь опаздываю, кролик? — Нет, доктор, — Леон опускает глаза. — Ты можешь не опаздывать? Это не слишком сложно для моего умного кролика? — Простите, доктор. Больше Леон не опаздывал. Янтарный взгляд Вескера, то строгий, то ласковый, становится для Леона маяком. Ориентиром в запутанном мире внутренних сомнений.        Иногда божество дает ему выбор в ежедневной рутине. Омлет или творог? Салат или тосты? Говядина или индейка? Бассейн или спортзал? Леон может выбрать из двух вариантов, а потом… потом понимает, что и этот выбор — иллюзия. Он выбирает из того, что для него уже выбрал доктор Вескер. Леон все чаще и чаще отказывается даже от этого выбора. Зачем? Здесь все и так вкусно. Здесь все и так комфортно. Здесь все и так правильно. — Я не знаю, Альберт. Как ты решишь. Но в глубине, в тусклом углу сознания, остается мысль-укол о том, что он не решает уже даже то, что ест. Вескер наблюдает за ним во время завтрака. Леон всегда чувствует его взгляд — на линии шеи, на том, как Леон держит вилку, как жует и проглатывает, на своих губах. Этот взгляд греет воспоминанием о их ночах и холодит клинической бесстрастностью. Иногда Альберт берет салфетку и тянется через стол. Леон уже обучен. Он склоняется вперед и подставляет губы, измазанные маслом или вареньем. Это немного унизительно, но очень приятно. Леон старается сидеть прямо и оперировать приборами правильно, как его учит Альберт. Когда он впервые взялся за рыбный нож и не перепутал десертную вилку с закусочной, он увидел одобрительно изогнувшиеся тонкие губы — «мо-ло-дец». Леон был… почти счастлив?        Он был почти счастлив, когда доктор Вескер отпустил его на пробежку в парке одного, впервые с той ночи. Леон вернулся на пять минут раньше положенного срока. Он не нарушил правила. Не думал пить или курить. Он не свернул с установленного маршрута. Ни с кем не разговаривал. Редкая возможность побыть наедине с собой — и Леон совершенно точно не хочет терять эту привилегию. Тем более: — Я доверяю тебе, кролик. Еще раз. Не подведи меня. Доктора Вескера не было дома. Леон, сам не зная, зачем, сделал селфи в их спальне и послал Альберту. «Я дома. Я хороший мальчик» — и ироничный смайл. Ответ пришел спустя пять минут. «Спасибо за отчет, кролик. Для меня это важно». Доктор Вескер предпочел не заметить иронии. Впрочем, Леон и сам не верит в свою иронию. Он действительно хочет быть хорошим мальчиком для Альберта. Ежедневные отчеты стали неотъемлемой частью его жизни.        Доктор Вескер на то и доктор, чтобы уделять огромное внимание здоровью Леона. Леон вернулся с ежедневной пробежки взъерошенный, немного опьяненный кусочком свободного одиночества, с лёгким румянцем, но и с соплями до колена. Кашель. Утро выдалось промозглым и ветреным. — Ты простыл, — тихо сказал доктор Вескер, пристально разглядывая его лицо. — Ничего страшного, — Леон скидывает кроссовки. Он должен успеть принять душ. Дальше по расписанию — стрельбище и Ханк. Леон обожает стрельбу. — Пройдёт. Он дитя улицы. Он привык переносить болезнь на ногах. Когда ты один, никто не даст тебе денег. Никто не принесет жратву. Никто не согреет чашку чая. Он перенес воспаление легких на ногах, когда подростком в очередной раз сбежал от опекунов. Он смутно помнит целую неделю — текущий между лопаток пот слабости, головокружение, дрожащие руки, туман в голове и сухой отрывистый кашель. Он таскал за пазухой бутылку дешевого виски и делал маленькие глотки. Алкоголь хоть как-то снимал выматывающие приступы кашля. Он узнал, что это была пневмония лишь когда его поймали и вернули в приют. Обязательный рентген. Пятна на легких. — Надо же. Не помер, — коротко бросила ему медсестра. Леон действительно умеет выживать, да? — Я пойду в душ, Альберт. Ханк скоро… — Нет, — Альберт касается его лба. — Ты будешь дома, — длинные пальцы профессионально ощупывают шею под ушами. Леон попытался возразить: — Я в порядке. Я могу… — Ты можешь принять душ и лечь в кровать, кролик, — Вескер перебивает мягко, но так, что спорить бессмысленно. — И позволить мне позаботиться о тебе. В тот же день все планы Леона были отменены. В доме стало тихо и замкнуто, как в уютном коконе. Или в могиле, Кеннеди. В могиле твоей свободы. — Пей, — Леон знает, что этот вкуснейший чай с травами заваривал лично доктор Вескер. Он намыт, уложен в кровать, накормлен таблетками. — Но я хочу в тир, — Леон почти стыдно за умоляющие нотки в голосе. — Твое здоровье — моя ответственность, кролик. Тем более ты сам не можешь уследить за собой, — Леон хочет возразить, ведь он с малых лет учился выживать самостоятельно, но… вспоминает свои ошибки. Передозировку каким-то химическим говном. Ты ведь знал, что тебе продают дерьмо. По цвету, по шмону от порошка. Но у тебя был плохой день. Годовщина смерти родителей или очередной сеанс экзорцизма от опекунов палкой от швабры. Тебе было всё равно. Ты очнулся на холодном бетоне заброшки в собственной блевоте. Твой подбородок был измазан кровавыми соплями с белыми гранулами. Спасибо, что не обоссался. Тебе было очень хреново сутки, двое, трое. Как кайфанул, Кеннеди? Бухло. Похмелье. Драки. Ему нечего сказать идеальному мужчине. — А ответственность значит умение говорить «нет» тогда, когда это нужно. Леон замолкает. Альберт берет у него кровь на анализ. Это происходит часто, даже слишком. Леон удивлялся, наблюдая за пробирками, исчезающими в домашней лаборатории. — Вы же знаете, что я ни с кем не сплю, кроме вас… — Не думай много, кролик. Я контролирую твое состояние здоровья. Пусть так. — Не бери телефон. Ты должен отдыхать. У него отбирают телефон. Задергивают шторы. Включают тихую музыку. Леон понимал, что день проходит без него. Всё решается за него. Внутри было неприятное ощущение беспомощности, но и… странного покоя. — Ты замёрз, — тихо говорит Вескер, гладя по голове, и Леон не смог ответить, потому что не знает, действительно ли замёрз или просто позволил этому прикосновению согреть его. Вескер сел рядом, чуть ближе, чем обычно, и начал читать вслух книгу низким, спокойным голосом. Леон слушает, но слова и смысл тонут в ритме этого голоса. В какой-то момент он поймал себя на том, что перестает думать о сегодня… и о завтра… Осталась только эта комната, тепло, покой… и Вескер рядом. Он смутно помнит детство. Папа часто читал ему на ночь… Леон был маленьким, любимым и единственным… он не знал забот взрослой жизни… за ним ухаживали… он всегда засыпал под интересные истории… и сейчас…        Вечером Вескер приходит к нему, сонному и расслабленному. Проверяет температуру и ритм дыхания, слушает бронхи. Насморк и кашель исчезли. Осматривает склеры, язык, прощупывает лимфоузлы. Теплые пальцы проверяют пульс на запястье. Леон томительно уязвим. Леон защищен. О Леоне заботятся, как о высшей ценности в коллекции. — Видишь? — тихо говорит Альберт. — Когда я забочусь о тебе, ты быстрее приходишь в норму. Тебе не нужно сопротивляться, Леон. Это только мешает нам обоим. Завтра ты поедешь на стрельбище здоровым и покажешь хороший результат. И это правда. Тем вечером Альберт не трогал его, хотя Леон чувствовал себя здоровым. Он мучался тлеющим, мутным вожделением, но не отважился пойти в ванную и подрочить. Он лежал на боку и молился, чтобы Альберт не заметил его розовых щек и тяжелого дыхания, когда его волосы ласкали, гладили, походя, машинально, ведь доктор Вескер читал какой-то научный журнал и делал пометки на полях. — Альберт… — отважился он, стискивая бедра, — я… чувствую себя хорошо… Он услышал лишь шелест страниц. — Нет, кролик. Терпи. Завтра вечером. И весь день Леон думал о предстоящем вечере, когда измазанные в смазке пальцы начнут медленно ласкать его меж ягодиц. Доктор Вескер посылает его на осмотр в клинику. УЗИ, МРТ и еще какие-то процедуры, названий которых Леон не знает. — Завтра, кролик, — тебя заберут в десять утра. Я распоряжусь о легком завтраке. Леон вскидывает брови, разглядывая бумажку с назначениями процедур и четкой, впечатляющей подписью A. Wesker, PhD . — Ммм… — Леон чувствует неловкость. — Зачем? — Просто осмотр, кролик. — Вескер говорит спокойно, почти ласково. — Я хочу убедиться, что с тобой все хорошо. Леон в жизни себя так хорошо не чувствовал, как в доме Альберта Вескера. — Но… я в порядке… — Я не спрашивал об этом, кролик, — ему бы возмутиться, но этот окончательный, даже тиранический тон сглаживается поцелуем в лоб. Леон вроде бы хочет спорить. Он чувствует, как под ребрами печет то самое — «мне не нужна твоя опека», «я не лабораторная крыса», «ты душишь меня». Но вместо этого опускает взгляд и кивает, согретый поцелуем и уверенными ладонями на бедрах. Он потерпит. В корпоративной клинике Леон узнал кое-что новое. — Анализы крови… — бормочет маленький человек в очках, — не вижу назначения… о… Леон ловит на себе удивленный взгляд, позже слышит тихие шепотки за спиной. — Удивительно. Доктор Вескер берет у него кровь лично… впервые сталкиваюсь… Леон вновь чувствует себя особенным мальчиком Вескера. Это лестно. Леону казалось, что весь персонал этого сияющего белизной медицинского дворца метался вокруг него как стая скворцов вокруг единственной вишни на ветке. — А можно мне результат? — интересно, что у тебя в голове и в теле, когда ты полдня потратил на беготню из одного кабинета в другой в коротком синеньком халате, переживая за то, не видна ли медсестрам твоя голая задница. — Результаты будут отправлены вашему патрону по емейл, — прочирикал скворец в голубом халате. — Могу я предложить вам чай? — Не можете, — раздраженно фыркнул Леон. Он вернулся, вернее, его привезли, нахохлившимся и измученным, но его злость моментально прошла, когда он увидел Альберта, обложившегося фотографиями, сканами, распечатками, на которых гордо маячило Leon. S. Kennedy. Доктор Вескер делал какие-то пометки и печатал, не глядя на экран. Леон позволил себе робко поинтересоваться своим же здоровьем, на что получил строгое, но лестно удовлетворенное: — Я удивлен. Несмотря на все твои попытки уничтожить свое тело, ты здоров. Относительно. Теперь ему выдают таблетки — «от тревожности», «для фокусировки». Витамины и микроэлементы. Все баночки подписаны каллиграфическим почерком доктора Вескера. Альберт не требует, чтобы он их пил. Просто оставляет таблетницу на прикроватной тумбочке. Просто включает напоминание на телефоне. Леон пожимает плечами и пьет разноцветные круглые шарики и ромбики. Телефон, кстати, новый. В нём нет старых контактов. Только два — доктор Вескер и Ханк. — Ты можешь добавить кого хочешь, — говорит Вескер. Леон обнаруживает, что ему особо некого добавлять. У него хорошая память. Улица научила его держать цифры в голове, ведь твой телефон могут отшмонать копы, разбить в драке, украсть, пока ты лежишь в отрубе после тяжелого низкокачественного кайфа. В конце концов бывают случаи, когда тебе приходится заложить и продать аппарат, чтобы пожрать. Он вбивает телефон Луиса, Криса и Клэр, сам не зная, зачем. Он давно с ними не виделся. Они и на старый-то не звонили. Так, просто знакомые из старой жизни. Он вбивает телефон адвоката Ады и вдруг замирает, осознав… Она не знает этот номер. Старый отключен. Леон ищет свой старенький смартфон с треснутым стеклом и не может найти. — Альберт, ты не видел мой старый телефон? — Видел, — доктор Вескер наливает ему чай и присаживается рядом. — В мусоросборнике, куда я его отправил вместе с твоей ароматной курткой, кролик. — Но… — Леон теряется. Его кулаки сжимаются, но в душе странное смятение. Старый Леон сказал бы нечто вроде «А не охренели ли вы, мистер Золотой Хуй? Какого черта вы распоряжаетесь моими вещами?» Новый Леон не знает, что сказать. Ведь кроме этих вещей у него нет ничего своего. Доктор Вескер обеспечивает его всем. Альберт мягко сжимает его плечо, пробегает длинными пальцами по напрягшейся мышце. — Я долго смотрел на твой телефон. Пока он не покрылся пылью, — правда, Леон не помнит, когда последний раз брался за него. — Я решил, что тебе это не нужно. — Да… — Леон сбит с толку, — просто там… там кое-какие контакты… и Ада не знает новый номер… — Тебе нужны люди, которые тянут тебя на дно, кролик? Женщина, с которой тебя связывает лишь негатив? — Это часть моей жизни, — тихо говорит Леон, уставившись на картину на против. Темные тона. Мрак. Уродство. Все остальные картины в доме Вескера легких чистых линий, а это… Он уже знает. Гойя. «Сатурн, пожирающий своего сына». Оригинал. — Я понимаю, кролик, — голос Альберта становится обволакивающим. — Иди сюда. Его прижимают под теплый бок, успокаивающе гладят по голове. — Но наше прошлое не должно топить наше будущее, верно? Леон прикрывает глаза. Он мог бы поспорить, но не хочет. Не сейчас, когда Альберт мягко массирует затылок, будто знает, что у Леона заболела голова от смешанных чувств. — Ты хочешь навестить женщину? — его тон был ровен, почти безэмоционален. — Это просто привычка? Слабость? Что тебе даст эта встреча? Скажи мне честно, кролик. — Это… для меня важно. Не ради себя, — наконец выдавил он, стараясь звучать уверенно. — У нас были и хорошие моменты. Мы помогали друг другу. Теперь я хочу помочь ей. Вескер улыбнулся. — Ты всё ещё пытаешься быть героем для неё? — его голос смягчился, но в словах звучал металл. — Ты заблуждаешься, Леон. Ты не тот, кто спасёт Аду. Но ты можешь спасти себя — если перестанешь цепляться за прошлое. — Я бы хотел съездить, Альберт… — Леон прижимается крепче, отчего-то готовый к отказу. Нет. Готовый к тому, что он смирится и примет «нет». — Хотел, — тихо повторил Вескер. — Или чувствуешь, что должен? Должен отдавать себя, теряя силы, годами? — он не произнёс имени Ады, но тень её мелькнула между ними Леон замирает. — Разрешение есть. Я сам отвезу тебя. — Спасибо, — благодарно выдыхает он. Вескер цепляет его за подбородок и Леон послушно подставляется для поцелуя, хищного, властного, намекающего на… власть, Кеннеди. власть над тобой.        Леон вошел в комнату свиданий с вкусом ледяного лайма на припухших губах. А вышел… вновь немного раздробленным, словно в мозаике его души вновь перепутались кусочки. Прогорклый воздух тюрьмы остался позади, но осадок от разговора с Адой всё ещё сжимал Леону грудь. Ада все еще красива в его глазах. Она сильна. Леон видит, как она коротко кивает тем, на кого месяц назад смотрела с ощутимым напряжением. Ада умеет прогибать окружение под себя. Но Леон видел тонкие морщинки в уголках глаз. Поблекшие волосы. Остывший вишневый взгляд. Ада была… раненой. По-настоящему. А еще она пыталась… пыталась казаться уязвимой. — Здесь есть время подумать, Леон, — тихо говорит Ада. — Я не буду перед тобой извиняться, но… Я благодарна, что ты не оставляешь меня. Я сожалею… о многом… и это многое связано с тобой… Леон чует в ее надтреснутом голосе легкий флёр фальши. Что-то из старого — та же игра, та же уверенность, что он будет ждать ее вечно. Возможно, Ада из той породы хищников, что не умеют любить, но хотят владеть… Как доктор Альберт Вескер.        Вескер шёл рядом неторопливо, руки в карманах пальто, взгляд спокойный, почти заботливый. — Тяжёлый разговор? — произнёс он тихо, будто боялся спугнуть Леона. — Я не знаю, что она хотела на самом деле. Говорит, сожалеет… но… Она появлялась, исчезала. Я… не злюсь на нее. Не обижаюсь… просто… Леон запнулся, не зная, как продолжить мысль. Он разочарован? Он влюблен в другого человека? В шикарного мужчину, что сейчас предложил ему руку и ведет, так уверенно, что Леон даже не задумывается, куда… Вескер кивает, словно полностью разделяя его боль, но в глазах мелькает едва заметная тень иронии. — Женщины, которые умеют возвращаться, — всегда опаснее тех, кто уходит навсегда, — Альберт надевает темные очки. — Они заставляют тебя думать, что прошлое можно вернуть. Но правда в том, Леон, что прошлое надо добить, а не оживлять. Он сделал паузу, выжидая, и вдруг предложил: — Поехали. Мы пройдёмся по улицам, где начинался твой путь. Иногда полезно вспомнить, откуда ты вышел, чтобы понять, куда идёшь. Леон машинально вцепился в согнутую в локте руку. Он почувствовал странное. Вместо ностальгии — только усталость. Внутри уже не было желания окунаться в прошлое. Всё, что ему хотелось сейчас, — оказаться там, где тепло, тихо и нет этой бесконечной боли. — Не хочу, — произнёс он глухо. — Отвези меня домой, пожалуйста. Домой. Пусть временный, но — дом. Вескер улыбнулся едва заметно, будто этого и ждал. — Домой… — повторил он, мягко, как обещание. — Хорошо, мой кролик. Он не сделал ни одного лишнего движения, просто повел к машине, но Леон уже понял простую, пугающую и сладкую истину. Он всё глубже погружается в уютный плен этого человека. И в какой-то момент понял, что уже не сопротивляется. В машине он скрутился в комок, забившись на заднее сиденье с ногами, благодарный доктору Вескеру за отсутствие замечаний. Прохладное стекло остудило пылающий лоб. За окном мелькали суетные улицы, люди кричали, смеялись, толкались, беззвучно открывая рот. Здесь, внутри, тихо и спокойно, пахнет кожей сидений и знакомым запахом лайма. Что с ним? Ада не сказала ничего особенного. У них бывало разное. Почти драки. Она бросалась на него черноглазой фурией, выставляла бордовые ногти, пиналась, он — лишь удерживал тонкие запястья и слушал, что он — тряпка, щенок, мальчишка, ошибка… В конце Ада начинала плакать слезами злости и беспомощности, висла на нем, судорожно вздыхая и сорвано шептала в шею: — Когда… когда… когда блядь все это дерьмо закончится… Леон… когда… Да, у них бывало всякое. Она забирала последние деньги и исчезала в ночи. Она молчала. Она кричала. Она била стаканы и хлопала дверью. Почему сейчас, после пары слов, он так подавлен? — Пей. Тебе нужно согреться, — Леон уже раздет и посажен на диван в личном кабинете доктора Вескера. Он все еще выбит из колеи. Краем глаза он отслеживает, как Альберт отпускает прислугу, как удаляется в кухню — и появляется с чашкой темно-бордовой жидкости. Леон делает глоток. Вкус мягкий, чуть терпкий. Глинтвейн? Травы? Какой-то бальзам и немного алкоголя? Его отпускает. Мысли становятся ленивыми, лишенными тревоги и вины. — Спасибо… — тихо произнёс он. Вескер усаживается рядом, приподнимает руку и Леон не успевает уследить за собой, автоматически прижимаясь под бок. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, — этот ровный металлический голос успокаивает, — Разочарование, злость, усталость. И самое опасное — сомнения. Они пожирают изнутри. Леон молчит, слишком вымотанный, чтобы спорить или думать, тем более… Альберт прав, как всегда. — Отдыхай, кролик. Я позабочусь о всём остальном. Леон выдохнул, чувствуя, как под этой мягкой, но плотной хваткой тает сопротивление. Всё, что он хочет сейчас, — остаться в этом тепле. Его укладывают на диван и накрывают пледом. Теплый свет ламп баюкает его. Он засыпает. Альберт разбудил его к вечеру. Еще нет и девяти. Леон хотел было посмотреть фильм или посидеть в интернете, но… — Нет, кролик. В постель и опять спать. Он опять был лениво тревожен, будто раздражение не могло вырваться наружу из его вялого тела. Доктор Вескер все видит. Тяжёлые шторы уже скрыли комнату от вечернего города, и в тишине слышалось только их дыхание. Леон лежал на спине, обнаженный и уязвимый под теплым светом лампы. Вескер сел рядом, склонился и его ладонь медленно скользнула по линии ключицы. — Смотри на меня, — тихо сказал Вескер. Леон послушно поднял взгляд. Пристальный янтарный взгляд. Удивительные глаза, нечитаемые и нечеловеческие. Вескер склонился ближе и его тёплое дыхание коснулось щеки. Пальцы левой руки обвили его запястье — не грубо, но так, что любой порыв вырваться был обречён. Ладонь правой — на груди, на ребрах. — Дыши вместе со мной, кролик, — мягко приказал он. Их вдохи постепенно выровнялись, превратились в единый ритм. Леон чувствовал, как пальцы Вескера движутся вверх по руке, останавливаются на плече, затем медленно спускаются обратно, на пульс. — Хорошо, — тихо отметил Вескер, — закрой глаза. Леон подчиняется. Его веки тяжелые, тело расслабленное, словно чужое… — Дыши со мной, кролик, — повторяет тихий металлический голос. Легкое касание сухих губ уязвимого места на шее, доля секунды, но Леон непроизвольно выдохнул, чуть выгнувшись в погоне за призраком поцелуя. Теперь большой палец делает едва заметные круги по коже, внизу живота. — Запомни, кролик, — шепнул Вескер прямо в ухо, и Леон почувствовал, как этот голос пробирается внутрь, — каждый раз, когда ты так дышишь… — его гладят по бедру. — Каждый раз, когда я касаюсь тебя… — живот, ребра, щекотная ласка сосков. — Ты в безопасности. Ты со мной, — он силится открыть глаза, но не может. Это какой-то ебаный гипноз. Леон тонет. Это не физическая связь. Нечто большее. Паутина, что тянулась от Вескера к нему, липкими нитями обвивая горло, грудь, руки, пах, бедра… Он не может открыть глаза, но может раздвинуть ноги, подчиняясь легкому нажиму под колено. Его тело двигается в ритме, заданном Вескером. Если анальный секс может быть успокаивающим, то… это и был он. Медленный, размеренный, без сложных поз и стонов. Его тело взяли… использовали… и он снова был… почти счастлив.        — Ты не изменился, Леон, — сказала ему тогда Ада. — Несмотря на… Тонкие пальцы дрогнули, указывая на его новую куртку, ботинки… лицо, гладкое и ухоженное стараниями Альберта… Ложь. С каждым днем, с каждой ночью в руках этого мужчины, Леон меняется. Ада не хочет этого. Ада хочет, чтобы всё было по-прежнему. Он не видел её полтора месяца. Леон убеждает себя, что делает достаточно и просто защищает себя от «негатива». Он стабильно оплачивает адвоката. У него есть совсем немного налички, но есть уже солидный счет, хотя доступ к нему он получит по окончанию контракта. Он просит адвоката прислать реквизиты, выдыхает и идет в кабинет доктора Вескера. Божество работает. Спокойное холодное лицо подсвечивается мелькающими на мониторе графиками. Стук клавиш. Рукописные пометки на полях многостраничного, загадочного для Леона, научного труда. Он робко останавливается в дверях. Вескер не поднимает головы, погруженный в исследования. Леон решает не мешать, тихонько разворачивается и: — Что ты хотел, кролик? — Альберт не прекращает печатать и не смотрит на него. Леон коротко излагает просьбу: — Можно мне открыть доступ к счету? Только на оплату адвоката… — Перешли реквизиты мне на емейл, Леон. Я все сделаю. Не беспокойся ни о чем. Леон подчиняется. Он немного волнуется, ведь доктор Вескер занят. Он может забыть… а может ему все-таки неприятен сам факт связи с Адой, но… Уже через десять минут он получает от лысого голубя подтверждение оплаты. Доктор Вескер ничего не забывает. Доктор Вескер выше мелких подлостей. Теперь Леон просто пересылает очередной счет от адвоката Альберту, даже не вчитываясь в сопроводительный текст. Передачи Аде возит Ханк. Раньше Леон покупал сам, считая это своего рода долгом или символом заботы, а теперь… Леон постоянно занят. Например, он помогает доктору Вескеру в лаборатории. Он ни черта не смыслит в вирусах, ДНК и химико-биологических связях, но… — После завтрака мы спустимся в лабораторию, — произнёс Вескер, будто между делом. — Мне потребуется твоя помощь. — Я не учёный… — вяло возражает Леон. — Ты — тот, кто нужен мне рядом. Остальное вторично. И в этот момент Леон поймал себя на том, что тонет в благодарности. Пол под ногами холодный, отполированный до зеркального блеска. Воздух в лаборатории чуть прохладнее, чем в остальной части дома — стерильный, насыщенный тонким запахом металла и озона. Вескер остановился у длинного стола, уставленного приборами. — Подойди. Не просьба, не приказ, а что-то среднее. Тон, от которого ноги сами делают шаг вперёд. Он слушает короткие, четкие инструкции. Повторяет. Нажимает кнопки, переставляет стеклянные колбы. Вновь нажимает кнопки. Он не ошибается. — Видишь, ты способен учиться. Леон выдохнул, чуть отступив. — Я просто двигаю эти стекляшки… — Нет, — спокойно поправляет его Вескер, глядя прямо в глаза. — Ты двигаешь их так, как я сказал. Какая-то недобитая часть старого Леона хочет взбрыкнуть. Его превратили в чертову марионетку, верно? Тупой исполнитель, недостойный объяснений гения, ведь он все равно ни хрена не поймет. — Не нужно знать зачем, — спокойно говорит Вескер, глядя прямо в глаза. — Тебе нужно слушаться меня. Выполнять — и не думать. Леон напряжённо вздыхает, но поднимает руки и берёт пробирку, как велят. Каждое движение Вескер сопровождает чётким, но не громким приказом — дозируй, осторожно, не пролей, теперь аккуратно перемешай. — Хорошо, — тихо хвалит Вескер, наклоняясь ближе. Его рука на плече Леона мягкая, но сильная — и в этом прикосновении кроется нечто большее, чем просто забота. Леон чувствует, как внутри поднимается тревога — смесь непонимания и растущего подчинения. Он уже почти автоматом повторяет движения, его мысли рассеяны, но тело слушается. — Доверься мне. И Леон доверяется. Он просто слушает голос. — Ты делаешь это правильно, — голос становится чуть ниже. Сильные пальцы, затянутые в медицинскую перчатку, скользят по шее, и он не может вырваться из этого тяжёлого чарующего влияния.        Леона возят в театры, оперу и на выставки. Леону читают занимательные лекции по всем предметам, от истории до космоса. Леон ездит на тренировки с самим доктором Вескером. Интересный он ученый, верно? Ученый, владеющий приемами восточных единоборств на уровне супергероя из фильма. Первое время Леон пытался показать себя, ведь он прошел неплохую уличную школу выживания, но вскоре понял — все его ужимки и прыжки лишь забава для идеального мужчины. Он усмиряет детскую гордость, старается сосредоточиться и уже не огорчен очередным фиаско, замирая в крепких руках, увитых твердыми сухими мышцами.        Они заканчивают стрельбу и идут бесконечными коридорами к выходу. Неожиданно Ханк делает обманный прием, пытается сбить его с ног подсечкой, но Леон уворачивается, блокирует очередной удар — автоматически, не думая. Конечно, ему не справиться с человеком-машиной, от которого несет свернувшейся кровью, но по крайней мере доктор Вескер обучил его защищать себя. — Неплохо, — комментирует Ханк. — Это его прием. — Ага. Пригодится на улице, когда бронь в раю для меня закончится. Он не обращает внимания на острый взгляд. Он знает, что Ханк докладывает Вескеру о каждом его слове и жесте. Он рад, что хорошо отстрелялся и не дал повалить себя на пол. Главное, он хочет проговорить самому себе, вслух, что еще помнит о своем положении. Помнить с каждым днем становится все труднее. Вчера он впервые был на званом ужине для самого узкого круга. Он не хотел идти. Кто он такой? Просто покупка богача на барохолке, причуда, блажь, временное явление. Но доктор Вескер не спрашивает его мнения, просто подводит к шкафу и ставит в курс. — Этот костюм тебе к лицу. Надень его к ужину. Сегодня в шесть. И Леон подчиняется. Они прибыли последними, и не потому что Леон опоздал. Нет, он был готов задолго. Просто Вескер не торопился. Он хотел, чтобы их вход был замечен. Сияющий хрусталем и серебром маленький зал шикарного ресторана. Леон чист, собран, сдержан. Но не один из них. Чужой среди чужих. Он чувствует это кожей. Глаза ученых, ассистентов, деловых партнеров, скользят по их паре, замирают на Вескере, а затем — на нем. Леон чувствует себя лишним. И тогда Вескер кладёт ладонь ему на плечо. — Вы ещё не знакомы, — говорит он сдержанно, но с ноткой едва различимой гордости. — Это Леон Кеннеди. Пауза. Все глаза устремлены на него. — Его вклад в текущие разработки не формализован, но… — он смотрит на Леона, — я не стал бы двигаться дальше без его участия. Леон замирает, стоит рядом, растерянный, но эта похвала звучит как прикосновение. Ледяное, слишком значимое, слишком обволакивающее. Как будто его поставили на витрину. Как будто он — часть Вескера. — Удивительно, как интуиция может помочь там, где наука буксует, — продолжает Альберт. — Леон обладает уникальной способностью видеть суть. Именно он однажды указал мне на ошибку в теоретической модели, просто услышав пару слов за ужином. Это было не так. Леон случайно пошутил — вновь отвратительно прекрасная шутка. Леон даже не помнит толком, о чем. Он просто слушал Альберта — что-то про эволюцию, про естественный отбор, про выживание сильнейших, что сломано цивилизацией. Вескер тогда задумался, ушёл на ночь в кабинет, оставив Леона одного. Альберт работал двое суток без перерыва, а Леон маялся без ставшего привычным внимания, крутился ночами и щелкал пультом в полтретьего ночи. Его бледный вид не остался без внимания и теперь, если Альберт оставляет его одного на ночь, Леон к горстке витаминок добавляет одну таблетку снотворного, по распоряжению доктора. Теперь та нелепая шутка — заслуга Леона. Вескер забрал его случайность, приукрасил и подал, как медаль на бархатной подушке. — Вы можете обращаться к нему напрямую, — добавляет он. — Конечно, в пределах разумного. Кивки. Признание. Уважение. Леон молчит. Он не знает, что сказать. То есть без этого разрешения никто из этих выхолощенных господ не обратился бы к нему? Не кинул хотя бы пару слов? Да, Леон. Привыкай. Ты — собственность Альберта Вескера. Никто из них не посмел бы даже взглянуть на тебя. А сейчас они аплодируют и улыбаются тебе. Божество разрешило. Он не чувствует гордости. Он чувствует тесноту. Ловушку. Альберт мягко нажимает на его плечо. — Ты прекрасен, мой кролик. Я горжусь тобой. И Леон чувствует дрожь. Ощущение стальных прутьев, не дающих вздохнуть, исчезает. Все хорошо.        Глубоким вечером Леон сонно смотрел на теплый свет лампы. Колено Альберта знакомо уперлось в его сомкнутые бедра, еще влажные от их близости. Он автоматически приподнимает ногу и колено занимает положенное место. Крепкая ладонь ложится на бедро и успокаивающе выводит мистические знаки по коже. Иногда Леон думает, что даже в посторгазменной неге Альберт думает о науке и рисует на нем сложнейшие формулы. Обычно Леон моментально проваливается в сон, но не сегодня. Он елозит затылком по чужому плечу и его ладонь, пусть несмело, вслепую, но ложится на чужое предплечье. — Кролик о чем-то хочет спросить? — сухие губы касаются его виска. Леон хочет спросить многое. Например, почему Альберт и женщина, которую представили его сестрой, Алекс, так могильно холодны друг с другом. Было время, когда Леон мечтал о сестричке. Он бы заботился и защищал ее. Они праздновали бы Рождество и День благодарения вместе. Он помогал бы с племянниками… А тут… Что или кто сделал Альберта таким? Он никогда не рассказывает о семье или об опекуне. Еще Леон хочет спросить, почему тот худощавый взъерошенный человек, доктор Биркин, так нервничал, хватался за руку жены, усталой блеклой женщины, почему смотрел на Альберта с дурно скрытым ужасом загнанного зверька? Почему нервно сглотнул и побелел, когда Альберт спросил металлическим ровным голосом: — Кстати, как твоя дочь, Уильям? Не болеет? Леон смутно помнит, что и его пугало ледяное божество. Сейчас, после их соития, это кажется бредом. — Альберт… может, съездим куда-нибудь? Вдвоем… ты и я… — Ты хочешь на океан, кролик? Леону нравится солнце и океан. Но сейчас он не хочет частных джетов, яхт и заседаний в манерных кафе на набережных. — Я был маленьким, но помню, как мы с папой ездили в национальный парк… на озеро Йеллоустон… — он замялся, не зная, стоит ли продолжать, но колено требовательно толкнулось меж бедер. — Было здорово. Природа. Тишина. И я подумал… было бы здорово так отдохнуть. По-простому… Альберт, как всегда, удивительно проницателен: — Кролику так не понравился ужин, что он хочет сбежать в глушь? — Мне хотелось заорать, чтобы открыли окна, доктор. Настолько там было душно, — признается Леон и ежится, когда Альберт фыркает ему в макушку. — Кролик вел себя безупречно, — легкий поцелуй. — Молодец. Я очень тобой доволен. Леону становится очень хорошо. — Я хотел высморкаться в скатерть, сэр, — снова фырканье. — Просто чтобы посмотреть на эти лица. Простите, доктор. — Не извиняйся за честность, кролик. Я ценю это качество в тебе. Продолжай. — Возьмем рюкзаки. Убитый пикап. Наденем эти дурацкие клетчатые рубахи… поставим палатку. Будем есть острый суп из банок… пожарим на костре мясо… будем гадить в кустиках… Он чувствует, как грудь Альберта начинает мелко трястись. Он хочет обернуться, ведь доктор Вескер так редко смеется, но рука предупреждающе сжимает его бедро. — Кролик сегодня ужинал в лучшем ресторане Нью-Йорка и мечтал о том, чтобы гадить в кустики? Леон вздыхает и закрывает глаза. Что же. Он попытался… Позже, засыпая, он едва расслышал короткое и сухое: — Я сверюсь с расписанием, кролик… Спустя пару дней Леон обнаружил в своем шкафу плотную рубашку в сине-красную клетку и новенький рюкзак. Чудесный день. Альберт выглядел непривычно, с растрепанными ветром серебристыми волосами, в простой темно-синей рубашке нараспашку. — А второй рубашки в клетку не было, сэр? — трагически поинтересовался Леон и получил легкий шлепок под зад. — Не зарывайся, кролик. А то я накажу твои маленькие нахальные ягодицы. Они устроили маленький лагерь на песчаной полянке у самого берега. Леон разложил простую еду, которую выбрал в магазине сам — хлеб, сыр, ветчину, яблоки — и каждый кусочек казался ему праздником. Только сейчас он понял, как его не хватало этой… простоты? Блики солнца на воде, высокие сосны, подпирающие кронами синее небо, пение птиц, зеркало озера, в которое он, конечно, полез, вздрагивая от холода. — Присоединяйтесь, доктор! — и вода всплеском ударила в лицо божества. Он едва заметно дернулся, но вместо привычного строгого взгляда янтарных глаз Леон получил нечто новое, теплое… или солнце так подсветило оранжевые радужки? Леон засмеялся, вновь обрызгав божество с головы до ног. Вескер нахмурился на мгновение, а после тихо сказал: — Твои методы неэффективны, кролик. Но… забавны. Вескер наблюдал за его дурачеством, сидя на песке, с идеально прямой спиной, но Леон видел, как плечи постепенно расслабляются, а в уголках глаз появляются тонкие морщинки. Кажется, что ледяной контроль, обычно непроницаемый, накрепко сковавший этого человека, покрылся сетью трещин под ласковыми лучами солнца. — Можно ли нам быть свободными хотя бы на один день? Свободными от всего… — Сегодня — да, кролик, — это звучало сухо и без эмоций, но… Леон давно мечтал о таком дне. Без костюмов, без строгих правил и холодной роскоши — просто лес, солнце и вода. Он толкал Вескера в озеро, смеясь, и видел, как тот постепенно, почти незаметно, позволяет себе поддаваться игре. Леон ловил каждое движение — мелкий кивок, едва заметная улыбка, лёгкое расслабление плеч. Он учил Вескера открывать банку супа без открывашки, поддразнивая: — Учитесь, сэр. Это не преподают в университетах. Вескер повторял за ним осторожно, медленно, с редким интересом, который Леон отмечал с тихой радостью.        Эти маленькие победы над привычным порядком делали день необыкновенным.        Леон устроил маленький рыбный апокалипсис, когда уселся на берегу и принялся кидать приманку в воду. Вода вскипела серебристыми телами. — А удочка? — поинтересовался Альберт. Доктор Вескер все-таки выглядел странновато. Как исследователь, впервые вышедший из лаборатории в мир. А главный объект исследования — Леон. — У нас же есть еда, — пожал плечами Леон. — Зачем их ловить? Смотри, как им хорошо. И Леону было — хорошо. — Давай поиграем в прятки, Альберт, — даже слишком хорошо. Его положительно несет. — Повтори, кролик, — отчеканил доктор Вескер, оглядывая Леона с головы до ног. Кажется, что кончики пальцев дрогнули в желании проверить температуру, пульс и лимфоузлы у его кролика. Вдруг горячка? Боже. Альберт такой… — Прятки, доктор. Пэ-эр-я… — Достаточно. Я знаю, что такое прятки, — Альберт нахмурился, но Леон чуял спинным мозгом — сегодня можно. — В энциклопедии прочитали? — фыркнул он. — Кролик, — Альберт показательно разминает костяшки. — Иди-ка ко мне. Леон улыбается и отступает на шаг, к изумрудной громаде леса. — Кролик… Леон убежал. Он пару чуть не упал, запнувшись о корни сосен, поскользнулся на влажной земле, но удержал равновесие и забился под обросший мхом поваленный ствол. Перевел дух, опьяненный с непривычки ароматом хвои и напитанной росой травы, и прижался виском к прохладному дереву. — Все-таки ты городская крыса, Кеннеди. У тебя детство разыгралось… А может, ты не понимал, пока не приехал сюда, как тебе тяжело живется в музее? — Кролик? — в лесу не понять, далеко или близко охотник. Голос Альберта, низкий, ровный, без грана веселья. — Где мой кролик? — это не игра. Леону отчего-то становится жутко. Кажется, что весь лес затих, когда под ажурную тень сосен ступила нога альфа-хищника. — Кролик плохо себя ведет, — он по-детски зажимает рот рукой, прислушивается, но не слышит ни хруста ветки, ни звука шагов. Тишина. Солнце скрылось за облаком и лес мгновенно потемнел. Леон действительно почувствовал себя маленьким кроликом с бешено колотящимся сердцем, которого преследует охотник. Он осторожно поднял голову, всматриваясь в подлесок. Ничего. Надо бы возвращаться к Альберту, но нечто в нем, заснувшее за эти месяцы, противится… Уходи, Леон… просто уходи… дойди до шоссе, поймай попутку и вали куда угодно, только не к… — Поймал! Он не сдержал испуганного вскрика, когда его обхватили со спины. Он вновь изумился удивительной силе человека, который большую часть времени проводит в лабораториях и офисе, редко поднимая предмет, тяжелее пробирки или авторучки. Его поднимают в воздух, перекидывают через плечо и несут так быстро, что он видит лишь прыгающие перед глазами желто-зеленые пятна солнца и травы. — Альберт… отпусти… пожалуйста… я… Молчание. А после мир вокруг сделал полный оборот и его кидают-укладывают на туристический коврик в палатке. Леон бестолково трепыхается, даже матерится, немного злой, немного испуганный не пойми чем… кем, Кеннеди Альберт нависает над ним ледяным идолом с огненными глазами. Его лицо спокойно. Тонкие губы чуть изгибаются в полуулыбке, но меж бровей залегла тонкая складка. Леон не может понять, зол он, шутит или… длинные пальцы ложатся на горло и чуть сжимают. — Непослушный кролик решил сбежать от хозяина? — тихие слова морозят кожу. — Альберт… боже… это просто игра… — хватка становится крепче. Не настолько, чтобы Леон задохнулся, но настолько, чтобы легкие начали трепетать в инстинктивном предвкушении удушья. — Кролик убежал, — ровным голосом повторяет Вескер. — Кролик мог пораниться. Споткнуться. Сломать маленькую лапку. Разбить хорошенькую мордочку. Леон лежал, почти не дыша. В нём боролись два чувства: животный страх и странное, непрошеное тепло в груди. Это было похоже на безумие — ощущать одновременно желание вырваться и остаться. Быть пойманным. Длинные пальцы зарываются в волосы. Альберт медленно достает из копны мелкий лесной сор, и каждая хвойная игла выглядит обвинением. — Не отходи от меня далеко, кролик. Давление на шею исчезает. Альберт склоняется ниже. Их губы соприкасаются. — Прости, я просто… Его сбивчивые извинения прерывает властный поцелуй. Через минуту его живот дрожит под хирургически выверенными прикосновениями. — Раздвинь ноги, кролик, — Альберт отрывается от него на секунду, тянется к сумке за смазкой, и Леон мгновенно забывает о смутных страхах. Его тело уже приучено расслабляться по короткой команде. Он благодарно выдыхает, когда чувствует себя заполненным до призрачной тянущей боли. Альберт трахает его, сжимая запястья, шепчет в губы: — Мой кролик не будет убегать от меня. Это не вопрос, а утверждение, но Леон отзывается эхом: — Не будет…        — Пойдем искупаемся, Альберт? Длинные пальцы вновь и вновь чертят загадочные символы на влажной коже. Альберт отзывается не сразу. Целует в шею. — Кролик будет купаться голеньким? А если кролика укусит за попку злая рыбка? Сейчас он кажется обычным человеком. Взрослым, состоявшимся мужчиной, что находит удовольствие в возне с мальчишкой. Когда они вышли на берег, песок приятно прилипал к мокрым ногам, а солнечные лучи мягко согревали спину. Леон чувствовал, как сердце ещё стучит от бега и смеха, как свежий ветер, без привычного запаха бензина и бетона, холодит кожу. Он упал без сил на песок и долгие минуты смотрел в безбрежное небо… а потом поднялся, осознав, что Альберта нет рядом. Он увидел его, растрепанного, обнаженного до пояса, в паре метров от себя. Доктор Вескер сидел по-турецки и что-то писал? рисовал? — Альберт… — Просто отдыхай, кролик. Он подчинился, рассматривая блики солнца на воде, а через полчаса не смог сдержать изумленного возгласа. Альберт дал ему белый лист, на котором Леон увидел себя. Удивительно точный рисунок, словно фото в карандаше. — Спасибо… — его горло сжалось и вновь позволил себе думать, что значит для Альберта чуть больше, чем безделушка в коллекции. — Иди сюда, кролик. Леон улёгся головой на колени Вескера, и благодарно выдохнул, когда его обнаженные плечи накрыли курткой. Лёгкое дыхание Вескера коснулось его волос, пальцы едва заметно провели по затылку. Ещё раз. И ещё. Мир замер. — Спасибо за день, доктор… — прошептал Леон, едва двигая губами. Сквозь приятную истому он услышал ответ, кольнувший его под ребро удивительной мягкостью: — Это тебе спасибо, кролик. Леон улыбнулся, ощущая тепло от божества, — простое и живое. Один день, один закат, плеск воды, солнце на коже, смех и тишина вместе с Альбертом. Он разрешил себе просто быть здесь — и наслаждаться.