Парадокс

Альберт расправляет тонкую ткань перчаток и осторожно промокает свежий рисунок тушью прозрачной рисовой бумагой. Леон спит на правом боку, левая рука вытянута вперёд, пальцы едва касаются складки простыни на стороне кровати Альберта. Губы чуть приоткрыты. Волосы растрёпаны, выгоревшая прядь упала на скулу, запуталась в тёмных ресницах… Одеяло сбилось до пояса, открывая спину — линия лопаток чёткая, кожа гладкая, ровная, ухоженная, виден скульптурный абрис мускулов, которыми обзавёлся его кролик стараниями хозяина. Альберт делает пару финальных штрихов, прорисовывая косточку на запястье, и откидывается на спинку стула. Взгляд на стол. Тушь, перо, линейка, карандаши. Всё разложено идеально — он терпеть не может хаос, даже в мелочах. Любой хаос. Кроме его кролика. Новая зарисовка — профиль Леона. Линия скул, упрямый подбородок, волосы, падающие на глаза. Он помнит всё до миллиметра: угол наклона головы во время жима штанги, напряжение мышц на шее, когда кролик сжимает зубы, мягкая тень в глазах, появляющаяся в моменты усталости. Перо тихо шуршит по бумаге. За профилем — рисунок линии спины, опущенных плеч. Леон в момент отдыха между подходами в спортзале, с той внутренней собранностью, которую Вескер считает своей заслугой. Он ставит дату и время.        Кролик ещё цепляется за остатки свободы. Но эта капля протеста скоро исчезнет. Его воля — территория Альберта Вескера. Кролик желает этого, даже если сам себе не признаётся.        Альберт поднимает файлы с информацией о физическом состоянии кролика. Еще раз просматривает динамику. Разработка вируса и антидота близится к финалу. Тело Альберта выдержит введение антидота без проблем. А вот кролик — кролик должен быть здоров и силен, чтобы его организм справился с побочными эффектами без серьезных проблем. Он переворачивает лист и вновь перечитывает наблюдения с тренировочных курсов. Физическое состояние: адаптация к нагрузке выше прогнозируемой. Психологическое состояние: остаточное сопротивление отсутствует. Принятие авторитета без внутреннего конфликта. Поведенческие признаки: Частные вербальные запросы похвалы («так правильно?») при выполнении заданий. Действия, не входящие в инструкции, отсутствуют. Инициатива заменена на ожидание команды.        Прекрасно. Их совместные тренировки полезны не только физиологии. Это — приручение.        Побочный эффект (!) Важно (!): рост чувства вины у объекта за попытку выйти за установленные мною рамки. Методика: Закрепить состояние усилением эмоциональной привязки через совместные длительные контакты и постоянный контроль бытовых мелочей. Промежуточная цель: Устранение токсичных социальных контактов под видом заботы. Закрепление в сознании объекта мысль, что только я способен определить, что для него безопасно. Прогресс: Добровольное признание ограничения свободы как средства выживания и эмоциональной стабильности.        Альберт продолжает писать. Мельче, торопливее — словно некто чужой завладел его разумом: «Я купил тело. Но душа, похоже, отдалась мне без сделки». Он трижды перечитал текст. Душа? Антинаучный эфемеризм. Его пальцы сжимаются, царапая глянец бумаги: «Кролик стал источником тепла. Присутствие объекта снижает уровень внутреннего напряжения…» ровная строчка тянется вниз уродливой петлей. Вместо точки — рваная дыра с потеками чернил.        Альберт цепляет край бумаги. Тянет. Раздается тихий треск. Он медленно рвет лист и утилизирует в мусорное ведро. Людские слабости подобны медленному яду. Сосредоточься, Альберт. Я предполагал, что твои способности исключают нелепые чувства к подопытным животным. Альберт массирует виски, стараясь изгнать из сознания омерзительный голос лорда Спенсера. Выдыхает. Перекладывает карандаши, ручки, протирает невидимую пыль со столешницы. Начинает новый лист. Интимная близость — регулярная, по моей инициативе. Отказов не зафиксировано. Реакция — мягкая, предсказуемая, без попыток сопротивления. Первоначальные признаки внутреннего напряжения/неприятия личной физической реакции (задержка дыхания, напряжение мышц, избегание зрительного контакта) редки, быстро нивелируются тактильным контактом.        Альберт тщательно следит на почерком — углом наклона и равнозначными интервалами между словами. Он не должен допустить ненужных ему физических реакций при воспоминании о близости с кроликом.        Текущее: Социальная интеграция в новой роли прошла успешно. В театрах, на закрытых приёмах и в путешествиях производим впечатление гармоничной пары. Присутствующие отмечают привлекательность объекта. Объект реагирует на подобное спокойно, равнодушно, без интереса, но (!) фиксирует моё одобрение. (Публичная похвала закрепила его ориентир на меня как на единственный канал признания. Он испытывает гордость только тогда, когда она оформлена через меня). При редких разлуках пишет короткие сообщения, в которых нет требований или вопросов, лишь факты о собственном состоянии. Необходимость отчитываться передо мной становится естественным состоянием объекта. Заключение: контроль сохраняется, но требует усиления. Нельзя (!) допускать иллюзии равенства. Важно! Непрерывное подчеркивание моей роли как единственного источника защиты, знаний и ресурсов.        Он будет моим шедевром… Альберт допускает личную ремарку и тщательно вырисовывает очередную ушастую мордочку на полях.        Необходимо закрепить в сознании объекта нижеследующие установки/вопросы: «Если я сделаю всё правильно — AW будет доволен. Его довольство — мой покой» «Я не должен подводить AW, иначе потеряю все» «Завтра я стану лучше для AW». Важно (!) Усилить фильтрацию социального окружения.        Альберт защелкивает замки на обложке альбома и убирает свою величайшую ценность в сейф. Нет. Это лишь хроника. Его величайшая ценность ждет хозяина в зеркальной комнате. Кролик наказан. Альберт поднимается, придвигает стул к столу, одергивает рубашку и неслышно идет полутемными комнатами к зеркальной тюрьме. Кролик провинился, но Альберт отчетливо понимает, что проступок Леона — не бунт. Это не попытка возвращения себя прошлого. Афтершок, рудимент, слабенькое эхо, что вскоре затихнет навсегда. Сегодня он дал кролику выходной — от лекций, от тренировок, от стрельбы. — Сегодня я занят, кролик. Ты можешь делать, что хочешь, — маленькая проверка. Прогресс налицо. Светло-голубые глаза растерянно заблестели. Кролик отвык. Кролик отвык от своей пустой свободы. Все дни и ночи в его новой уютной клетке расписаны по минутам — и не им. Альберт Вескер решает, когда кролик проснется, когда поест и куда пойдет. Кролик уже не знает, что делать даже с таким мнимым кусочком самостоятельности. — Если ты не против, я прогуляюсь… — через полчаса кролик пришел к нему в кабинет, робко остановившись у двери. Да, эта мягкость тона, эта готовность принять «нет» — так непохоже на того колючего мальчишку, каким Леон был раньше. — Я не против, кролик, — коротко ответил Альберт. Он знал, когда ошейник нужно ослабить. — Но… Он улыбнулся с намеком и получил неслышное «пра-ви-ла» от кролика. Леон, конечно, нарушил правила. «Альберт, прости, я опаздываю к ужину» Леон встретил лишних людей из прошлого. Альберт знает все о них. Редфилды. Брат и сестра. Из тех молодых людей, у которых есть семья, но кто таскается по улицам мегаполиса, пытаясь сбежать от строгих родителей, барахтаются в грязи, зная, что всегда могут вернуться домой и отмыться. Это не дает им упасть на дно. Вескер и без видеоотчета наблюдателей знает, как это было. Удивленные взгляды на его кролика. Пустые вопросы. Глупые шутки. Смех, искусственная вовлечённость в беседу, признаки кратковременного возвращения к привычным поведенческим паттернам улицы. Зато при возвращении: чувство вины, повышенная внушаемость, готовность к подчинению без значительного сопротивления. От кролика пахло сигаретами и дешевым пивом. Опущенные глаза. Розовый язычок, нервно пробегающий по губам, будто кролик хотел избавиться от привкуса свой ошибки — от привкуса прошлого, которое Вескер стремится уничтожить. Альберт поможет сделать это. В его глазах — покорность. Но сквозь неё видна тень. Эта тень раздражает и одновременно завораживает.        Время в зеркальной комнате течет странно. Леон пытается сопротивляться. Он говорит себе, что все это — просто жестокие игры божества. Странное наказание, не несущее физической боли. Ему просто нужно перетерпеть, но… зачем, мать твою, он пил и курил? Он же знает, что доктор Вескер не терпит запаха табака и дешевого алкоголя. Он сделал это, чтобы снять напряжение? Его раздражали удивленные взгляды знакомых. Эти осторожные вопросы и намеки. Все эти «куда-пропал-наследство-получил-выиграл-в-лотерею-как-там-Ада?» Сигарета перекочевала в пальцы сама собой. Дым щекотал горло, возвращая в память небрежные дни одинокой свободы. Кто-то сунул ему дешёвое пиво, он сделал пару глотков, горьких, пустых — но до странного знакомых. Расслабился. Перевел разговор на другую тему. Смех, обрывки воспоминаний, слова, которые ничего не значили. И всё же на губах остался вкус прошлого и странная тоска. Может, я и правда уже его кролик? — мелькнула горькая мысль. Он часто садится на подоконник и смотрит вниз на огни мегаполиса. Там было всё, к чему он привык — грязь, свобода, беспорядок. Но тянуло ли его туда? Или он уже боялся? Может, руки, от которых не сбежать, стали нужнее, чем свобода. Он ненавидел это ощущение. Ненавидел — и жаждал. Он не знал, чего хотел больше: свободы… или чтобы Вескер снова позвал его своим кроликом. Он заставлял себя слушать Криса и Клэр, усмехался, шутил, но кажется, что глаза напротив видят бесчисленные метки, что оставили на нем руки хозяина.        Когда Леон вернулся, в холле пентхауса было слишком тихо. Вескер его ждал. Его взгляд скользнул по пальцам Леона — запах табака, губы коснулись его губ — кислое послевкусие дешёвого алкоголя. — Ты позволил себе слабость, кролик, — произнёс он почти ласково, и именно в этой ласке была угроза. — Снова. Леон попытался что-то сказать — оправдаться, отмахнуться, но язык прилип к нёбу. Он нарушил правила. Ради чего? Вескер коснулся его плеча — слишком крепко, чтобы это было жестом заботы. Пальцы на мгновение задержались у шеи, будто измеряя пульс. — Пойдем, кролик, — и он послушно пошел в зеркальную комнату. — Смотри на себя, Леон, — коротко приказал Вескер и ушел, оставив Леона наедине с сотней чужих-своих лиц. Спустя минуты, или часы дверь щелкнула. Она не была заперта на замок, но Леон и не пытался уйти. Он ждал божество зеркального мира. Вескер подошёл ближе. Отражения будто сузились, оставив их двоих в центре лабиринта. — О чем ты говорил с ними, кролик? Это было так важно? — Леон уже не помнит. Действительно, не важно… и не нужно… Альберт взял его за подбородок, поднял лицо к свету. В металлическом голосе появилась шелковая мягкость, которой Леон боялся больше всего. Он вновь подвел. Он вновь нарушил правила. — Ты пытаешься вернуться туда, где тебе не место, — Вескер наклонился так близко, что дыхание коснулось кожи. — Смотри на себя. Тысячи отражений. Отовсюду на него смотрели копии — гладкое лицо, блестящие волосы, ровная кожа… Но на губах — все тот же слабый привкус прошлого, будто горькая пыль. — Ты всё ещё считаешь себя одним из них? — тихо спросил Вескер, едва заметно наклоняя голову, будто изучая под микроскопом. — Или всё-таки… Уже мой. Божество не сказало этого вслух, нет. Леон прочитал это в янтарных глазах. Вескер остановился позади. Его отражения множились бесконечно, каждое — холодное и безупречное. — Смотри, — его голос разнёсся эхом, как будто сама комната усиливала каждое слово. — А теперь — найди среди этих отражений того мальчишку, который пил дешёвое пиво на улице, курил, плевал на асфальт и мочился на мусорный бак в переулке. Леон судорожно сглотнул. Зеркала молчали. Прошлый «он» исчез. Остался симулякр. Голова нового Леона забита потрясающими историями, которые рассказывает доктор Вескер. Он еще помнит сленг гетто, но уже говорит правильно, без помоечного акцента. Он учит французский и немецкий, даже немного латинского, ведь он помогает божеству в лаборатории, а латинский — язык науки. Он умеет оперировать столовыми приборами и знает, какой сорт сыра подают к красному сухому вину. Он возбуждается от члена божества во рту и уже давно не вспоминал, как выглядит женская грудь. Он меняется. Нет. Его меняют. Леон закрывает глаза. Вина и бессильная покорность рвутся из груди тихим «прости». Кролик был тих и спокоен в своем смирении, когда Альберт повел его в ванную комнату, сияющую мрамором и хромом. Кролику нужен очередной этап процесса очистки. Леон стоял растерянный, почти безвольный, когда Альберт раздел его донага. Вода уже набиралась в огромную ванну, клубясь густым облаком ароматной пены. — Сюда, кролик, — сказал Вескер тихо. Леон подчинился. Его взгляд был странным — одновременно усталым и настороженным, как у зверька, пойманного в сети, который уже не знает, сражается ли он или давно приручён. Альберт взял его щётку, сам выдавил пасту, подал кролику — но не отпустил. Пальцы удерживали его запястье, направляя, контролируя даже ритм движения. Когда он хотел ускориться, Альберт мягко замедлил руку, когда отвёл взгляд — вернул его к зеркалу. Пусть видит — чистые зубы, белая пена — ухоженный мальчик в руках хозяина.        Леон сидел в пене, обессиленный после часа, проведённого среди тысяч собственных отражений. Его дыхание было ровным, но взгляд — всё ещё затуманен. Он не шелохнулся, когда Альберт разделся и уселся в ванну рядом с ним. — Ты знаешь, почему я наказал тебя, кролик? — голос был тихим, ровным, без единой эмоции. Леон чуть дёрнул плечом, но не ответил. Вескер протянул руку, зачерпнул ладонью воду и медленно провел по ключице кролика. Каждое движение было одновременно ласковым и властным. Плечо. Грудь. Живот. Кролик принадлежит ему целиком. Рачительный хозяин заботится о своей собственности. Альберт работает методично и тщательно — моет волосы, намыливает и растирает кожу, водит кончиками пальцев по горлу, будто отмечает невидимые границы — вот здесь бьётся жизнь, и она принадлежит только ему. — Ты позволил прошлому коснуться тебя, — продолжает вкрадчиво и медленно, вытирая пену с лица кролика. — Я вымываю его. Смываю грязь, смываю уличный запах, смываю то, что не имеет права жить рядом со мной. Кролик кивает, прикрыв глаза. Альберт видит, как усталость, вина и облегчение туманят разум Леона, превращаясь в смирение. Его плечи дрожат под касаниями, но он не пытается отстраниться. — Ты чувствуешь? — спрашивает Альберт, медленно проводя ладонью по затылку. — Всё смывается. Дым, алкоголь, их голоса. Они уходят. Он проводит рукой по груди Леона, смывая пену с кожи, дольше, чем это требуется. Кожа кролика чудесная — гладкая и здоровая, результат его ухода и заботы. — Ты чист. Ты совершенен. Каким должен быть рядом со мной, — тихо произнёс он, скользнув пальцами по скуле Леона. Кролик начинает тяжело дышать. Кролик приоткрывает губы. Кролик сжимает бедра. Кролик хочет прикрыться, но Альберт перехватывает запястья. Кролик не сопротивляется, когда его разворачивают спиной и укладывают лопатками на грудь хозяина. Кролик кусает губы, когда ладони Альберта скользят по мокрому телу вниз, под воду. — Альберт… боже… — выдыхает кролик, выгибаясь в его руках в оргазме. Альберт дает кролику отдышаться и признаться самому себе, насколько он управляем телом и душой. — А ты?.. — тихо шепчет Леон. Кролику некофмортно — так, как должно быть. Секс без проникновения кажется ему незавершенным. В мозгу кролика уже установились прочные взаимосвязи, в теле — потребность быть взятым. — Позже, — коротко отвечает Альберт. — Поднимайся.        Леон выходит из воды словно во сне, усталый и оглушенный оргазмом. Вескер заворачивает его в большое белое полотенце, не давая и шагу ступить самостоятельно, сажает его на край скамьи, и движение за движением, без спешки, вытирает тело — сначала плечи, затем грудь, руки, ноги. Леон лишь тихо выдыхает, когда пальцы задерживаются чуть дольше, чем требует необходимость, будто Вескер смакует ощущение абсолютного владения его телом и душой. — Держи голову ровно. Он машинально подчиняется, позволяя себе выглядеть послушным подростком перед строгим наставником. Но в том, как Вескер смотрел на него, не было ни осуждения, ни тепла, ни злости — только уверенность в том, что он имеет право на свою реликвию. В мягких аккуратных движениях чувствуется методичность хирурга, разрезающего ткани человеческого тела, слой за слоем, будто Вескер закрепляет результат, фиксируя очередную капитуляцию Леона. — Никакой грязи, кролик. Его натирают маслом, как полированную статуэтку. Леон уже не чувствует стыда, лишь тяжёлое, странное спокойствие, как будто его душу обволакивало тёплое покрывало… или паутина… или медленный яд… или вирус, подтачивающий его сознание… Вескер заставляет поднять голову, и на миг их лица оказались слишком близко. В его холодном взгляде мелькает что-то пугающе нежное и абсолютно… бесчеловечное. Его целуют в висок, так буднично властно, что этот жест больше напоминает печать — не знак близости, а окончательное закрепление права собственности. Кровать ждала их — широкая, безупречно застеленная, пахнущая свежим бельём и чем-то ледяным, что всегда сопровождало Вескера. Леон чувствовал себя утомлённым до предела: вода, прикосновения, руки, вытирающие его насухо, — всё это забрало остатки сил. Он почти не заметил, как оказался уложен. Движения были такими спокойными и размеренными, что у Леона промелькнула мысль — вот так, наверное, ветеринар укладывает животное в переноску после операции, с уверенностью, что животное не убежит. Вескер сел рядом, склонился над ним. Его пальцы коснулись волос, расчёсывая пряди медленными, ритмичными движениями. Леон зажмурился — от усталости, от странной сладости момента, от того, что сопротивляться не хотелось. Когда пальцы Вескера скользили по его волосам, это походило на ласку, но в глубине было что-то другое. Лёд, завуалированный под тепло. Леон закрыл глаза. Снаружи шумел мегаполис, тысячи голосов и жизней. Здесь тихо и спокойно. Он поймал себя на том, что не сопротивляется. Что впервые за долгое время позволил другому человеку держать его… убаюкивать… Близость или цепи? Разницы не оставалось. — Спи, — сказал Вескер негромко, почти шёпотом, но в тоне не было просьбы. Приказ, один из десятков за эти дни. Леон кивнул, не открывая глаз. Ему было тепло. Слишком тепло. И вместе с теплом приходило чувство, будто даже сон ему больше не принадлежит. Он отдавал его так же, как тело, как жесты, как слова. Перед тем как провалиться в дремоту, он услышал, как Вескер тихо добавил, почти себе: — Даже твои сны будут моими, кролик. Леон засыпает, ощущая пальцы в своих волосах — ритмичные, методичные, бесконечно спокойные. — Я устал, доктор… но… вы можете… пожалуйста… — он едва может говорить, но чувствует легкое мутноватое беспокойство от того, что Альберт не хочет его сейчас. А в ответ ощутил мягкое давление пальцев в волосах и глухое: — Спи, кролик. Завтра снова будешь моим… и послезавтра… и… И Леон уснул, так и не поняв — было ли это утешением или приговором. Сквозь сон он чувствовал, как крепко его держат чужие руки, будто боятся, что он снова убежит. Но убегать не было сил. И — странное открытие — желания тоже. Леон проснулся не сразу. Сначала — ощущение тепла и чужого взгляда. Потом — медленное возвращение сознания, словно его вытягивали из мягкой глубины сна. Он открыл глаза и увидел, что Вескер уже сидит рядом, в безупречно выглаженной рубашке, с идеально убранными волосами, как будто ночь вовсе не коснулась его. В руках у него была книга, но взгляд был прикован не к страницам. Он следил за Леоном. Спокойно, не мигая, будто отмечал каждое движение ресниц, каждый вдох. Леон поёжился, почувствовав, что под простынёй его тело до сих пор пахнет маслом, которым накануне его натирали чужие руки. Он сглотнул. — Доброе утро. Вы… ты… давно ждёшь? — и с какого момента его голос стал так мягок и неуверен? Вескер медленно закрыл книгу, отложил её на тумбу. — Я всегда рано встаю, как ты знаешь. А наблюдать за тем, как ты спишь, — полезное занятие. Странная мешанина чувств. Уязвимость и покой. Он потянулся, сел и тут же почувствовал руку на своем плече. Вескер положил её неторопливо, но так, чтобы Леон не сомневался — каждое его движение уже под контролем. — Ты говорил во сне, — сказал Вескер негромко. — Что? — Леон нахмурился. — Ты звал меня, — тон был ровным, но глаза скользнули внимательнее, цепко и остро. Леон смутился. Он не помнит, что ему снилось. Вескер чуть сжал его плечо. — Вставай. Завтрак готов. И это «готов» прозвучало так, будто не существовало варианта отказа. Леон знает — не только его сон, но и пробуждение, и даже первый кусок еды утром принадлежат Вескеру. Но когда он поднялся с постели и случайно встретился взглядом с отражением в зеркале напротив, он поймал себя на том, что не испытывает протеста. Лишь тихое, странное спокойствие. — И помни, — сказал Вескер, когда Леон уже сидел за завтраком, — правила создают гармонию. Мы живём по ним. И тебе это идёт, кролик. Леон кивнул, едва улыбнувшись. Внутри было странное чувство — свободы нет, но и тревоги нет. Есть только тепло присутствия и ритм, который задаёт Вескер во всем, даже в том, как Леон ест: — Пережевывай медленно, кролик. Держи спину. И он старался. — Что мы сегодня будем делать? — Леон привык получать за завтраком инструкции, но сегодня Альберт лишь приподнимает бровь с четко выверенным удивлением. — Ты не собираешься ехать на суд к женщине? Альберт редко называет Аду по имени, предпочитая обезличенное — женщина. — Суд… — Леон растерян. — Какой суд… Все тоже ровное удивление. — Твой адвокат указал дату в тексте письма, когда прислал последний счет. — Бл… — Леон на секунду теряет контроль. — Язык, кролик. Леон лезет в карман за телефоном. — Но почему ты не сказал мне вчера?.. — он листает почту, стиснув зубы. Да, он в последнее время даже не читал бесконечные комментарии адвоката по делу мисс Вонг. — Лестно, что ты так доверяешь мне, кролик. Но я полагал, что ты сам читаешь письма, касающиеся судьбы женщины, о которой так печешься. Леона кидает в краску. Дерьмо. Он действительно забывает, то есть он ведь вечно занят, верно? А Ада… Не ври себе, Кеннеди. Тебе просто стало насрать на нее. — Прости, Альберт, — он наконец находит искомое письмо. Какой же он идиот. Адвокат выделил дату жирным шрифтом. Не заметить этого мог лишь тот, кому насрать. Кто полностью утонул в своей новой жизни. Тот, кому понравилось быть редкой вещицей в коллекции хозяина. И это ты, Леон. До суда еще два часа. — Я тебя подвезу, — Альберт откладывает салфетку в сторону и поднимается. — Готовься.        — Ты стесняешься того, кем стал? — холодно интересуется Альберт, наблюдая, как Леон перевернул весь шкаф в поисках чего-то попроще. Он вздыхает. Смиряется. Влезает в джинсы, футболку, куртку, от которых разит тихой роскошью и чужими деньгами. — Не волнуйся, кролик, — тонкие губы вновь клеймят его взмокший висок. — Я подожду снаружи зала заседаний. — Спасибо, Альберт… — мать твою, этот мужчина действительно умеет читать мысли.        Зал суда был наполнен шепотом и шорохом одежды. Леон морщится, услышав очередной скрип скамьи, царапнувший его виски. У него начинает болеть голова. Он тайком вытирает взмокшие ладони о джинсы. Он растерян и зол на самого себя. Родственники потерпевших, прокурор, адвокат, приветствовавший Леона волнительным щебетанием, судья, перебирающий бумаги с равнодушным лицом. Запах тел, химии, старого дерева, бумаги — все это душит его. В машине Леон поднял все те письма адвоката, которые не читал, и осознал, с едкой виной, что пока он подставлял Вескеру зад, учился, ходил по театрам и выставкам, дело Ады полнилось новыми эпизодами, как чертов труп, прорастающий плесенью на жарком солнце. Ему страшно. Последнее, что он помнил из беседы с адвокатом — что есть надежда ограничиться отсиженным. Ада может уйти из зала суда. Она получит ограничение свободы и штраф. Леон за все заплатит. Вернее, Альберт…        Люди переговаривались вполголоса, будто сама атмосфера требовала приглушить каждое слово. Леон выдохнул и заставил себя сесть в первом ряду, с руками, сцепленными так крепко, что побелели костяшки пальцев. Справа от него сидела женщина, пахнущая выпечкой и шоколадом, пронзающая злобным взглядом Аду — как Леон понял из шепота, жена одной из жертв-мужчин, что не согласились на мировую. Слева — нервный офисный служащий с костлявыми руками. Свидетель обвинения. Вескер, как и обещал, не вошёл в зал. Ему и не нужно было — Леон чувствовал его присутствие, как холодную, но надежную тень за спиной. Ада вышла в сопровождении конвоя. Всё та же — гордая, с тонкой осанкой, взглядом, который всегда умел обезоруживать мужчин. И в то же время — чужая… Её красота стала иной — высохшая, выгоревшая, истлевшая. Пиджак и строгая белая блузка казались на ней маскарадным костюмом с чужого плеча. — Сука, — прошипела женщина справа. — Шлюха. Леон никогда не бил женщин, но испытал острое желание ударить в это простое, перекошенное злостью лицо. Что понимает эта женщина, не знавшая, что такое голод и ночевка под ебаным мостом? Они с Адой прошли через так много, будучи по сути еще детьми… Леон почувствовал, как сердце болезненно сжалось, когда они обменялись коротким взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — тоска, насмешка, обречённость? Нежные розоватые губы изогнулись в грустной усмешке. Ада делает короткий жест, еще с тех, старых времен, два пальца вверх — и чуть согнуты в костяшках. Леон как-то придумал эту глупость — кривенький знак «viva». Их маленькие победы, что всегда кончаются очередным дерьмищем. Он отвёл глаза, неловко махнув рукой в ответ. Старые знакомые в зале бросали на него короткие взгляды. Леон ответил кивком — резким, сухим, будто боялся дать себе слабину, подойти, выматериться, сплюнуть на пол да назвать потерпевших терпилами или лохами. Нельзя, Леон. Он знал, что Вескер ждёт снаружи, и даже через стены ощущал его взгляд, невидимую руку, сжимающую плечо. Лицо Ады не изменилось, когда прокурор зачитывал список ее подвигов. Она не смотрела на Леона, когда сухой юридический язык транслировал залу то, что улица скажет просто: — Нашла лошка. Поебалась. Обнесла. Свалила. А потом прокутила деньги и вернулась к своему щеночку, что сейчас сидит в первом ряду и тупо смотрит на судью, пытаясь по движению кустистых бровей и толстых губ угадать приговор. Свободные отношения, Кеннеди, да? И не тебе ее судить. Не сейчас точно. Приговор прозвучал гулко и ошеломляюще — пять лет заключения. Всё. Леон сидел, не веря своим ушам. Пять лет. Для неё, для него, для их прошлого — это было равносильно вечности, ведь у них и так ничего не осталось. Возможно, он надеялся, трусливо, тайно даже от самого себя, что Ада, с ее стервозной манящей силой спасет его от ледяного бога. Нет. Не спасет. — Мистер Кеннеди, я сделал все, что мог. Это лучшее, что нам удалось… — он разворачивается спиной к встревоженному голубю-адвокату и уходит, не обращая внимания на крики «Леон, стой!» от Луиса. И даже чернильный сучий взгляд Ады, прилипший к его лопаткам, не может его остановить. Ты не тот, кто спасет Аду, — звучит холодным металлом в голове.        Он вышел из зала оглушённый. Мир словно потерял очертания, стал зыбким и ирреальным. Наверное, он любил Аду… или так, горько и пусто, звучат похороны его бесполезных метаний?        На улице его встретил холодный воздух — и Вескер. Тот стоял в стороне, руки сложены за спиной, лицо непроницаемо. Ни слов, ни вопросов. Лишь взгляд. И этого оказалось достаточно. Леон шагнул к нему, прижался щекой к лацкану дорогого пальто, и замер, коротко выдыхая, когда сильные руки сжали его плечи, а размеренный холодноватый голос повторял: — Тише, кролик, тише. Поехали домой. Чувство вины и поражения забило его легкие. Он не мог говорить. Не оставалось ни выбора, ни желания сопротивляться. Ада — его прошлое — окончательно исчезла. Осталось лишь ледяное божество. Его отвели к машине, усадили, как ребенка, на сиденье, пристегнули ремнем и негромкий хлопок двери отрезал Леона от мира, оставив наедине с Альбертом. Вескер отпустил слуг и они остались вдвоем. Тишина. Ни музыки, ни новостей — только гул города за стеклом. Леон сидел на краю дивана, ссутулившись, пусто считая натертые до блеска ромбы паркета. В руках он всё ещё машинально теребил пропуск в зал суда, как будто тот кусок пластика все еще имел значение. Вескер вошёл беззвучно, как всегда. Некоторое время он просто стоял, наблюдая, потом сел рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы Леон почувствовал его тепло. — Пять лет, — глухо сказал Леон, не поднимая глаз. — Она… не заслужила. Я должен был… — он осёкся. Вескер наклонил голову, его голос прозвучал удивительно мягко: — Ты сделал всё, что мог, кролик. Она сделала выбор задолго до приговора. Леон сжал пропуск ещё сильнее, царапая пластиком кожу ладони. — Но… Ада… была… — что он, мать твою, хочет сказать? Спорить с человеком, который всегда прав? — Была, — спокойно прервал Вескер. Его ладонь легла на плечо Леона, не позволяя отвернуться. — Но теперь нет. Всё, что осталось от неё, это призрак. Тень. А ты — здесь. Со мной. Леон сжал губы, будто хотел возразить, но не смог. Его дыхание сбилось. Вескер медленно забрал пропуск из его пальцев и положил на стол. Затем, глядя прямо в глаза Леону, произнёс: — Ты ищешь свою вину там, где её нет. Ты жаждешь спасать тех, кто уже разрушен. И разрушаешь из-за них себя. Лишь я не даю тебе упасть, кролик. — Но я предал её, — сорвалось с губ Леона. Вескер усмехнулся так тихо, что это скорее походило на тень улыбки. — Нет, кролик. Она бы разрушила тебя, как разрушила свою жизнь. И ты знаешь, что я прав. Леон опустил голову. В его глазах стояли слёзы, но он не пытался их скрыть. Вескер поднял его подбородок двумя пальцами, заставив снова встретиться взглядом. — Запомни, кролик. Ее жизнь — руины. Твоя — нет. Твоя жизнь — моя. Он позволил Вескеру прижать его к себе, позволил этой чужой, холодной, но обволакивающей силе перечеркнуть его чувства. И впервые за день он ощутил облегчение. Его поднимают и усаживают за стол. Он слепо, сквозь пленку слез, смотрит на белый лист. «Дополнительное соглашение». Буквы плывут и превращаются в мутное месиво. — Это бессрочный контракт, кролик. Он слушает, сквозь шум в ушах, спокойные, четко выверенные слова. — Время игр закончилось, кролик. Я дам тебе будущее. Ты получишь образование. Состояние. Право пользоваться деньгами. Я даже дам тебе работу. В Леоне вдруг проснулись забавные детские страхи из сказок, что рассказывала ему религиозная до больного мама. Ему показалось, что с ним говорит сам дьявол. Дьявол, как и положено падшему ангелу, удивительно прекрасен. У него алые глаза, в которых горят отблески преисподней. У него идеальное белое лицо. От него пахнет не серой, как в глупых историях, а ледяным лаймом. Его ад — роскошные апартаменты на вершине мира, и Леон должен занять свое место в коллекции навсегда. Он получит все, что угодно — если дьявол сочтет это полезным. — И никаких нарушений правил, Леон. Я более не прощу ошибки. Леон за каким-то чертом пытается вчитаться в бесконечные ряды слов. — Женщине будет оказана поддержка на время изоляции от общества. Но ты ее более не увидишь. Тоненький голосок нашептывает ему, что эту бумажку составлял какой-то маньяк. Тотальный контроль за жизнью. Рабство. Здесь прописано все — и это все будет отнято у него — «любые социальные связи — только по согласованию…», «финансовая отчетность», «запрет на выезд за пределы штата без сопровождения»… «запрет на…» боже, «на покупки дороже пятидесяти долларов без согласования»? серьезно? Да, серьезно. «Перемещение по городу лишь в сопровождении», «фото и видеофиксация»… безумие, да? … список ограничений и мер контроля бесконечен. — Этот контракт сродни контракту, что подписывают наши лучшие ученые, кролик. Там — наука. Здесь — личное, — холодно комментирует Альберт. — «Санкции за нарушение контракта» — читает Леон и горько усмехается, — «на усмотрение доктора Альберта Вескера»… — Я могу быть жесток, кролик, — тонкие губы изгибаются в полуулыбке, но глаза Альберта неподвижны, как у змеи. Леон верит каждому слову. — Но я сделаю так, что ты не захочешь бунтовать, — и это тоже правда. Леон чувствует руку Вескера на своём плече — лёгкое прикосновение, намек на защиту от мира, от которого он давно устал. Его тело, измученное и напряжённое, само отозвалось на этот жест. Внутри была пустота, куда медленно, как чёрная вода, проникало темное обаяние человека с неподвижным алым взглядом. Он не поднял глаз, не сказал ни слова — просто позволил себе быть удержанным и покорённым. В этом застывшем мгновении капитуляция казалась не поражением, а спасением. Что его ждет вне этой роскошной тюрьмы? У него ничего нет. Никого нет. Его страшат дождливые дни и холодные ночи. Я больше не хочу бороться, — подумал он. — Лучше быть в цепях, чем тонуть в одиночестве. Леон сжал зубы, чувствуя, как боль и усталость растворяются в прикосновении, что обещает контроль и порядок там, где был хаос. В этом молчании, под тихим нажимом Вескера, он осознал правду — теперь он принадлежит этому человеку. И, несмотря на всё, ему стало немного легче. — Где подписать? — тихо спрашивает он. Вескер жадно наблюдает, как Леон берёт ручку и ставит подпись. Он прекрасно знает, что кролика не удержат финансовые санкции и угрозы за нарушение контракта. Он составил текст лично. Это проверка — и сейчас он наслаждается результатом своего эксперимента. Он видит, как в каждом движении Леона проявляется ломка. Это борьба, которую кролик проигрывает самому себе. Гордость уступает место покорности. Пальцы кролика дрожат — знак внутреннего сопротивления, которое эти месяцы Вескер тщательно разбивал шаг за шагом. Вескер отмечает, как в глазах Леона мелькает тень боли — смесь злости и бессилия перед собой. Именно эта смесь для него была сладчайшим из всех удовольствий — видеть, как сильный человек медленно разрушается и подчиняется. Этот контракт — не просто бумага. Это ключ к его душе. Он сам запер себя в клетку, которую построил Альберт. Стены тюрьмы будут вечными, ведь он считает их своей защитой. — Хорошо, кролик, — тихо сказал он. Он забирает из безвольных пальцев ручку. — Иди в душ. Сделай себя чистым для меня. Я жду тебя к ужину. Леон поднимается, чуть шатнувшись, и Вескер подает кролику руку поддержки. — Вода смывает всё, — он целует мягкие губы. — Даже чувство вины. Ведет его в ванную комнату. Помогает раздеться. Оставляет одного. Сегодня у Альберта праздник, первый настоящий праздник за всю его жизнь. И он сам хочет накрыть торжественный ужин.        — Это поможет тебе расслабиться, кролик. Леон прикрыл глаза. Он хотел верить. Хотел утонуть в этом голосе, который не оставлял места для сомнений. Он послушно открывает рот, проглатывает маленькую круглую таблетку и запивает водой. Его укладывают в кровать. Под его бедра подложена мягкая ткань. Божество медленно раздевается, приглушает свет и комнату наполняет сладковатый запах смазки. Леон не знает, таблетка это или он сам, но его ноги автоматически раздвигаются, а внизу живота разгорается болезненное тепло. Он возбуждается моментально, чертовым рефлексом собаки Павлова, когда тщательно смазанные пальцы с филигранной точностью вторгаются в него, и со стыдом понимает, что его тело совсем не сопротивляется, как и его душа. Вескер касается его шеи, чуть сжимает пальцами, ощущая пульс. — Твое сердце бьётся быстрее, мой кролик. Не из-за страха или сомнений. Верно? Леон сглатывает. Кивает. — Голосом, кролик. — Не из-за страха, — голос тихий, но слова выдавлены честно. — Почему твое сердце так бьётся, кролик? — божество требует признания от смертного. — Я жду, когда ты меня… — Альберт поощрительно улыбается, показывая, что в постели Леон может назвать вещи своими именами, — когда ты меня трахнешь. — Ты хочешь этого, кролик? Его стыдное «да» превращается в короткий стон, когда Леон чувствует болезненно полным. Он привычно скрещивает ноги на крепких бедрах и призрак женщины с раскосыми сучьими глазами исчезает навсегда. Альберт не ласков с ним. Сегодня он не целует его. Просто трахает, механически и размеренно, не меняясь в лице, будто знает, что Леону сегодня не нужна нежность. Леону нужно, чтобы его выебали. И Альберт делает это, холодно и по-хозяйски небрежно, впечатывая себя в тело своего кролика. — Мой кролик, — прозвучало в тишине спустя полчаса. — Спи. Леон лишь тихо выдохнул, прижимаясь ближе, грязный, липкий и вымотанный до костей. Его душа еще слабенько трепыхается, но тело слушает этот низкий металлический голос, что не меняется даже после оргазма.        — Доброе утро, кролик. Подъем, — он подчиняется автоматически. Эти слова он будет слышать вечно?..              

***

Год наблюдений. 1. Общая характеристика. Объект окончательно интегрирован в мою систему. Признаки индивидуальности сведены к минимуму. Все аспекты жизни регулируются мною: питание, одежда, отдых, социальные контакты, физиологические привычки. — Телефон и электронные устройства под постоянным контролем. — Финансовая самостоятельность отсутствует. — Внешний облик ухожен, соответствие моим требованиям без отклонений.        Идеален. Я создал его заново.        2. Физиология. — Регулярные медицинские осмотры: биохимические показатели соответствуют оптимальной норме. Объект готов к введению антидота. — Сон — стабилизирован. — Вредные привычки: удалены полностью. — Тело стало восприниматься им как инструмент, предоставленный в пользование мне.        Он пахнет только тем, чем я позволил.        3. Психика и поведение. — Сопротивляемость моей воле отсутствует. — Лексика выстроена в мягко-разрешительной форме. — В обществе держит взгляд на мне перед любым словом или движением. — При попытке задать ему вопрос о личных желаниях объект испытывает затруднение, часто отвечает: «Не знаю, а как ты считаешь?»        В каждом отражении он — мой.        4. Социальные контакты. — Прошлые связи обнулены. Попытка возврата к прежнему окружению завершилась дисциплинарной коррекцией. — Внешне — безупречный партнёр. Со стороны — образ доверия и послушания.        Алекс — глупа до стыдного. Она думает, это любовь. Это — дисциплина. Настоящая близость невозможна без власти.        5. Интимная сфера. — Близость только по моей инициативе, отказ невозможен. — Сформирована устойчивая ассоциация: физический контакт = подтверждение принадлежности. — После наказаний близость выполняет закрепляющую функцию. — Объект перестал отделять возбуждение от акта подчинения. Его тело реагирует исключительно на мою инициативу. — После коррекции в зеркальной комнате объект часто шепчет: «Я — твой. Только твой». 6. Образование и тренировки Языки: — Обучение ведётся ежедневно, строго по моему плану. Любые ошибки фиксируются, исправляются и повторяются до полного усвоения. Упражнения проводятся в моём присутствии, с контролем интонации и произношения.        Он больше не говорит просто так. Даже слова — мое творение.        Физическая подготовка: — Тренировки дважды в день, продолжительность и интенсивность устанавливаю я. — Контроль дыхания, осанки, мышечного напряжения. — Любое отклонение от заданной программы приводит к корректировке — физической или вербальной. — Привыкание к дисциплине постепенно превращает движения в автоматизм. Тело послушно. Каждый мускул работает как по команде. Красиво. И опасно. Он стал идеальным оружием. Когда наступит время, он будет вторым после меня. Контроль времени — День объекта расписан по минутам: питание, тренировки, обучение, отдых, гигиена. — Перерывы и досуг строго регламентированы. Любые самостоятельные действия исключены. — Каждое действие подчинено моему взгляду, жесту или слову.        Я строю его изнутри. Время — мой инструмент. Он не хочет свободы. Есть только я.        7. Совместные поездки и отдых — Все поездки строго под моим контролем: выбор места, времени, активности. — Объект не принимает решений самостоятельно, все предложения оцениваются мною и либо одобряются, либо корректируются.        Он даже мечтать не может без моего взгляда. Каждое желание направляю я.        Поведение на отдыхе — В лесу, на озере, в горах, на море объект демонстрирует кратковременные эмоциональные всплески — радость, удивление, смех. — Эти состояния тщательно наблюдаются и фиксируются, чтобы в дальнейшем направлять эмоции исключительно через моё присутствие. — Любая самостоятельная инициатива корректируется мягко, но твёрдо.        Рисунок тушью. Леон на озере. Светлая улыбка, непослушные растрепанные волосы. Искрящиеся весельем глаза. Я позволил это на сутки. Потом он снова мой, без остатка. — Объект связывает положительные эмоции исключительно с моим присутствием. — Любые попытки внутренней инициативы подавляются через мягкое, но постоянное руководство. — Подчинение стало не только обязательным, но и желанным состоянием.        Он смеётся только со мной. Радость стала привязанностью. Привязанность — зависимостью. Не осталось различия между телом и сознанием. Всё принадлежит мне. Его дыхание ломается в такт моим движениям. Даже желание стало зависеть от меня. Он принадлежит мне даже на публике. В каждом его взгляде — моя печать.        Заключение. Окружающие воспринимают нас как гармоничную пару — идеал, построенный на доверии. В действительности доверие заменено подчинением, инициатива — контролем, а любовь — зависимостью.        Он — не человек. Он — совершённый эксперимент. Моё создание. Мой кролик.        МойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМойМой.......        Альберт медленно моргает, с удивлением рассматривая последние строки. После усмехается и закрывает альбом. Он не будет переписывать последний лист. Ни к чему. Он убирает свою летопись в бархатный чехол и альбом занимает свое место в сейфе, рядом с первыми двумя. Пройдет еще пару лет — он возьмет хронику эксперимента, отнесет в зеркальную комнату и даст для прочтения кролику. Он не будет закрывать дверь. Он знает, что кролик не убежит. Он прочитает все и взгляд светло голубых глаз не изменится. Его лазурная синева будет все так же полнится преданностью и покоем. Кролик идеален. Остались лишь финальные штрихи. Альберт идет в кабинет, где оставил Леона пару часов назад. Он останавливается в дверях и смотрит на своего кролика. Леон, конечно, чувствует его взгляд — Альберт видит наклон головы и трепет ресниц. Леон молчит, медленно перелистывая книгу, которую дал ему Альберт. — Леон, — мгновенная реакция. Кролик выпрямляется и мягкие губы трогает едва заметная улыбка. Ровно год назад женщина исчезла из жизни кролика. Ровно год назад кролик поставил подпись на бумаге, что сейчас любовно устроена под стекло и висит в их спальне, вечным напоминанием о капитуляции Леона. Проступки кролика редки. Иногда Альберт заменяет наказание зеркальной комнатой — прочтением вслух контракта. Кролик знает текст наизусть, слово в слово. Впрочем, со временем наказания становятся все реже. Повинуясь его жесту, Леон поднимается и бесшумно идет к нему. Кролик изменился. В его возрасте мальчишки меняются с каждым месяцем. Его плечи стали шире. У него идеально прямая спина. Каждое движение полнится грацией молодого хищника. Два месяца назад кролик впервые победил в рукопашном бою Ханка. — Собирайся. Надень костюм, который я тебе подготовил. Кролик кивает и исчезает, не спрашивая, куда они поедут.        За столиком в ресторане их уже ждали высокие узорные бокалы и бутылка шампанского в ведерке со льдом. Они одновременно подняли бокалы. Их глаза встретились, и Леон ощутил, как хищное довольство Вескера наполняет пространство между ними. Это было лестно. — С годовщиной нас, кролик, — произнёс Вескер едва слышно. Леон улыбнулся, смущённый и счастливый, и тихо ответил: — Спасибо, доктор Вескер… за всё. Тонкие губы довольно изгибаются. Ладонь, затянутая в тонкую кожаную перчатку делает короткий жест и Леон протягивает руку. Его пальцы сжимают коротким властным жестом, заставляющим его живот сжаться в предчувствии ночи. — Скажи это по-французски, кролик. Леон подчиняется. — По-итальянски. Леон подчиняется. Доктор Вескер действительно дал ему много. Его глаза на мгновение задерживаются на гостях за соседним столиком. Он видит хрупкую женскую спину и сведенные лопатки-крылья. Алое платье. Короткие волосы цвета воронова крыла. Его сердце пропускает удар. Лишь мгновение. Женщина поворачивает голову — нет, конечно, нет. Это не она. — Итак, — Альберт не замечает его заминку и берется за меню. Короткая пауза-игра. Его взгляд вновь скользит по женщине в алом. Леон уже знает, что должен сказать. — Выбери за меня, Альберт.