Парадокс

— Хороший кролик не смотрит по сторонам. Хороший кролик знает, где его хозяин, — повторяет про себя Леон, уворачиваясь от деловито снующих ученых и охраны в извилистых коридорах главного исследовательского комплекса Umbrella. Леон С. Кеннеди с полгода как официально числится рядовым службы безопасности Umbrella, но Альберт едва-едва отпустил его на настоящую, Леон хочет сказать, возмущенно фыркнув, — «взрослую» миссию. Конечно, его возмущение несерьезно. Доктор Вескер знает, когда отпускать Леона, а когда — оставлять при себе. — Взгляд кролика принадлежит его хозяину. Доктор Вескер ждет в его в кабинете, но Леон знает, что каждая камера в здании следит за ним стеклянным оком, медленно поворачиваясь вслед его движениям. Он не хотел бы попасть в зеркальную комнату на коррекцию поведения, как называет этот ритуал Альберт. — Кролик принадлежит… Это место не пугает его более, нет. Леон не хочет доставлять неудобство доктору Вескеру из-за ерунды. Нарушения правил недопустимы. Нарушения правил искажают гармонию.        Как-то они с доктором Вескером были на выставке в галерее Сохо. Альберт не любит современное искусство — признак «деградации человечества». — Скоро все это закончится, кролик, — тихо говорит Альберт, завязывая Леону галстук. Леон может лишь пожать плечами. Его забота — сопровождать Альберта на любое мероприятие, где доктор Вескер должен присутствовать как меценат. Нет. Точнее, его забота просто быть там, где хочет Альберт. — Ангел и демон! — провозглашает хозяйка галереи, встречая их у входа. Высокая, тощая дама в невнятных тряпках и бижутерии, что чудится Леону кусками решетки с могилы. Она пытается повиснуть на Леоне, но он отработанным движением отступает за спину доктора Вескера. Никаких личных контактов без согласования. Никаких разговоров. Никаких тактильных взаимодействий с чужими. Леон не против. Он и сам не любит нарушение личных границ, что с присутствием Альберта становятся цементными стенами, увитыми колючей проволокой. Альберт все также одет в черное. Белое лицо. Черные очки. Леон знает, что у «демона» самые заботливые руки и самый успокаивающий голос. Леон одет так, как считает нужным Альберт. Спокойные светлые цвета. Голубые и белые рубашки. Узкие темные брюки. Леону не очень комфортно в строгих костюмах, но он терпит, чтобы Альберт гордился им. Леон не считает себя ангелом. Леон считает себя единственным кроликом Альберта Вескера. — Экзальтированная идиотка, — шепчет доктор Вескер, избавившись от галеристки после обмена холодноватым псевдопоцелуем с воздухом. Леон уже не помнит, почему его взгляд задержался на какой-то женщине или это был мужчина? Он просто задумался. Тот человек — размытый тусклый силуэт — подошел к нему, задал какой-то вопрос — обычная светская белиберда. Леон уже знает, что должен формально улыбнуться и промолчать. Он так и сделал, отступив на шаг назад, к Вескеру. Но Альберт в тот вечер был недоволен им. Возможно, доктор Вескер был просто раздражен ассиметричной мазней на стенах. Возможно, Леон действительно провинился. — Смотри на картины, кролик. Или на меня. Все остальное тебе не нужно, — тихо сказал доктор Вескер, не дослушав его скомканное «прости, я просто…» Дома Леона ждала коррекция поведения. Зеркальная комната. Тысяча отражений. Тысяча лиц. Вескер встал за его спиной и положил руки на плечи. Леон попытался опустить глаза, но Вескер не позволил — пальцы под подбородком подняли голову. Отражения окружали их, будто судьи. — Я не… не хотел… — Не хотел? — холодная усмешка скользнула по губам зеркального двойника Альберта. — И всё же сделал. Этого достаточно. Альберт обошёл вокруг его голого тела, как хищник вокруг раненого оленя. Каждое отражение повторяло это движение стократно. Леон стоял, обнажённый не телом, а уязвимостью души под сотнями искрящимися алым глаз. Холод. Холод сковал его тело и сознание. Его вновь обняли со спины и он автоматически расслабился, обмякнув в руках единственного источника тепла в зеркальном мире. — Слушай меня, кролик. Повторяй за мной, — ровный голос не оставлял места для сомнений. И Леон повторял. Раз за разом. Сотня, тысяча раз. Он повторял до тех пор, пока каждая его зеркальная копия не ожила и не оглушила его эхом, сплетенным из слов Альберта и его тихого голоса. С каждым словом Леон словно проваливался в зеркальную глубину. Его слова превратились в молитву, в дыхание, в часть его сознания. Отражения вокруг казались гипнотичным тысячеголосым хором, вторящим его словам.        После коррекции поведения мысли Леона становятся прозрачными и ленивыми, как вода в ручье теплым летним днем. Он мало что запоминает. Слова всплывают у него в голове после, как сейчас.        Хороший кролик не смотрит по сторонам. Хороший кролик знает, где его хозяин        Леон выходит из зеркальной комнаты, и мир вокруг кажется тёплым и одновременно чуждым. Его ноги идут сами собой, шаги лёгкие, почти невесомые, будто гравитация не властна над его телом. Альберт всегда идёт рядом, поддерживая за плечи — твёрдо, но осторожно, как если бы вёл по краю обрыва, не желая столкнуть. Леон ощущал каждое движение хозяина, и в этом была странная, жгучая безопасность. — Пойдем, кролик, — говорит Вескер. Леон кивает, и его тело подчиняется без колебаний. Они входят в ванную, полную аромата диковинных трав и масел. Кориандр, мята, ромашка — и что-то еще, чего Леон не знает. Альберт моет его — нежно, методично, контролируя каждый изгиб и каждую мышцу. Леон стоит неподвижно, доверяя хозяину, и в этом доверии есть странный покой. Пальцы Вескера скользят по коже, смывая остатки борьбы и усталости. Он втирает масляный лосьон, крем — с той же тщательностью, с которой ухаживают за произведением искусства. Леон чувствует тепло рук, запах крема и масла, тонет в ленивой слабости собственных мышц, раскрывающихся, расслабляющихся, растворяющихся в прикосновениях… — Хороший кролик… — шепчет Альберт, целуя его в шею. После ванной Леона ведут в спальню. Тепло, поддержка, властная забота — и полная пустота в мыслях, как в хрустальном сосуде, из которого вылили все лишнее. Он больше не думает о прошлом, о бегстве, о страхе. Только тишина. Только прикосновения. Только голос хозяина, мягко, но неоспоримо говорящий: — Ты мой. Ты под моим контролем. И Леон чувствует странное облегчение — бездонное, как тёмные воды подземной реки, глубин которой никогда не касается луч света. Каждое слово Вескера, каждое прикосновение нежно клеймило его душу. Он здесь и этот покой был сладостно непреложен. Впрочем, в последнее время коррекция поведения требуется все реже. Леон ведет себя хорошо. Хороший кролик не спрашивает «почему». Хороший кролик выполняет правила.        У кабинета доктора Вескера Леон встречает Ханка. Ханк — один из немногих, разрешенных Альбертом, социальных контактов. Они, конечно, не здороваются за руку и Ханк не треплет его по плечу. Короткий кивок. Обмен взглядами: — он свободен? — он ждет тебя. Леон поправляет на груди форменную куртку сотрудника безопасности корпорации, становится перед дверью, нажимает на коммуникатор и смотрит в мигающий красным глазок камеры. Через минуту дверь тихо шелестит в пазах. Он выдыхает и делает шаг вперед, ныряя из сияющего белым и металлическим коридора в уютный, обшитый деревом кабинет, где бесконечные ряды книжных полок теряются в теплом свете старинных ламп. Он, неслышно ступая по пушистому ковру, проходит в храм и останавливается в метре от рабочего стола доктора Вескера. Ноги чуть расставлены, руки сцеплены в замок за спиной, подбородок поднят, взгляд — на точку чуть выше головы доктора Вескера. Это правила субординации в корпорации. На службе Леон Кеннеди — обычный сотрудник, не имеющий никаких привилегий. Он молчит, ждет и едва дышит, пока длинные пальцы, затянутые в черную кожу, закончат печатать очередной, загадочный для Леона, научный труд. Наконец Альберт откидывается в кресле и янтарный взгляд цепко скользит по его фигуре — по тщательно расчесанным волосам должной длины — такой, что нравится Альберту, до середины шеи, по выбритым скулам, по безупречно выглаженной форме, по начищенным ботинкам с идеально чистой подошвой, что Леон тщательно протер влажной салфеткой получасом позже, забившись в туалетную кабинку для сотрудников этажом ниже. Наконец они смотрят друг другу в глаза и Леон едва сдерживает вздох радости. Он уже умеет читать настроение божества. Доктор Вескер доволен им. — Кролик. Как прошла твоя миссия? Леон знает, что Ханк уже все доложил Альберту, но послушно отчитывается за каждый шаг. Утром их группа вернулась из маленького городка на Среднем Западе. Раккун-сити. Кажется, что этот городишко был похож на родной город Леона. Впрочем, это лишь смутное, зыбкое, неважное чувство. Твое прошлое мертво, кролик. Лишь настоящее со мной имеет значение, — эта фраза всплывает в его сознании автоматом, как и предыдущая. Наверное, Леон повторял и ее на каком-то из сеансов коррекции. Он не помнит. — Ваш приказ выполнен, сэр.        На службе Леон Кеннеди, как и все, обращается к Альберту только «доктор Вескер» или «сэр».        Двое суток назад их группа вылетела частным джетом в Раккун-сити. Там, в одном из комплексов корпорации, работал доктор Уильям Биркин. Предатель. Он собирался продать ценнейшие научные разработки правительству. Эти разработки принадлежат не ему. Они принадлежат корпорации, а для Леона — доктору Вескеру и только ему. Он выполнил приказ и отдал образец лично в руки Альберту, который нашел секунду времени и встретил его по прилету. Леон не знает точно, что конкретно было в контейнере. Это не его ума дело. Леон знает лишь то, что должен выполнить свою задачу идеально. Они с группой прошли бесконечными коридорами подземного комплекса, окружили лабораторию, где работал предатель и произвели задержание — внезапно, без единого выстрела, — так, чтобы Биркин не успел предпринять ничего «неразумного», как сказал Альберт. Леону еще непривычны полевые выезды. Плечи ломило от тяжелого бронежилета, кожу саднило от грубой ткани специальной полевой формы с усиленной защитой от биохимического поражения, а легкие горели от спертого воздуха, ведь Леон сутки пробегал в противогазе не снимая. Но он справился. Они забрали доктора Биркина, флешки с информацией и контейнер с биоактивным веществом. После они с Ханком свернули к жилым блокам комплекса и задержали семью Биркина — жену Аннет и дочь. Леон знает, что Аннет не могла его узнать в защитном снаряжении, но кажется, что блеклые глаза женщины смотрели прямо в его, скрытые за маскировочными стеклами противогаза, ведь они несколько раз встречались на приемах корпорации, где Леон следовал за доктором Вескером молчаливой тенью. Это неважно, хотя и оставило горькое послевкусие на губах. Женщину конвоировал Ханк, а Леон нес на руках заплаканную Шерри. Он знал, что девочка не услышит его без коммуникатора, но шептал: — Не плачь, малышка. Не плачь. Все будет хорошо. Девочка то цеплялась маленькими пальчиками за его бронежилет, то колотила кулачками, звала родителей, а в конце, уже обессилев от криков и рыданий, всматривалась заплаканными серыми глазами в темноглазую маску, что скрывала лицо Леона, и просила сорванным голосом: — Пожалуйста… пожалуйста… не делайте плохо маме и папе… пожалуйста… Леон не мог ей ничего пообещать. Он не знает, что будет с ними дальше. Он просто нес ее, осторожно, как величайшую драгоценность, и надеялся… она такая хрупкая… ребенок не виноват… ни в чём… не виноват…        Он отчитывается перед Альбертом короткими сухими фразами, как и должен.        — Я доволен тобой, мой кролик, — Леон слышит вожделенную похвалу от божества, и горечь почти стирается с его губ. Он ждет разрешения уйти, но доктор Вескер зовет его к себе, коротким жестом указывая на колени. На службе это редкость. Леон облегченно выдыхает и через минуту прячет лицо на обтянутом белым хлопком медицинского халата плече. Альберт снимает перчатки и Леон блаженно жмурится, когда длинные пальцы зарываются в его волосы. Его всегда успокаивает это ритмичное и властное движение. — Мой кролик рассказал мне не всё, верно? — тихо говорит Альберт. — Да, доктор, — Леон знает, что отпираться бессмысленно. Божество всеведуще и вездесуще. Хороший кролик не смеет скрывать мысли. Каждая мысль кролика принадлежит его хозяину. — Что тревожит моего кролика? — сухие губы прижимаются к его виску. Кажется, что так доктор Вескер пьет его мысли, сквозь едва видную сетку сосудов и тонкую кожу. — Эта девочка… Шерри… — Леон глубоко вдыхает аромат ледяного лайма, — что… с ней будет? Он знает, что это не его чёртово дело, но не может забыть полные слез глаза и хрупкие пальчики. Он сам потерял родителей. Он не плакал тогда, но его тишина была горше любых слёз. Мир остался равнодушен к его молчанию. И он пытался быть равнодушным к миру. Леон сорвал чёртов джекопот, когда Альберт Вескер нашёл его. Спас от саморазрушения. Стал для для Леона всем. Леон обрёл бога, когда впервые лег в постель к человеку с янтарными глазами. Остальное — неважно. Остальное — тлен былых неудач. Хороший кролик не имеет прошлого. Его история началась тогда, когда хозяин назвал его своим. — Она будет помещена в учреждение для детей сотрудников корпорации, оставшихся без попечения родителей, — звучит ровный ответ. Леону кажется, что его сердце сбивается с ритма. Он знает, что такое сиротство, и пусть «учреждение корпорации» — не облезлая передержка, в которой маялся он сам, но… Длинные пальцы ложатся на трепетное место, под скулой. Альберт меряет его пульс, прислушивается хищником к сбитому дыханию. — Дети не виноваты в грехах родителей, Леон, но страдают за них. Ты это знаешь. Он кивает, позволив себе коснуться губами теплой шеи. — Она будет в безопасности. Что-то еще? Леон хочет спросить, что будет с Биркиным и Аннет. Ему казалось, что Альберт был почти дружен с этой семьей. Они часто бывали у них дома. Еще Леон хочет спросить, не сможет ли он навещать Шерри? Он мог бы купить, с разрешения Альберта, игрушки или сладости… Но он слышит свой голос, спокойный и выверенный, словно говорит не он, а его… …отражение… — Можно мне сегодня побыть в зеркальной комнате? С вами? Твердые пальцы цепляют его за подбородок. — Ты считаешь, что зеркала помогут тебе вновь обрести баланс? Глаза с алыми отблесками впиваются в его, но Леон не отводит взгляд. Он знает, что должен сказать. — Не зеркала. Вы, доктор Вескер. Альберт гладит его по голове. Божество довольно. Леон ответил правильно. — Ты сам просишь меня об этом, кролик? Ты хочешь, чтобы я вернул тебе покой? Леон кивает и трется скулой о теплую ладонь. — Мне неспокойно. Не то чтобы миссия выбила меня из колеи, но… — Тебя волнует судьба девочки. Ты ищешь у меня объяснения, — каждое слово цепляет его быстрым сухим поцелуем в губы. — Да, — признается Леон. Он готов к наказанию, ведь он сомневается в приказе доктора Вескера. Но получает лишь еще один поцелуй. — Ты честен со мной, кролик. Я ценю это в тебе. Следующий поцелуй был совсем иным. Требовательным, властным, глубоким, намекающим на вечер, когда Леон вновь и вновь будет распадаться на части в сильных руках, без тревог и сомнений, ведь Альберт вновь и вновь соберет осколки его тела и души воедино. Поцелуй стирает призрак горечи на губах, оставляя лишь привкус ледяного лайма. — Возвращайся к обязанностям, кролик. Леон кивает. Его ждет тренировка в тире и в спортзале. После Ханк отвезет его домой, где его уже будет ждать Альберт. Никаких неожиданностей. Никакого хаоса. Лишь гармония. — Если родители ребенка проявят здравомыслие, я санкционирую их встречи, — это прозвучало уже в спину. Леон оглянулся, но доктор Вескер уже не смотрел на него, вновь погрузившись в запретный для Леона мир науки. — Спасибо, сэр, — Леон вышел из кабинета в чудесном настроении. Хороший кролик не сомневается. Сомнение равно измене хозяину.       

***

Дата: [удалено] Событие (!): Первый добровольный запрос на коррекцию поведения в зеркальной комнате Наблюдение: — Полное отсутствие сопротивления. — Фиксируется момент перехода к измененному состоянию сознания, на границе между сном и бодрствованием. Снижение критического мышления. Подверженность внушению. Транс углубляется уже после первых повторений установок и тактильного контакта со мной. Вербальные установки — стандартный текст. NotaBene: «Я доверяю тебе себя» — закреплено с явным ощущением облегчения, почти эйфории. Каждый раз, когда он смотрит на нас в зеркале, он учится любить не себя — а свою роль рядом со мной. Физиологические показатели: — Дыхание медленное и равномерное. — Пульс снижен, мышцы лица и конечностей максимально расслаблены. — Реакция на прикосновения — расширенные зрачки, лёгкая гиперемия области скул. — Общий эффект схож с воздействием седативных препаратов и/или селективных ингибиторов захвата серотонина. Мой кролик идеален. Он улыбается, когда подчиняется мне. И это самая сладкая форма триумфа. Психологические маркеры: — Глубокая психологическая зависимость зафиксирована с первых минут: взгляд постоянно возвращается ко мне как к центру мира. В этом и есть истинная власть: когда он не может жить без моего «разрешаю».        — После окончания ритуала объект ощущал облегчение сродни легкой наркотической эйфории, расфокусировку сознания, лёгкую дезориентацию в пространстве. Навязанная вина сменяется чувством очищения. Он чувствует себя исправленным. — Доверие к авторитету — абсолютное. Заключение: — Первый добровольный ритуал закрепляет подчинение сильнее любых предыдущих методов. — Объект демонстрирует полное доверие и ощущение покоя только через согласование с моей волей. Его просьба — моя власть Он — моё совершенство. Он — моя чистота. Объект воспринимает меня как механизм восстановления внутреннего спокойствия. Он просит подчинения сам — его желание стало моей властью Его покой — моя собственность. Его просьба — мой триумф.        Интимная близость после коррекции в зеркальной комнате совершенна. Он отдаётся мне как Богу своего мира. Его тело — идеально. Его тело — необходимо…        УбейегоубейегоубейегоУбейегоубейегоубейегоУбейегоубейегоубейего… Онопасенонопасенонопасенонопасенонопасен…        Заткнись, мёртвый кусок дерьма. У тебя нет власти надо мной. Я не отдам тебе моего кролика, лорд Спенсер.

***

— Доктор Вескер… Тихий голос изгоняет шёпот омерзительного старика. Альберт ставит аккуратную точку, закрывает альбом и застегивает замки на обложке. Если бы ему помешала прислуга, ее дни в доме Альберта были бы сочтены. Но в дверях кабинета, робко облокотившись о косяк, стоит кролик. Два часа ночи. Хорошенькое сонное лицо. Обнаженное тело, белеющее в полутьме, прикрытое лишь рубашкой хозяина. Кролик расцвел в его заботливых руках — блестящие волосы, гладкая кожа, рельефные мускулы. В кролике еще видна угловатая стать улицы, но движения стали плавными, а из голоса исчезли интонации гетто. — Я уложил кролика спать, — холодновато произносит Альберт, проверяя. — Прости, — опущенные глаза, прикушенная губа. Это не формальность. Альберт довольно поработал, что каждый, самый мельчащий проступок вызывал у кролика чувство вины перед хозяином. И благодарность за каждое наказание или прощение, как сейчас. Вина и благодарность — то, чего лишен Альберт, то, что делает человека зависимым и покорным. — Иди сюда, — Леон с явным Альберту облегчением выдыхает и неслышно входит в кабинет. Еще секунда — и кролик занимает положенное ему место на коленях своего хозяина. Альберт прощупывает мышцы плеч и бедер. Кролик полностью расслаблен в его руках. Он уже с полгода назад как отменил последние препараты — нейролептики, анксиолитики, что давал кролику под видом витаминов, чтобы облегчить привыкание к клетке. Седативы на ночь тоже более не нужны. Сейчас кролику нужна лишь фигура хозяина рядом. Альберт медленно проводит кончиками пальцев по тёплой коже — грудь, вздрогнувший живот и наконец внутренняя сторона бедра, ещё хранящая на себе следы их недавней близости. Кролик жмётся к нему крепче, кладет голову на плечо, и тёмная тень Освелла Спенсера, пляшущая у книжных полок, стирается блеском светлых волос, мягких, как у ребёнка. — Почему ты не спишь? Альберт знает ответ. Кролик приучен засыпать с ним, с его рукой между бёдер, с его грудью, прижавшейся к лопаткам. Без вечернего приёма седатива кролик чувствует, что хозяин ушёл, и просыпается в смутной тревоге, лишенный основы своего существования. Альберт решает вернуть часть схемы из препаратов. Он не хочет, чтобы кролик дурно спал. Ему уже не нужно будет рассказывать, что даёт кролику простые витамины. Леон будет принимать препараты без вопросов, потому что так решил Альберт. Кролик виновато пожимает плечами и смущенно сводит бедра, ведь ладонь Альберта бесстыдно ласкает бархатистую плоть от колена до паха. Кролик живой. Кролик тёплый. Кролик смотрит на Альберта глазами цвета весенней лазури. Губы кролика все такие же мягкие и вкусные, податливые, как и он сам. — Иди спать, Леон, — строго говорит Альберт, пытаясь изгнать странное щекотное чувство из груди. — Я скоро приду, — добавляет уже мягче, когда кролик послушно поднимается и получает поощрительный шлепок по едва прикрытым рубашкой ягодицам. Альберт входит в спальню получасом позже. Его послушный кролик лежит в их постели, прикрыв глаза, но Вескер знает, что Леон не спит. Ждет его. И это молчаливое ожидание подобно трепетному свету костра в безбрежной ледяной пустыне. Альберт раздевается и ложится рядом. Одно движение-намек и ладонь Альберта согрета теплом живого тела рядом, заняв положенное место между гладких бедер. Леон засыпает через пару минут, а Альберт еще долго лежит в темноте, слушая тихое дыхание своего кролика.        Остров Рокфорт. Леон опускает пистолет и выпрямляется. Он почти не чувствует пальцев, а каждый мускул его тела сводит судорогой после многочасовой нагрузки на тренировочном полигоне Umbrella. Но он стоит, выпрямив спину и подняв подбородок. Он не имеет права выглядеть дурно. Наконец он слышит холодный голос старшего тренера, зачитывающий результаты: — Высший результат по снайперской стрельбе из укрытия… — Высший результат по рукопашному бою… — Высший результат по статичным и движущимся мишеням мелко и крупнокалиберного оружия… — Высший результат по CQBZ… И после каждой победы звучит его имя — Леон Скотт Кеннеди. Леон поднимает голову. Смотровая площадка над полигоном полна людей. Командиры высшего и среднего звена выбирают себе подчиненных. Соперники Леона будут распределены по подразделениям корпорации в Штатах, в Европе, в Африке и Азии. У них нет права отказаться. Леону это не грозит. Он знает, что его тело, как и душа, уже забронированы. Три года он принадлежит Альберту Вескеру, чья фигура, затянутая в черное, высится поодаль от остальных сотрудников. Доктор Вескер никогда не приходит на экзаменационные соревнования. Сегодняшний день — исключение, потому что Леон — исключение. Леон вытирает пот со лба и идет в раздевалку. Он проходит мимо нервно переговаривающихся солдат корпорации, уступивших ему в тренировочном бою. Кто-то бессильно сидит на бетоне, кто-то кашляет, кто-то, задыхаясь, пьет воду из бутылочек с логотипом в виде зонтика, кто-то старается шутить и подбадривать друг друга, кто-то — поддерживает травмированных. С Леоном никто не разговаривает. На Леона лишь смотрят, тайком, исподтишка. Все эти люди знают правила, как и Леон. Он — особенный. Он — избранный. Он — обязанный. И это прекрасно. Он заходит в раздевалку в одиночестве, скидывает по дороге тяжелую сбрую и пропитанную потом униформу. Встает под горячий душ и закрывает глаза в изнеможении. У него есть немного времени. Далее он должен сделать себя чистым и вернуться к доктору Вескеру. — Кролик, — Леон уже разворачивается к входу в душевую. За эти годы он научился чувствовать кожей неслышную походку Альберта. Доктор Вескер запирает дверь душевой на ключ, снимает пиджак и аккуратно вешает на вешалку. Засучивает рукава рубашки. Ноги Леона делают шаг вперед еще до того, как до его мозга доходит твердое и манящее «Подойди». Леон стоит, чуть озябнув от холодного пола душевой, под пристальным взглядом янтарных глаз. Доктор Вескер пристально осматривает его изнуренное тело, покрытое синяками и ссадинами после сдачи нормативов. — Мой кролик устал, — это не вопрос. Это утверждение. И только сейчас на Леона падает свинцовая усталость трехсуточного марафона. Марш-бросок через весь остров. Долгие километры, в полном комплекте защиты, в тяжелом бронежилете, с автоматом, винтовкой, запасными обоймами в каждом кармане. Тактические игры по захвату здания. Стрельбище. Тренировочные бои в замкнутом пространстве… снова бег… его мышцы начинают дрожать, а колени слабеют. Он качнулся, презирая себя за слабость, но Альберт мгновенно оказывается рядом. Обнимает его изможденное обнаженное тело со спины, прижимается твердой грудью, обтянутой тонким хлопком рубашки. — Альберт… я еще… — Леон знает, как его хозяин относится к чистоте. Он еще не успел смыть с себя грязь. Но сегодня доктор Вескер ведет себя необычно. — Ты чудесно пахнешь, кролик, — сухие губы ловят капли воды, смешанной с потом, что текут по его шее. Леон расслабляется, почти повиснув на руках божества. — Я доволен тобой, кролик. Ты идеален… почти идеален, — Альберт целует его в висок. — Почти… — выдыхает Леон, испытывая смутную тревогу. Альберт всегда был строг и требователен. Но у Леона высший результат. Леон не нарушил правила. Что… — Не волнуйся, кролик, — они понимают друг друга без слов. — Ты сделал все, что мог. Остальное оставь мне. Я сделаю тебя совершенством. Усталый мозг Леона отвергает вопросы, что иногда трепещут где-то глубоко за грудиной. Доктор Вескер знает, о чем говорит и что делает. Этого достаточно. — Ложись, кролик, — Альберт придерживает его за плечи, ведет к низкой кушетке и укладывает на живот. Через минуту тело Леона благодарно ноет под лаской сильных рук. Ладони Вескера скользили по плечам, спине, осторожно растирая напряжённые мышцы. Леон лишь тихонько выдыхал, позволяя телу растворяться в ощущении тепла и заботы. Каждое движение Вескера фиксировалось в мышцах печатью, каждая точка напряжения сдавалась, подчиняясь его воле. Леон знает, что Альберт следит за дыханием Леона, за каждым сокращением мускулов, за глазами, за биением пульса на шее. Леон ничего не может скрыть от него. Сквозь изнуренную негу он чувствует тепло желания, мягкими огоньками пляшущее внизу живота. Альберт тоже это чувствует. Он ничего не спрашивает. Он ничего не говорит. Лишь смазывает пальцы массажным маслом и медленно скользит от ноющей поясницы вниз, в ложбинку меж ягодиц. Леон раздвигает ноги и ждет. Позже — тяжело ведет бедрами, принимая в себя сразу два пальца. Странно. Альберт не любит секс вне дома. А еще — он не любит торопиться. Но сегодня он слишком настойчив и у Леона против воли вырывается хриплый стон, когда в его не до конца подготовленное тело входит твердый член. Хороший кролик должен открываться перед хозяином. — Терпи, кролик, — шепчет Альберт. — Сейчас пройдет. Хороший кролик знает, что его тело принадлежит хозяину. Доктор Вескер всегда прав. Через минуту Леон кусает предплечье, пытаясь сдержать стон не боли, а наслаждения. Где-то очень глубоко внутри в нем еще тлеет призрак стыда. Он слышит сквозь тонкие стены душевой голоса и шаги. Он слышит и мерный скрип кушетки, и вязкое хлюпанье своей растянутой задницы, и свое хриплое дыхание, многократно усиленное эхом кафельных стен. Он понимает, что все видели, что вслед за ним в душевую зашел доктор Вескер. Все знают, что его сейчас трахают. — Не сдерживай себя, кролик, — твердые пальцы сжимают его плечи. — Тебе нечего стыдиться, — его заставляют поднять голову, заставляют открыть рот, принять перепачканные в масле пальцы, обсосать их, заставляют застонать в голос. — Ты должен гордиться, что ты принадлежишь мне. Ты гордишься этим, кролик? Кафельные стены гулко отражают его хриплое «да, доктор Вескер». В каждом толчке звучало — я веду, я беру, я владею тобой, и это было прекрасно. Леон ощущал, что его тело больше не принадлежит ему самому. Каждое сокращение мышц, каждый стон — всё отзывалось на команды, на давление, на интонацию Альберта. Леон думал только об одном: я принадлежу ему. После Альберт ведет его в душ, мягко поддерживая за плечи. Леон чувствует, как с каждым шагом вязкое месиво из спермы и смазки медленно, толчками, выходит из его разбитого тела и пачкает бедра. И он… он гордится. Альберт моет его, тщательно, с ног до головы. Альберт расчесывает его влажные волосы. Альберт помогает ему, как уставшему капризному ребенку, одеться. — Руки вверх, — Леон подчиняется. На него надевают футболку. — Ноги, кролик, — он переступает ногами, позволяя натянуть на себя нижнее белье и джинсы. Он действительно устал. Он позволяет себе утонуть в требовательной заботе божества. Его выводят из душевой, поддерживая за талию. Леону все равно, но он видит, как люди расступаются перед ними и отводят глаза. Его ведут к вертолету, усаживают в кабину и прижимают под бок. — Ты заслужил отдых, кролик. Куда ты хочешь поехать? Леон не знает, лишь мурчит нечто невнятное, напоминая самому себе ленивого домашнего кота, которого носят на руках из комнаты в комнату. Он отвык от выбора. Ему это не нужно. Он слышит тихий смех. Альберт все понимает. — Мой кролик хочет в Диснейленд? — Леон тихонько фыркает. — На карусельки? Альберт в два раза старше, у него нет семьи и детей, поэтому он… — Швейцария или Италия? — а это уже серьезно. Он трется скулой о кашемировое пальто, пахнущее ледяным лаймом, и устало прикрывает глаза. Альберт сам решит, куда они поедут. Когда его волосы начинают медленно ласкать, прочесывая от корней до кончиков, он засыпает. Наверное, этот момент хрустального покоя и называется счастьем.        В Швейцарии Леон тоже был счастлив. Тихое, поющее тысячью алмазных граней, хрустальное счастье. Он сам себе напоминал кролика или щенка, которого спустили с поводка… Или сделали цепочку длиннее, Кеннеди … Он бежал вперед, по узкой тропе меж разноцветья альпийских лугов, теряясь от воздуха, синевы неба и белоснежного великолепия гор. Останавливался, почуяв, что мерный шаг Альберта остался позади. Ждал, не зная, куда идти без хозяина. Вновь бежал, направляемый коротким: — Направо, кролик. Не споткнись. Это было прекрасно. Альберт был непривычно расслаблен и нежен с ним. — Альберт, что это? — он наверняка достал доктора своими вопросами, но Альберт ни разу не повысил на него голос, лишь улыбался — непривычно мягко и терпеливо, по-человечески. — Это Leontopódium alpínum, кролик. Леон вздыхает. Он выучил латынь лишь в рамках помощи Альберту в лаборатории. Вновь непривычно человеческая улыбка. — Эдельвейс альпийский, кролик. Затянутая в перчатку рука аккуратно срывает белый звездчатый цветок и пристраивает Леону за отворот шапки. — Ты — прелесть, кролик, — тихо говорит Альберт, словно стесняясь самого себя. Леон краснеет. Они забрались на усыпанную зеленью вперемешку со снегом гору. Леон знает, что эта гора — просто туристическое местечко, но… Он застыл на краю, падая в глубину василькового неба и изумрудной долины, оперся о широкую грудь Альберта и прошептал: — Мы на вершине мира, доктор Вескер… Его целуют. Его подхватывают под грудь так крепко, будто боятся, что Леон сделает шаг в пустоту. — Ещё нет, мой кролик, — смеётся Альберт. — Но будем. Очень скоро. — Не смотри под ноги, кролик. Смотри вперёд. Там красота, а не здесь, — говорил Альберт сухо, но, странное дело, в этом прозвучала забота. — Остальное оставь мне. Леон поднимает голову и перед нами открывается сказочный вид, — ледяные пики, сверкающие на солнце, и долина, такая зелёная, что казалась нарисованной. — Ты прав… — выдыхает он. — Я всегда прав, — усмехается Альберт, и его рука ложится на плечо, — короткое, почти случайное движение, но в нём было больше тепла, чем в сотнях чужих прикосновений, что едва помнит Леон. Шале, в котором они жили, казалось сказочным домиком — дерево, камин, запах хвои и терпкого вина. Вечерами они сидели у огня. Леон рассказывал какие-то мелочи — о детстве, о том, как впервые катался на коньках или слепил снеговика, как заболел, изображая снежного ангела, как мама и папа волновались… И ловил себя на том, что хочет говорить больше, лишь бы видеть, как он слушает — внимательно, цепко, словно принимая научный доклад у студента. — Ты слишком много смеёшься, кролик, — однажды сказал Альберт, наливая Леону бокал красного вина. — А вы слишком мало, доктор, — ответил Леон в полушутку, опьяненный ароматом мёда, корицы и сандала, что витал в воздухе. Альберт посмотрел так, что Леон моментально почувствовал — в другой ситуации он мог бы наказать за подобное. Но в его взгляде мелькнуло что-то новое… тень признания? Грусти? Усталой тоски? — Может быть… — произнёс Альберт тихо. — Может быть… Они много гуляют по маршрутам, что решает Альберт. Леон останавливался у каждой мелочи — у ручья, у коряги, изукрашенной изумрудным мхом, у следов на снегу, у робкого многоцветия высокогорных трав. Всё казалось важным и новым. Леон чувствовал себя живым. И всякий раз, когда он оборачивался, Альберт был рядом. Его хищник. Его хозяин. Его Бог.        Альберт обхаживает Леона с утра до вечера. Нечто очень глубоко запрятанное, похороненное в мириадах зеркал, пытается нашептать ему, что это — патология, это — ненормально, но Леон уже не слышит больного — он контролирует тебя! он заботится, но как о домашнем животном! О нем просто заботятся, ведь он сам не может позаботиться о себе должным образом. Альберт готовит ему завтраки, обеды и ужины. Альберт будит его и укладывает спать. Альберт намывает его волосы и тело. Альберт проверяет чистоту его зубов и подрезает ногти. Альберт одевает его, как куклу — руки, Леон… ноги, Леон… Альберт решает, куда они пойдут и когда вернутся. Альберт решает, как и когда они будут заниматься сексом. Хороший кролик не выбирает. Выбор кролика принадлежит его хозяину. Если бы Леон услышал настоящего себя, заплутавшего в стеклянном лабиринте, он бы понял, что здесь, в Альпах, как и все последние годы он… он ничего не решает. Все, от блюда за завтраком до фасона нижнего белья, выбирает за него Альберт. Но Леон — хороший кролик. Хороший кролик не спорит с хозяином.        Они провожают солнце, сидя на устланной деревом террасе. Воздух здесь настолько прозрачен и чист, что кажется, будто его можно пить, как свежую родниковую воду. Альберт усаживает его к себе на кушетку, кутает в плед, целует в шею, а Леон лениво щурится, высматривая алмазные осколки далеких звезд над гаснущими закатным золотом горами. Альберт варит чудный грог, добавляя в ром загадочные травы из личных запасов. После грога Леон становится ленивым и сонным, прячет лицо в теплой ямке между шеей и ключицей, и едва понимает, когда Альберт поднимается, подхватывает его на руки и несет в дом, в уютную спальню, где пахнет елью и эвкалиптом. Их соитие кажется чудесным сном. Леон может лишь с смутным недоумением вспоминать, как поначалу стыдился себя, не принимая удовольствие от проникновения в свое тело. — Альберт, мне кажется, я с тобой… — Леон мнется, подбирая слова. — Поглупел? А как это еще можно назвать? Альберту нравятся его губы. А Леону нравятся длинные пальцы с идеальными ногтями, что легко проходятся по подбородку и ныряют в приоткрывшийся в непонятном рефлексе рот. А еще больше Леону нравится… Он начинает тяжело дышать. Он начинает гореть в желании. — Мой кролик чего-то хочет? — помогает ему Альберт. — Да… — Леон облизывает чужие пальцы и вновь недоумевает, что раньше его так стесняло в этом. — Твой кролик хочет морковку. Да. Леон хочет взять в рот и отсосать Альберту. Это ли не глупость? Нормальный, взрослый человек может так назвать член? Это фраза из какого-то любительского комедийного порно… Альберт посмеивается над ним, после, вытирая измазанные губы. — Нет, Леон, ты просто расслабился и отдыхаешь. Я освободил тебя от всего ненужного. Леон действительно расслабляется, устроившись щекой на гладкой груди. Он прикрывает глаза и слушает звенящий металлом низкий голос. Альберт говорит, что его кролик наоборот поумнел. Перечисляет его заслуги — все, от изучения языков до филигранного владения ножом и пистолетом. Главное, кролик послушен и не нарушает правила. — Твоя жизнь — моя забота, кролик. Что ты ешь, куда ты идешь… — Леон начинает терять слова, купаясь в неге и тепле, — … что ты одеваешь… что ты желаешь… все это — моё и только… моё… моё… — он проваливается в уютное ничто, — … мой кролик… мой хороший кролик… — Мы ещё вернёмся сюда? — спрашивает Леон ранним утром, когда Альберт, вновь холодный, как изморозь, покрывшая белым узором траву у шале, собирает их сумки. Сам Леон сидит маленьким ребёнком, отстраненным от взрослых дел, и греет пальцы о чашку кофе, что сварил ему заботливый хозяин. — Если ты будешь вести себя хорошо, кролик. Поехали. Леон, конечно, будет вести себя хорошо. Идеально.        Кожа Леона ещё хранит на себе поцелуй горного солнца. Нью-Йорк встретил их ветрами и запахом мокрого бетона. Парк уже тонет в золоте ранней осени. Леон заканчивает пробежку, останавливается у кустов, полыхающих всеми оттенками бордового и рыжего, делает селфи и посылает Альберту: «Буду через полчаса, доктор Вескер». Он с замиранием ждёт ответ, хотя его отчёты давно стали рутиной, и успокаивается лишь когда получает ответ: «Молодец. Жду». Как бы не был занят Альберт, ответ приходит в течении десяти минут. Всегда. Приятно. Эти пару недель доктор Вескер почти не выходит из лаборатории, а через неделю они должны улететь в Африку, так что сердце Леона полнится предвкушением приключений. У корпорации и лично у доктора Вескера полно врагов. — Как ты думаешь, кролик, если бы человек изобрел вечную, чистую энергию, что сделали бы нефтяные корпорации? Что сделают правительства стран, когда каждый сможет бесплатно пользоваться благом? С лекарствами — тоже самое. Леон всё понимает. Они уезжают в Африку, в затерянное в песках местечко, чтобы приступить к первому этапу эксперимента без помех. Он застёгивает лёгкую ветровку и медленно идёт к дому, время от времени пиная носками кроссовок бронзовые листья. Забавно, Леон стал старше, ему почти двадцать два, но с Альбертом он словно вернул себе кусочек украденного выживанием детства. Он никогда не думал, что будет таким… беззаботным? спокойным? защищенным?.. — Ты… Носки его кроссовок упираются в лакированные туфли с позолоченными пряжками. Это дорогая модель, но труд модного дизайнера безвозвратно изувечен — лак покрыт недельной грязью, исцарапан, каблуки сбиты, а одна пряжка едва держится, свесившись на бок. Леону запрещены несанкционированные социальные контакты. Он молчит, лишь медленно поднимает взгляд. Он знает этот голос. Эскелла Джионне. Леон помнит их первую встречу на Бродвее. Он видел ее и после, на нескольких светских раутах. Она более не подходила и не пыталась оскорбить его, лишь смотрела, по-больному злобно, ненавистно, скрывая зависть за надменным выражением лица. Леон знает, что месяц назад доктор Вескер отстранил ее от руководства африканским филиалом корпорации за «излишнюю эмоциональность». Доктор Вескер всегда прав. Хотя сейчас Леон видит перед собой чистое безумие, или, как сказал бы Альберт — «картину острого психоза». Леон видит порванные на колене колготки и запекшуюся кровь, словно женщина упала и разодрала колено об асфальт. Он видит шикарное, подбитое кусочками меха пальто, но полы усыпаны пятнами и подтеками уличной грязи, свежими и уже засохшими. Он видит тонкую шелковую блузку, криво застегнутую на груди, с желтым по вороту, в каплях кофе, чая и крошках хлеба. Ногти женщины выкрашены в алый, но два из них сгрызены до мяса. Густые, но сальные волосы, спутавшиеся так, словно никогда не знали расчески. Лицо женщины более не напоминает лик греческой статуи. Обрюзгшее, отекшее лицо человека, что не спал неделями. Красные прожилки на желтоватых белках. Комочки гноя в уголках глаза. Засохшая слюна на подбородке. От женщины пахнет кислым потом вперемешку с душным ароматом каких-то восточных духов. Зрачки женщины плавают нефтяными кляксами, от которых фонит душевной болезнью. — Ты… маленькая уличная крыса… Леон делает шаг в сторону, стараясь обойти женщину, отворачивается, но та преследует его, припадая на ушибленную ногу. — Ты… он кормит тебя, поит… трахает… а ты улыбаешься, да? Думаешь… думаешь… — женщина кашляет, цепляется за его куртку. — Думаешь, он не уничтожит тебя, как меня?.. Леон молчит, лишь ведет плечом, стряхивая с себя дрожащую руку, унизанную кольцами. — Или… или… — женщина виснет на нем, дышит в лицо, обдавая запахом давно не чищенных зубов, — он тебе уже дал? Антидот… Почему ты?.. Почему именно ты должен выжить?.. Леон вновь пытается освободиться, но в грязных пальцах женщины, рвущих его ветровку, таится удивительная сила. — Я прошу вас убрать руки, — ровно говорит он. — Иначе я буду вынужден сделать вам больно. Женщина хрипло хохочет. — О, он тебя и говорить научил?! Просто английский лорд!.. А раньше от каждого твоего слова несло помойкой… Леон вздыхает. Он не хочет делать больно женщине, но… — А подожди-ка, малыш… ты не знаешь, верно? Ты ничего не знаешь… Женщина вглядывается в его лицо с болезненным, почти эйфоричным удовлетворением, и вновь смеется. А потом… отпускает его, лезет, дергаясь, как марионетка в руках сумасшедшего кукольника за пазуху пальто, и достает бумажную папку, покрытую сальными отпечатками. — Я хотела отнести это в полицию, — жарко шепчет женщина, прижимая документы к груди, — но я знаю, что это бесполезно. Они объявят меня безумной… Леон думают, что полицейские будут совершенно правы. — На, почитай, глупый мальчик. Почитай, чьей игрушкой ты стал… Женщина качается, словно потеряв последние силы, и папка падает из ее рук на ковер из разноцветных листьев, что усеяли парк. Обтрепанные завязки рвутся, и Леон видит какие-то мутные фотографии, графики, числа… Женщина разворачивается и хромает прочь, тряся головой. До Леона доносится лишь сиплый шепот: — Почему ты… почему ты… он выбрал тебя… не меня… почему… Леон присаживается на корточки и принимается собирать разлетевшиеся листы и фото. Он не читает текст и не рассматривает изображения. Хороший кролик не сует нос в дела хозяина. Главное, не опоздать к назначенному Альбертом сроку. Леон просто отдаст папку доктору Вескеру, расскажет о встрече и… он кусает щеку изнутри, стараясь погасить наивную радость… Доктор Вескер будет доволен им? Неожиданно рука замирает над очередным глянцевым снимком. Леон не понимает, почему он не может оторвать взгляд от… Дешевые кольца. Безвкусные металлические печатки, пафосные, глупые в своем вызове — голова орла, рядом — волчья пасть. Поделки, что так любит носить мелкий уличный криминал. Правда, эти кольца оставляют неплохие вмятины и ссадины, если пропустить удар кулаком в лицо. Воспоминания просачиваются в его разум медленно, словно поднимаясь из бездонного зеркального лабиринта. Лукас Бейкер. Леон вспоминает шепотки копов, когда его заперли в полицейском микроавтобусе, с десятком таких же уличных щенков. Леон вспоминает свой вопрос, свои мутные, чисто инстинктивные подозрения и холодный, звенящий металлом голос: — Нет, Леон. Я не имею отношения к его смерти. А сейчас он смотрит на подпись к фотографии: «Введение вирусного агента (Т-вирус) санкционировано Альбертом Вескером, D.Med.Sc. Цель исследования: изучение мутагенных свойств… Леон моргает, пытаясь вернуть четкость зрению. Мелкий текст вдруг начал сливаться в одно мутное месиво, а слова потеряли смысл: «Распад тканей… деградация нервной системы… объект не выдержал болевого синдрома… через три часа сорок минут спустя первых симптомов зафиксирован акт аутоканнибализма…» Леон видит на фото белые кости, торчащие сквозь лохмотья кожи, — пальцы, предплечье, изорванное, изгрызанное, покрытое вспученной кожей, текущей гноем и кровью. Он видит лицевые кости, пустую глазницу… Лукас смотрит на него единственным глазом, вылезшим из орбиты, глаз чудовища, не человека. Руки Леона дрожат, когда он начинает быстро перебирать фотографии, содрогаясь от жутких лиц и изуродованных тел. Он узнает. Этот перекрученный ком плоти — подручный Бейкера. Он был с ним той ночью, когда Альберт приехал к Леону в первый раз. Спустя десяток снимков Леон вновь замирает. Он не знает имен этих людей, но помнит, едва узнавая в уродливых трупах тех, с кем подрался в парке. Он захлебывается воздухом, пронзенный жуткой мыслью, ищет, ищет — и его сердце застывает, когда он видит магшот Ады из полицейского участка. — Нет-нет-нет, — шепчет он. Его хриплый выдох едва ли можно назвать облегчением, когда он читает на обороте слова, написанные идеальным каллиграфическим почерком Альберта: «Ликвидацию отложить до особого распоряжения. Наблюдать». Ада жива. Она отбывает наказание в федеральной тюрьме на границе штата. Леон мог бы подумать, что там безопаснее, но знает, что корпорация может достать человека где угодно. Его тошнит. Он видит фотографии людей из настоящего. Уильям Биркин. Аннет Биркин. Он не узнал бы их, если бы не подпись к снимкам. «Результат воздействия G-вируса на организм…» Боже. Город замолкает вокруг него, когда Леон находит фотографию маленькой девочки с серыми глазами и забавными косичками. Это Шерри, верно? «Санкционирую введение G-вируса с целью изучения воздействие мутагена на детский организм…» И четкая, уверенная подпись: Доктор Альберт Вескер. — Если родители ребенка проявят здравомыслие, я санкционирую их встречи. Нет-нет-нет. Боже. Леон отдал невинного ребенка… своими руками… Он кашляет, упирается ладонями в мокрую листву… его тошнит желчью… он чувствует на губах горечь и привкус ароматного чая с травами, которым Альберт напоил его с утра. Листы с мелким текстом, полным латинских аббревиатур, мелькают перед глазами бесконечным хороводом ужаса. «Эксперимент в Киджуджу» — то место в Африке, куда они собираются, верно? Даты. Расписание. «Исходя из высокой контагиозности вирусного агента предполагается, что спустя семь суток после инфицирования первого носителя все население будет заражено. Территория должна быть изолирована и зачищена от любых форм жизни». Лекарство от всех болезней… Лекарство от всех болезней — смерть, глупый кролик. Мучительная, уродливая, текущая сукровицей смерть, что несет людям человек с прекрасными янтарными глазами и самыми заботливыми руками. Смерть. Безумие. Геноцид. Леон находит лист с перечнем фамилий. «Список кандидатов на введение антидота, призванного защитить объект от инфицирования». Политики. Бизнесмены. Ученые. Да, женщина права — с такими связями доктору Вескеру не грозит судебное преследование. Представители высшей касты защитят его. Имени Эскеллы в списке нет. Зато Леон видит свою фамилию в самом начале списка: Леон С. Кеннеди. И дата — через неделю. Он верит и не верит. Его вера в божество крошится осколками стекла, и режет его лихорадочный разум. Леон собирает листы и фотографии в папку и бредет, чуть пошатываясь, домой — в оскверненный храм божества, оказавшегося самим дьяволом. Хороший кролик не опаздывает. Время кролика принадлежит его хозяину. Леону кажется, что его тело двигается под непосильным гнетом, сковывающим каждую мышцу. Леон не хочет ничего выяснять. Леон хочет снять кроссовки, как обычно, пройти босиком по идеально чистому полу, встать в дверях лаборатории Альберта, послушно кивнуть, выслушав ласковое: — Прими душ, кролик. Обед через полчаса, — развернуться и выполнить распоряжение. Хороший кролик знает, что его голос — лишь эхо приказа хозяина Леон хочет быть хорошим кроликом Альберта. Но не может. Он заставляет себя и кажется, что его сознание, измененное годами требовательной опеки Альберта, трещит… трещит, как зеркало, покрываясь кровоточащими разломами. Он проходит в лабораторию и видит божество в кипельно белом халате. Альберт работает над лекарством от всех болезней. Холодный свет ламп бьет по глазам. Стеклянные цилиндры, колбы, пляшущие графики, низкое гудение автоклавов. Когда-то Леон был счастлив здесь, помогая доктору Вескеру. Сейчас его легкие горят, содрогаясь, ведь в воздухе витает ощущение стерильного ужаса, чистого, отполированного порядком и блеском хирургической стали. Голос Леона дрожит, неуместно живой на фоне ледяного шёпота машин. — Ты… обманывал меня? Всё это время? — Леон кидает на стол божества папку с логотипом зонтика на грязной обложке. — Лекарство от всех болезней, да? Алый взгляд Вескера — прозрачный, хищный и… абсолютно спокойный. Он едва удостоил внимания документы, разлетевшиеся по столу. Божество поняло все и сразу. — Я не обманывал, Леон. Ты просто никогда не спрашивал правильно, — ответ был безупречно холоден, будто заранее отрепетирован. Эта фраза ударила как плеть. Леон ловит свое отражение в стальном корпусе автоклава — и впервые за годы не видит послушного кролика. Лишь человека, — растерянного, бледного, с отчаянными глазами — человека, задыхавшегося от предательства бога. — Ты… лгал, — шептал Леон. — Всё это время… лгал. Вескер делает шаг вперёд. Его тень ложится на Леона, тёмная, плотная, почти осязаемая. — Я освободил тебя от хаоса. Разве это ложь? Разве ты не счастлив, Леон? Эти слова отравили его расколотую душу, ведь Леон действительно был счастлив. — Я не хочу участвовать в этом дерьме… не хочу… Альберт приподнимает бровь и объясняет, медленно, как учитель — школьнику. — Ты уже часть этого, Леон. Нет-нет-нет. Наивный идиот. Убийца. Тупое домашнее животное. Ты помогал ему здесь, в лаборатории. Ты ездил с Ханком на миссии. Тебе говорили, что враги корпорации — это враги прогресса. — Твои опыты… ты говорил, что хочешь избавить человечество от болезней… Альберт смотрел на него, как на ребенка, что заходится в истерике. — И в чем я солгал? Я не виноват, кролик, что ты интерпретировал мои слова неверно. Вескер делает шаг вперед, протягивает руку — Леон отступает, запнувшись, едва не задев столик с медицинскими инструментами. — Прогресс невозможен без жертв, кролик. История человечества стоит на костях. Сядь и мы поговорим. Я все объясню тебе. Леон ненавидит себя за то, что его тело дергается, а глаза ищут стул, ведь он привык подчиняться. Он жаждет, чтобы Альберт все объяснил ему. Он желает покоя, вновь. Но нечто в его душе рвется в клочья, не желая принять снисходительное прощение бога. — Эта девочка, Шерри… ты обещал… — Она в безопасности, как я и сказал. Более того, она содержится вместе с родителями. Я могу сказать, что они являют собой идеальный симбиоз… — Заткнись. Заткнись, блядь, — Леон не может этого слышать, ведь в словах Альберта нет лукавства — он действительно считает чудовищно искаженные тела идеальными. — Зачем я тебе? — его голос сорвался в надсадный шепот. — Ты относишься к людям как… как… — он не может договорить. — Ты — моя собственность, Леон. Ты — мой кролик, — тонкие губы изгибаются в улыбке и в этих словах тоже нет лжи. Леон пытается сделать еще один шаг назад, но его тело отказывается подчиняться его воле. Его тело хочет подчиниться божеству с алыми глазами. — Леон, — голос Вескера глубок, ровен, гипнотически спокоен. — Оставь это, — ладонь, занятая в медицинскую перчатку, легко смахивает папку со стола. — Ты устал. Тебе нужен покой. Ты знаешь, где его найти. А потом мы поговорим и ты все поймешь. И это почти сработало. Его тело было готово сдаться. Его пальцы дернулись, желая вцепиться в руку божества, его ноги хотят пойти за Альбертом в зеркальную комнату, его сознание полнится эхом слов, что он повторял тысячи раз: Хороший кролик не спорит с хозяином. Хороший кролик выполняет правила. Хороший кролик… Он хочет прижаться к крепкому плечу, хочет ощутить ласковые пальцы в волосах, хочет лечь в постель, выпить одну из таблеток доктора Вескера и заснуть, прижавшись к гладкой груди… Почти сработало. Но взгляд на снимок — искалеченное лицо того, кого он когда-то знал живым — хлестнул, как пощёчина. Хороший кролик должен слушаться… хороший кролик знает своё место… — Леон… — Замолчи! — Леон запнулся о столик с медицинскими инструментами. — Завали ебало, чертов псих! Он призывает на помощь себя старого. Интонации гетто, мат, что угодно. Леон хотел бы увидеть безумие в алом взгляде. Он хочет простого объяснения. Душевная болезнь, что толкает человека на кошмарные поступки. Но нет. Во глазах Альберта он видит лишь чистый, не отягощенный эмоциями разум. Нет, доктор Вескер — не псих. И от этого еще страшнее. Леон дрожит как в лихорадке. Леон истекает холодным потом. Леону кажется, что он горит заживо. Лицо божества абсолютно спокойно, лишь тонкие губы поджаты в легком неодобрении. Оскорбления не задевают доктора Вескера, нет. Леон видит лишь непроницаемую стену из уверенности в себе и терпения к его жалкому протесту. Его взгляд мечется по лаборатории. Он хочет спалить все дотла, но знает, что Вескер просто ждет удобного момента. Он знает, что несмотря на всю подготовку, ему не справиться с Альбертом. Он скрутит его, он сделает ему ебучий укол, он запрет его в комнате с сотней зеркал, он заставит его сдаться, лишь коснувшись его тела, и Леон будет повторять вновь и вновь, что он — хороший кролик, что он — послушный кролик, — и вновь потеряет себя. Нет выхода. Нет… или… Он хватает скальпель. — Леон. Не делай глупостей. И именно этот оттенок в холодном голосе — хорошо запрятанная тревога — заставил его усмехнуться, пусть эта усмешка была оскалом буйно помешанного. — Ты не хочешь… чтобы твоя собственность заимела очередной дефект? Прежде чем он успел испугаться собственной решимости, Леон себе полоснул по предплечью, распарывая ветровку, кожу, мясо едва ли не до кости. — Ты не хочешь, чтобы твоя реликвия сломалась? Острая боль вспыхнула огнём, но в голове воцарилась странная ясность, будто кровь, льющаяся на сверкающий пол, смыла с его души липкую паутину темного очарования божества. Вескер шагнул вперёд. — Брось. Сейчас же, — и все же его пальцы предательски дрожат, реагируя на приказ. Леон сжимает зубы и приставляет острие скальпеля к горлу. Металл впивается в кожу под скулой, оставив алую борозду. Леон чувствует, как капля крови медленно катится вниз, по шее. — Не подходи ко мне, мразь. Я убью себя, я клянусь тебе. На мгновение он увидел то, чего не ждал — в глазах Вескера мелькнул гнев, перемешанный с… страхом? Или с раздражением божества, в храме которого смертный поднял смешной бунт? — Ты не посмеешь, Леон, — произнёс Альберт тихо, но в голосе впервые дрогнула сталь. — Попробуй меня остановить, — прошептал Леон, и в этот миг его руки перестали дрожать. Леон сделал шаг назад, ещё крепче прижимая скальпель к шее. — Я ухожу. Если приблизишься — я сделаю это. Ты хочешь вылечить человечество смертью? Можешь начать с меня. Приступай. Вескер медленно склонил голову, оглядывая его с головы до ног. Помолчал. — Ты пожалеешь об этом, Леон. Ты не умеешь жить без меня, — призрак сомнения исчез из звенящего металлом голоса. — Значит, сдохну. Но ты… ты… идешь на хуй. Сейчас. Леон вырвался из лаборатории, почти сломав плечо о косяк двери. Кровь капала на пол, на стены, на лестницу, по которой он бежал, отчего-то испугавшись зеркальной ловушки лифта. Каждое биение сердца было болью, но эта боль держала его в реальности, не давала остановиться, не давала упасть в сладкую дрему сознания, в которой он жил эти годы. Леон убежал. Он не знал куда. Не знал зачем. Только одно — подальше от дома, от зеркал, от этого ледяного голоса. Его легкие горели, его глаза едва видели дорогу, он вытирал лицо, забыв о льющейся крови, он пугал прохожих, но… Он был свободен. Впервые за годы. Или?.. Внутри осталась лишь пустота, боль и тихий шепот — он всё равно придёт за тобой, кролик.        Ханк всегда был отличным исполнителем. Сейчас он стоит и ждет, пока Альберт закончит дело. У ног Ханка лежит тело с навсегда остановившимися глазами. Горничная проработала у Альберта с десяток лет и даже в смерти оказалась полезна. Ее крик и сухой треск поломанной шеи вернули ему равновесие. Ханк не смотрит по сторонам и не задает вопросы, ни о разбитой мебели, ни о сорванных со стены картинах, ни о осколках стекла на полу. Альберт должен был снизить уровень адреналина в крови. Сейчас он, смахнув со стола клочья бумаг и битую посуду, занят альбомом. Он тщательно прорисовывает каждую деталь. Внимание к мелочам — залог успеха. Прутья клетки. Контур клетки. В центре силуэт обнаженного мужчины с поникшей головой. Он сидит в углу клетки. Альберт меняет перо на более тонкое, чтобы прорисовать торчащий позвонок на шее, растрепанные прядки и ошейник с колокольчиком, сразу под линией подбородка. Рядом с мужчиной — маленькая мисочка, по ободку которой вьются крохотные буквы LEON. Послушание. Покой. Принадлежность. На полях подпись, подчеркнутая пять раз: «Я создал его — и я верну его» Альберт ставит последнюю точку и приказывает: — Вызови бригаду очистки. Он склоняет голову и прислушивается. Тишина, но он знает, что рядом, в зеркальной комнате, заходится криком Эскелла. Час назад Альберт сделал женщине укол с коктейля препаратов, что вернули ее в разум. Пытать безумца неинтересно. Человек должен не только чувствовать, но и понимать, верно? — Вы нашли его? Ханк поджимает губы и качает головой. Забавно. Он сам учил кролика хитростям слежки и незаметного передвижения, и сейчас в полной мере может насладиться плодами своего труда. — Ищите, — Альберт встает из-за стола, расстегивает манжеты и аккуратно подворачивает до локтей. — Ищите и следите. Не более того. Ханк кивает и уходит, а Альберт идет к зеркальной комнате. Страдания женщины будут лишь жалкой компенсацией за ее деяние, но в жизни бывают моменты, когда и малого достаточно для шага вперед. Он осмелился. Альберт стоял в двух шагах от него, и этот мальчик — его лучшая работа, его шедевр — поднял на себя скальпель. Кожа на его шее вспыхнула тонкой алой линией, и впервые за многие годы Альберт почувствовал раздражение, смешанное с яростью. Не страх — нет. Но — вызов. Кролик понял слабость Альберта. Он вложил в него слишком много. Время, знание, власть, заботу. Он подчинил его до самой глубины, сделал его зеркалом своей воли. И именно это зеркало сегодня дало трещину. Ты не хочешь, чтобы твоя реликвия сломалась — сказал он. Кролик прав. Он мой. Альберт мог бы обезоружить его за секунду. Одно движение. Но Леон держал себя так, будто жаждал крови — своей крови. А значит, любая попытка физического давления превратила бы победу в поражение. Кролик убежал. Он думает, что боль освобождает его от власти Альберта. Наивный. Боль — лишь ещё одна дверь, и ключ от неё держит Альберт. Он считает, что вырвался. Что разрушил то, что строил Альберт. Леон еще не понял, что его мир держится на голосе Альберта, на его прикосновении, на правилах. Без них он рухнет. Кролик рухнет и утонет в алкоголе, наркотиках, в чужих постелях, в бессмысленных скитаниях. И тогда он будет готов. И Альберт вернет его. Альберт возьмет осколки, поднимет из грязи, отмоет и соберет вновь — должным образом. Альберт вновь приведет кролика в зеркальную комнату. И когда он встанет на колени — на этот раз навсегда — он будет знать, что от свободы не остаётся ничего, кроме пустоты. Хороший кролик не убегает. Хороший кролик знает, что все дороги ведут к хозяину. Альберт не потеряет кролика. Бунт Леона — лишь тест его власти.        «В 22.35 объект покинул административные границы Нью-Джерси. В 02.30 наблюдение потеряло объект на шоссе…» Ханк смотрит на короткое: «Ищите и следите». Эти слова он увидит еще не раз.