Очарование без чар

***

      Но Сынмин снова ошибся. Хёнджин, похоже, действительно ненормальный или совсем глупый. Он припёрся в бар и уселся за стол немного дальше, чем в прошлый раз, но по-прежнему с хорошим обзором на сцену.       В воскресенье бар не сильно переполнен, как в пятницу или субботу. Рабочий понедельник вносил свои коррективы в желания многих напиться и оторваться, поэтому уже в девять вечера количество посетителей заметно сократилось. В такие дни Сынмин больше сосредоточен на ненавязчивой музыке, чем на побуждении превратить бар в караоке.       В основном гости ужинали и скромно выпивали, чтобы не сильно страдать от похмелья наутро. Иногда на особо душевных песнях они поднимали на Сынмина задумчивые взгляды, мысленно находясь где-то в другом месте. И только одна пара упрямых глаз почти весь вечер без устали наблюдала за певцом.       Поначалу Сынмин подумал, что у Хёнджина нет гордости, раз он припёрся в бар тем же вечером, когда омега кинул его на свидании. Но гордости не оказалось у самого Сынмина, который, допев очередную песню и оставив играть минус, словно загипнотизированный чужим, сопровождающим весь вечер взглядом, спрыгнул со сцены и с видом нашкодившего щенка направился к столу Хёнджина. Им двигала неведомая сила, будто бы из груди у него тянулся буксировочный трос, другой конец которого находился в руках альфы. Перед его столом Сынмин оказался с колотящимся сердцем и склеенными губами.       — Надо же, ты даже сам подошёл ко мне, — спустя несколько секунд молчаливых гляделок в голосе Хёнджина не было ни насмешки, ни упрека, зато очевидная обида, — Через сколько убежишь?       Пальцы на вспотевших от волнения руках Сынмина сжались в кулаки — ему нужно взять себя в руки. У него не нашлось ответа на этот вопрос, как и на свой собственный — зачем подошёл? Будто кто-то встряхнул коробку с мыслями в его голове и всё перемешалось, команды телу отдавались в обход его логических решений, а чувств оказалось слишком много, чтобы в них разобраться и без того не сведущему в них Сынмину. Он окончательно запутался в том, что творил и что ещё собирался сделать.       — Не знаю. Я сам себя понять не могу, — он закусил щёку изнутри, стремясь не отводить от Хёнджина глаз. Слишком просто спрятаться и слишком тяжело признавать ошибки. Возможно, стоять сейчас здесь — очередная ошибка, потому что буквально пару часов назад он категорично решил прекратить всё, что ещё толком и не началось, но, оказалось, Сынмин бессилен перед этим парнем. Ничего бы не было, если бы он не пришёл, но он здесь и этим запустил воронку сомнений заново. На сцене у Сынмина дрожали колени, он едва не забыл слова и все его мысли сводились к тому, что Хёнджин в зале, несмотря на отвратительное поведение Сынмина, и к радости, которую он от этого испытал.       — Я и не думал, что с тобой будет просто и…       — Ким Сынмин! Какого чёрта ты вытворяешь! — управляющий прикрикнул на него с другого конца бара, не беспокоясь о том, что его услышали гости. Проклиная всю его семью до седьмого колена, Сынмин вжал голову в плечи и, развернувшись, быстро для проформы поклонился, тут же возвращаясь лицом к Хёнджину.       — Мне нужно вернуться. Оставь мне свой номер, — он сложил руки в молебном жесте, но повторный окрик заставил его, не дожидаясь ответа Хёнджина, рвануть к сцене с тихими проклятиями ещё на десяток поколений, и надеждой, что Хёнджин даст ему маленький шанс.       Здесь платили сущие гроши, но найти работу сирене почти невозможно, Сынмин благодарен, что его взяли, и должен держаться. Доход от записей с Чанбином хороший, однако не стабильный и от случая к случаю, так что лишиться работы в баре ему никак нельзя. Но никто ведь не умер от пропуска одной паршивой песни, к тому же Сынмин давно собирался выкинуть её из репертуара!       Хёнджин дал не маленький шанс, а огромный — не ушёл и остался за своим столом. Пропустил Сынмин действительно всего одну песню и как раз влился в следующую под надзором недовольного управляющего. Петь предстояло ещё несколько часов.       К полуночи бар почти опустел. У них не питейная улица, так что перед рабочими днями обычно не было особой активности. Не так тухло, как по будням, но всё равно довольно вяло, что отражалось не только на чеках и чае, но и на общем настрое. Из тех немногих, кто ещё оставался, был и Хёнджин. Сынмин с волнением поблагодарил немногочисленных слушателей за приятный вечер и попрощался, нарочито медленно скрутил шнур от микрофона, отсоединил ноутбук от аппаратуры и скрылся за выкрашенной под цвет стен дверью.       Теперь, когда от Хёнджина его отделяла целая стена, он мог немного собраться с мыслями. Бум-бум-бум. Не так-то это просто, когда разошедшееся сердце глушило всё напрочь. Поэтому он набрал службу спасения в лице Чанбина, расхаживая взад-вперёд по маленькому пространству, но тот не удосужился взять трубку. И вот это вот та самая дружба? Предатель! И нет, не Чанбин, а сам Сынмин. Он ведь не хотел в это ввязываться, разумно оценил риски и вроде как устранил проблему в зачатке, а тут вдруг заблеял перед альфой как отбившаяся овечка. И самое худшее в этом то, что если он сейчас останется здесь, трусливо поджимая хвост в ожидании, что Хёнджин психанёт и окончательно уйдёт, Сынмин себе этого не простит. Как же сложно с этими вашими симпатиями! Нужно не паниковать и смотреть своему страху в лицо. А когда это лицо прекраснее всего сущего, решаться куда легче. Потому-то он, забрав вещи, всё же вышел в зал и облегчённо выдохнул — стол не пустой.       — Я думал, что ты уже сбежал через чёрный ход.       Прошло по меньшей мере двадцать минут. Нервно вертящий головой Хёнджин тоже сразу же расслабился, стоило встретиться взглядом с Сынмином. Он уже расплатился, судя разрисованному мелками чеку на столе, и накинул лёгкую куртку.       — Я хотел, но тут его нет, — признался Сынмин, криво улыбаясь. — Хочешь немного пройтись?       На улице огни бара отражались в лужах — оказалось, прошёл дождь. Сунув руки в карманы худи, Сынмин кивнул подбородком в сторону.       — Мне туда, а тебе?       — Значит и мне тоже.       Они шли молча первые несколько кварталов, Хёнджин пинал небольшой камушек, пока тот не укатился слишком далеко, а Сынмин всё ещё проигрывал сам себе в мысленных спорах с тараканами. Повесток для дебатов было две: какого хрена я делаю и как завязать разговор.       — Объяснишь, что случилось сегодня? — вдруг спросил Хёнджин, и Сынмин от неожиданности дёрнулся, чуть не наступив в лужу.       Они оба оттянули этот разговор, но если хотят двигаться дальше, то с ним нужно разобраться сразу.       — Я испугался.       Не так-то просто признаться в этом вслух, но Сынмин никогда не был трусливым (просто иногда очень боялся), поэтому решился. Не факт, что он снова не изменит своё решение, но ему симпатизировал этот альфа и теперь он намерен попробовать выстроить с ним что бы там ни было. Ту штуку на «л» или что-то другое. Глупо противиться их очевидной тяге друг к другу и иногда, наверное, стоило выбираться из своей ракушки-отшельника (но это не точно).       — Разве я такой страшный?       Сынмин улыбнулся с благодарностью на попытку Хёнджина разрядить трудный разговор. В том-то и проблема, что альфа красив настолько, будто всё самое прекрасное в этом мире собрали в одном человеке и назвали его Хван Хёнджином. А человеком Хёнджин при таких внешних данных совершенно точно не был. Из-за него у Сынмина в организме неведанные ранее химические процессы оживили дохлых бабочек. Симптомы схожие, и Сынмин мог бы легко перепутать влюблённость с пищевым отравлением, но тяжесть в животе при мыслях о Хёнджине ощущалась приятно, а не болезненно.       — Ты просто действуешь на меня так, как никто до тебя, знаешь? Ты ведь уже понял, что я отличаюсь от других сирен, и я хочу, чтобы так было и дальше. Но встреча с тобой вскружила мне голову и я испугался, что это может изменить меня, что я стану таким же, как и другие сирены, а я вот вообще не хочу.       Признаваться во влечении оказалось проще, чем игнорировать страх гипотетической возможности потерять из-за этого влечения себя.       — Не могу сказать, что полностью понимаю, о чём ты.       — А что ты знаешь о сиренах?       — Я немного читал после нашей первой встречи, — Хёнджин задумался, прежде чем продолжить, будто бы подбирал наиболее корректную формулировку, в итоге выдав: — И там вообще ничего не сходится с тобой.       — Вот именно. Ты, наверное, прочитал кучу всего о нимфомании, обвинениях в изнасилованиях, пропаганде порочных связей и разрушении института семьи?       У Хёнджина был такой вид, будто бы во всем этом обвиняли его. Вероятно, он не мог наложить подобное лекало на Сынмина и противился даже мысли о том, что омега мог быть замешан в чём-то из перечисленного. Сирены как вид уже покрыты таким слоем зловонной грязи, что вовек не отмыться. Даже вампиры, что столетиями убивали людей в том числе ради забавы, теперь слыли добропорядочными гражданами на хорошему счету и любая их дискриминация порицалась.       Как и вампиры, сирены перестали убивать людей уже давно, но то ли притуплённое желание вылилось в иной форме, то ли ведьмы, давая ноги, ещё и бонусом по приколу или за что-то прокляли их, — не ясно. Однако факт того, что сирены — возведённое в абсолют воплощение похоти и разврата, никем не оспорим. Власть, которую сирены имели благодаря своему голосу, кружила им голову надежнее дорогого вина. Помешанные — самое подходящее слово. Для них это азарт, увлекательнейшая игра, соревнование с сородичами и самими собой. Как гордились сирены, когда пересчитывали чешуйки на спинах, и как сильно печалились, если приходилось отсиживаться дома из-за появления приплода. Недолго, но это для них худшая из мук. Их называли животными под властью первобытных инстинктов, существами с умственной недостаточностью и моральными уродами, не способными жить в нормальном обществе. И больше всего на свете Сынмин, который познал совершенно другую жизнь, не хотел походить на них хоть чем-то.       — Думаешь, что контакт с альфой может пробудить в тебе всё то, что присуще твоему виду?       — Я не знаю, — ему было проще думать об отдельной внутренней сущности, которую можно чем-то спровоцировать или, наоборот, спрятать. Так легче отгородиться и обелить себя, а в случае чего ещё и оправдаться. Он словно пытался воплотить в себе трёх обезьян и не признавать истину, которая ему не по нраву, — А неизвестность всегда пугает.       Был бы Сынмин «нормальной» сиреной, то на таких вот безлюдных одиноких улочках, по которым они сейчас шли, организовал бы отличную ловушку Хёнджину — толкнул бы к стенке и, не раздумывая, запустил бы руку в штаны. Сирены беспринципны в сексе и весьма раскрепощены. А Сынмин обычно беспокоился, как бы кто не утащил его самого в закуток, когда он поздно возвращался с работы. С Хёнджином рядом страшно не было и на этот раз ничего у Сынмина (почти) не чесалось и не свербело. Наверное, Чанбин всё же прав (как и всегда) и тогда в кафе у него просто взыграли инстинкты обычного омеги перед симпатичным понравившемся парнем, а не сирены.       Разговор будто бы взвалил немного груза на думы Хёнджина и он, хмурясь, некоторое время молчал, видимо, разбираясь в том, что сказал ему Сынмин ранее. Тот позвал его несколько раз и, когда не получил никакой реакции, обогнал и показал на языке жестов «Ты меня слышишь?», предположив, что со слуховым аппаратом могла возникнуть какая-то проблема. Хёнджин, резко остановившись и едва не налетев на омегу, недоумевающе уставился на него ослеплённым оленем.       — Слышу. Задумался, — он тряхнул головой, переводя удивлённый взгляд с рук на лицо Сынмина, — Ты знаешь жестовый язык?       — Знаю. Сиренам запрещено разговаривать вслух за пределами резервации, поэтому между собой мы общались так, а с другими — письменно.       — Это странно.       — Это необходимо. Особенно если рядом есть альфы, — Сынмин грустно улыбнулся и вернулся плечом к Хёнджину, чтобы продолжить идти рядом. — А ты… давно потерял слух?       — Я таким родился, — сразу же ответил Хёнджин, и в голосе его не оказалось ни жалости к себе, ни грусти. Он такой — какой он есть, и частичная глухота — не то, о чём он действительно переживал, — У меня не было аппаратов до восьми лет, я не слышал ни себя, ни других, поэтому и говорить тоже не мог. Если бы… если бы ничего не изменилось, то меня продолжили бы называть глухонемым. Вообще-то это ошибочное утверждение, глухие могут говорить. Просто… почти невозможно овладеть нормальной речью, когда не понимаешь, как это звучит.       Прислушиваясь к его голосу, Сынмин стал замечать, что иногда Хёнджин глотал некоторые окончания или буквы. Но если бы он сам не сказал, то Сынмин никогда бы этого не услышал. У Хёнджина отличная речь, лишь иногда он говорил немного громче, чем нужно, и зачастую забавно зажимал язык между зубами после сонорных слогов. Сынмин тоже успел покопаться в интернете и знал, что даже с аппаратом слух Хёнджина отличался от слуха «здорового». А ещё могла быть куча всяких особенностей как самого прибора, так и исходных данных его носителя. К тому же важна акустическая ситуация вокруг и всё это ломало естественное звучание мира в то нечто непонятное, что слышал только Хёнджин.       — И язык жестов я изучал параллельно с говорением, но сейчас я его использую только с другими слабослышащими или глухими.       — Хочешь сказать, что до восьми лет ты вообще никак не мог говорить? Ни ртом, ни жестами… ты умел писать?       Хёнджин рассмеялся.       — Ты высокого мнения о кинутых на произвол судьбы семилетках. Я мог писать только некоторые отдельные слова. Мне указывали пальцем на предметы и показывали, как они пишутся, так что я мог написать что-то типа «рис», «папа» и «Хёнджин», но не мог формулировать свои мысли. Это немного странно описать, я ведь даже не думал через язык, лишь образами и всему этому в полной мере меня обучили только к десяти.       — Я даже представить себе не могу, как это.       — Лучше и не надо, — он усмехнулся, но глаза его при этом оставались полны грусти настолько, что даже темнота ночи не смогла её полностью скрыть.       Грустил Хёнджин не из-за слуха, сразу понял омега, а из-за той прошлой безрадостной жизни, воспоминания о которой он, словно затянувшуюся ранку, сковырнул даже таким поверхностным ответом. Но больше он ничего рассказывать не стал, зато ловко выудил у обычно неболтливого Сынмина парочку забавных историй, которые случились с ним, пока он пытался освоиться в городе после своей сепарации от племени.       Хёнджин решил не провожать Сынмина до самого дома. Он спросил об этом заранее, уточнив, что если тому будет некомфортно и он не захочет показывать свой адрес, то они могли бы разойтись немного раньше. Сынмин так и сделал. Он остановился на углу возле севен-элевена и вновь попросил номер телефона Хёнджина. Как он и думал, узы — чертовски сложно, но он хотел попытаться распутать этот клубок внутри, и связать себя с Хёнджином чем-то более крепким и глубоким, чем обыкновенная похоть.       Домик на крыше, который снимал Сынмин, стоял вверх по улице. Хёнджин попросил отписаться ему, когда тот будет дома, и нырнул в магазинчик, чтобы не смущать Сынмина своим присутствием. Зеленоватый свет от вывески круглосуточного в то мгновение удачно стал ему и флагом, и знаком двигаться дальше.       Уже дома Сынмин узнал, что Хёнджин жил на другом конце города и ему потребовался целый час, чтобы добраться туда на такси после.

***

      Следующие несколько дней встретиться никак не получалось. Хоть Сынмин и свободен по вечерам, кроме вторника, у Хёнджина оставалась работа в издательстве, на которой он часто задерживался допоздна из-за того, что днём посещал университет.       Тем не менее их общение в социальных сетях оказалось весьма продуктивным. Разговоров о личном почти не было, оба убеждены, что поднимать важные темы через мессенджеры не правильно. Однако через повседневные мелочи порой раскрывалось гораздо больше, чем при задушевных беседах, а то, какие мемы использовал собеседник, — вообще можно считать лучшим резюме.       Сынмин понял, что скорее всего действительно не равнодушен к Хёнджину, когда тот прислал ему пак стикеров с грустным хомяком. А из-за его уютных селфи Сынмину и вовсе приходилось утыкаться лицом в подушку, чтобы заглушить визги, пока он бился в конвульсиях.       Помимо себя Хёнджин скидывал много фотографий всего того, что окружало его за день, и Сынмин поразился тому, как отличались их взгляды на мир. Ракурсы и детали в глазах Хёнджина до этого будто бы блокировались Сынмином. Отныне, выходя на улицу, он не просто смотрел, а учился видеть разного рода мелочи, которые складывались в удивительную по красоте картину, подолгу вглядывался вдаль, ища что-то новое в обыденном, и даже банальный поход в магазин становился интересным приключением, когда он то залипал на тянувшемся по стенке плюще, то разглядывал странной формы фонарь, который стоял тут чуть ли ни со дня сотворения мира. Вид на закат с его крыши открывался чудесный, он знал это, но всегда воспринимал это как должное и фоновое, а теперь специально выходил проследить за заходом солнца, зачастую разделяя компанию с чёрным котом. Оказалось, что его легко задобрить подношением вкусного корма, и сытый он охотно давал гладить пузо, на котором пряталось белое пятнышко. А над студией Чанбина, в самом уголке, из глины и веточек ласточки устроили себе гнездо, и Сынмин никогда не заметил бы его раньше, ходя с опущенной головой. Смотря на мир глазами Хёнджина и делая то же, что и он, Сынмин проникался парнем гораздо глубже и укреплял с ним ту особенную связь, которая появилась буквально с первого взгляда.       И всё-таки на фоне Хёнджина Сынмин чувствовал себя натуральным бездельником. Работа в «5-star» занимала всего 24 часа в неделю, дни были полностью свободными, даже Чанбин ждал его не раньше пятницы, поскольку ранее они уже подготовили с десяток треков на продажу и альфа больше работал над сведением версий и записью других музыкантов, что пользовались услугами студии и его продюсерского таланта.       Обычно в такие свободные дни Сынмин находил себе какие-то развлечения или смотрел обучающие видео по всевозможным тематикам, но всё-таки это совсем не то, что настоящая учёба в университете. По словам альфы, ничего особенного в о́чке не было, но Сынмин завидовал Хёнджину даже несмотря на то, что тот недосыпал из-за количества проектов и заданий, которые ему требовалось выполнить в кратчайшие сроки, и оттого все сынминовы «онлайн обучалки» казались лишь детским баловством. В его понимании университет становился скорее своеобразным рубежом, через который переходили все, кто хотел иметь бо́льший выбор открытых дверей-возможностей в будущее, а для Сынмина это навсегда незакрытый гештальт. А ещё университет это символ: молодости, новых знакомств, дружбы, любви, ошибок и свершений. По крайней мере так показывали в сериалах, которые ему нравились. Сынмин никогда не сможет стать частью этого сообщества и проверить, а то, что недоступно, чаще всего очень желанно.       miniverse:       ты правда хотел нарисовать меня для диплома?       hynjinnnn:       ты всё равно не разрешил: <       miniverse:       возможно, если бы ты рассказал о своей концепции и идее,       я бы мог подумать и согласиться       hynjinnnn:       это всё ещё не да: <       но я расскажу при встрече       и надеюсь на твое согласие ;)       моя муза: *       Написав это, Хёнджин пропал из сети, оставив Сынмина перечитывать эти дурацкие сообщения с не менее дурацкой улыбкой.

***

      Второе свидание удалось организовать только через неделю — в среду. После рабочего вторника и из-за предстоящей встречи Сынмин долго крутился в постели и никак не мог уснуть. Только к утру получилось вырубиться окончательно, чтобы проспать до обеда и встать ещё более уставшим и разбитым. Зеркало напугало его опухшим лицом человека-манду и ни холодная вода, ни маска не спасли ситуацию. Отчаявшийся выглядеть хоть сколько-то сносно Сынмин очень надеялся, что Хёнджину нравились пельмени.       Тот ждал на углу у севен-элевена внутри до блеска начищенного кроссовера. Идущий навстречу Сынмин на автомате прикинул, просторные ли задние сидения, и из-за этого чуть не убежал обратно домой, чтобы накрыться одеялом и задохнуться от стыда. Вместо позорного побега, тормознув на несколько секунд и обозвав себя последними словами, Сынмин, как мантру повторяя, что он не озабоченный извращенец, попытался прийти в норму.       — Это твоя машина? — спросил он сразу после приветствия, садясь на переднее сидение. Не смотреть назад получилось ровно три секунды: стоило лишь потянуться к ремню, развернуться корпусом — и это какой-то кошмар! Они правда вполне себе просторные.       — Друга, — ответил Хёнджин, уже разворачиваясь, чтобы вырулить на главную дорогу. К счастью, он сосредоточился на вождении (спасибо узкому переулку и наставленным по обочине скутерам), поэтому не заметил того, как потемнели глаза Сынмина, и не стал гуглить телефон службы отлова бешеных зверей.       Сынмин больно щипнул себя за бедро. В салоне так приятно пахло, Хёнджин, такой внимательный и сосредоточенный за рулём, сидел в одном поло, а его волосы собраны резинкой — валить и трахать, прости господь наш Посейдон. Нужно было срочно открыть окно и, желательно, выпрыгнуть в него при разгоне, если настигнет ещё хоть одна сиренская мысль. Зараза Чанбин, которому испуганный омега пожаловался на всё чаще атакующие его подобные мысли, со смешками уверял, что это обычный житейский недотрах, поэтому уже три дня в чёрном списке. Откуда ему взяться у Сынмина, который ни разу не пробовал? Может, ему вообще не понравится секс. Хотя, глядя на Хван Хёнджина, он ни на йоту не мог сомневаться — ему точно понравится.       Соберись, Сынмин, ты взрослый и адекватный, твой пубертат прошёл, у тебя даже течки нет, окстись, наконец! Может, по приезде обратно поискать шаманку, изгоняющую бесов? Или всё-таки врача, специализирующегося на лечении компульсивного сексуального поведения.       — А куда мы едем?       В переписке они договорились только о времени, Хёнджин обязался всё утроить и больше не сказал ни слова, даже несмотря на сынминовы провокации и шантаж.       — А узнаешь, — в тон ему ответил альфа.       Выехав на главную дорогу, Хёнджин по-прежнему не сдавался и даже намёка на место не сообщил. Сюрприз — и всё. Немного покуксившись, словно малое дитя, Сынмин переключился на расспросы о работе, потому как ранее Хёнджин вскользь рассказал о новом проекте, для которого он будет делать иллюстрации со старшими коллегами, и даже поделился некоторыми совсем ещё сырыми набросками. Этот разговор увлёк их обоих, так что Сынмина отпустило от желания накинуться на Хёнджина и создать аварийную ситуацию, и время пролетело быстрее.       Уже через полчаса Сынмин понял, что их цель за городом, а ещё минут через пятнадцать увидел море. Синева простилалась с его стороны, поэтому он сразу же прилип к приподнятому стеклу, вглядываясь в искорки отражающихся от воды солнечных лучей.       — Я боялся, что это может быть травмирующе для тебя, но всё же решил рискнуть, — заметив реакцию омеги, признался Хёнджин.       — Шутишь? Я обожаю море!       Это действительно так. Сынмин не очень любил плавать, что ещё одна странность для представителей его вида, но обожал смотреть на море и мог делать это часами напролёт, когда жил в племени. А ещё дышать, и дышать, и дышать. Их резервация захватывала часть берега как место якобы исторической высадки первых сирен, но тот пляж далековато отсюда. Не хотелось бы в такой день встретить кого-то из себеподобных, да и… гораздо больше не хотелось бы подпускать их близко к Хёнджину. Вездесущий и всесведущий Чанбин сказал ему, что это собственническое чувство — ревность, в чём Сынмин сомневался. Во-первых, с какой стати ему ревновать Хёнджина («Потому что он тебе нравится, дубина, и потому что он красавчик», — настаивал на своём недогном). Во-вторых, у сирен таких чувств от природы не заложено. Но второе, конечно, спорное дело, Сынмин вообще во многом не соответствовал классическим сиренам.       Как-то на неделе в телефонном звонке у них с Хёнджином вскользь состоялся разговор об этом.       — А ты вообще уверен, что ты сирена? Может, тебя подкинули? Ты больше похож на нереида.       Сынмин тогда смущённо улыбнулся на это замечание. Оказаться нереидом было бы славно, но он проходил обследование, когда получал разрешение на постоянное нахождение в городе, так что никаких сомнений. К тому же нереиды являлись весьма немногочисленным народом на грани вымирания и преимущественно жили на юге, в более тёплых комфортных для них водах, и в другие места особо не совались несмотря на отсутствие каких бы то ни было запретов на это. Как и русалки, они до сих пор оставались зависимыми от воды в большей степени, чем сирены. А Сынмин всё-таки был сиреной, хоть и с существенным изъяном.       — Да почему ты всегда смотришь на себя как на бракованного? — раздражённо перебил его тогда Хёнджин, — Может, ты кто-то типа «нулевого пациента».       — Чего? Думаешь, я чем-то болен?       — Ну нет же, — теперь он звучал более спокойно, словно терпеливый педагог, который в сотый раз объяснял, что два плюс два не равно пять. — Послушай, ну, например, крылья у фей не отпали же разом. Была какая-то первая фея, что родилась без них, так?       — Это называется эволюция.       — Тогда почему ты не рассматриваешь себя с точки зрения эволюции? — этот вопрос ввёл Сынмина в ступор, он никогда не задумывался о таком раньше, — Судя по тому, что я услышал от тебя и что прочитал, практической пользы от чар в голосах нет. Сирены оказались за чертой, пали на социальное дно и как бы… не новая ли ступень избавиться от чар и стать свободными?       — Тогда какой в этом толк? У меня нет чар в голосе и нет хвоста, как у русалок. Я ничем не отличаюсь от обычного человека.       — А разве плохо быть обычным человеком?       Сынмин тогда не нашёлся с ответом, но крепко задумался на этот счёт. Жизнь, которую он жил сейчас, действительно похожа на жизнь обычного человека, не обременённая сверхособенностями и способностями. И она ему нравилась.       Но таилось в вопросе Хёджина ещё кое-что. То, на что Сынмин не обратил внимания во время самой беседы, но позже, когда вновь прокручивал её в своей голове, это оказалось очевидным. До сих пор Хёнджин не сказал ему, кто он. Человек — это полная чушь. Но он явно хотел им казаться, поэтому, задавая этот вопрос, имел в виду не только Сынмина, но и себя.

***

      На пляже, куда они приехали, было совсем пусто. Где-то вдалеке в небо взмывал змей, но в остальном — безлюдный простор. Морской нагретый солнцем ветер сразу же разрумянил щёки и взлохматил волосы, стоило вылезти из машины.       — Нравится? — снова спросил Хёнджин, следя за реакцией омеги.       — Безумно!       Сынмин первым рванул к воде, снимая на ходу обувь. После ухода из племени он всего пару раз бывал на берегу и этого ему очень не хватало. Хёнджин не просто угадал с местом, но и попал в самое сердечко. Здесь его духовный дом, его место силы, где он чувствовал себя собой, будто возвращал частичку чего-то потерянного или забытого. Стоило волнам лизнуть его босые ступни, как радостный визг пронёсся по пляжу, подхватываемый игривым ветром.       Сынмин всем сердцем любил море.       А кроме моря Сынмин любил Хёнджина.       Замерев на месте от осознания и распирающей его уверенности, Сынмин вдруг издал смешок. За ним еще один, а следом и вовсе расхохотался.       На берегу, когда ветер выдул из головы всё лишнее, Сынмин с лёгкостью в сердце признался себе — он точно влюбился. Это действительно оно, то самое чувство, о котором говорили все, но так по-разному, будто любовь — лишь выдумка. Теперь он понял, что имел в виду Чанбин и почему герои романтических фильмов вели себя как идиоты. Он ощущал всё то, что читал в книгах и что подсказывал ему чат джипити. Просто раньше он думал, что для такого сложного чувства необходимо стечение многих факторов, а ещё время, много времени, но с Хёнджином всё получилось быстро и просто, если откинуть все сложности, которые Сынмин сам и придумал. Ещё утром он мог подумать, что за него говорила его текущая задница, но дело не в ней. Точнее — не только. Он не хотел каждого встречного альфу, только вон того придурошного, который, убегая от волн, запутался в своих же длинных ногах и нелепо свалился, попав песком в глаза.       Кем бы ни был Хёнджин, Сынмин им целиком и полностью очарован.       Но узнать правду всё равно стоило. Сынмин ни раз возвращался к этой головоломке, однако так и не смог понять, кем был Хёнджин. Ничего конкретного, ни единой подсказки, будто он и правда простой человек. Да никто в здравом уме в это не поверит, на что вообще Хёнджин рассчитывал?!       Когда они вдоволь набегались друг за другом и насобирали красивых ракушек, Хёнджин предложил перекусить. Подняв дверь багажника, они сели прямо в него. С собой альфа взял кимбап двух видов, сэндвичи, жареные дамплинги (Сынмин невольно приложил руки к щекам при виде их), острую курицу, чашку с кусочками дыни и виноградом, а также термос с холодным кофе.       И вот как такого мужика не хотеть? Сынмин понятия не имел.       — Почему ты не рассказываешь мне, кто ты?       Он не смотрел на Хёнджина прямо, но боковым зрением уловил, что тот немного напрягся.       — Просто надеюсь оттянуть момент, когда ты не захочешь иметь со мной никаких дел.       Хёнджин перестал жевать сэндвич, будто бы кусок больше не полез в горло от тяжести разговора, и по хорошему, сменить бы тему, но Сынмин уже не мог остановиться. Теперь уж точно. Про него Хёнджин знал будто бы всё. Вот Чанбину, например, Сынмин раскрылся почти через год, а тут прошло всего-то две недели с их первой встречи в кафе.       — Ты что, тролль? — Сынмин беспечно фыркнул, но внутри немного напрягся. Не из-за потенциальной сущности тролля, нет, а из-за того, что Хёнджин заметно беспокоился, а Сынмин, хоть и безумно хотел докопаться до истины, всё-таки боялся перегнуть палку, — Ты сидишь рядом с сиреной то ли неудачником, то ли новой веткой эволюции, но всё ещё сиреной. Что может быть хуже?       — Для меня в тебе нет ничего плохого, — настаивал Хёнджин и тон его оставался далёк от шутливых речей Сынмина.       — А для меня — в тебе. Ну же, Хёнджин, не думаешь, что это не честно? Я не могу перейти с тобой на другой этап отношений, пока ты не доверяешь мне.       Глаза альфы расширились, явно зацепившись за слова про «другой этап». Они же вроде как не встречались ещё, всего лишь второе свидание. Да, как-то Сынмин заикнулся об «особенном влиянии», что можно притянуть с большой натяжкой к симпатии, но больше ничего подобного от него слышать не приходилось. К тому же и сам Хёнджин помалкивал после недопризнания на их первом недосвидании. Тем не менее его интерес вполне очевиден, а вот Сынмин путался в своих чувствах вплоть до этой поездки и Хёнджина держал на дистанции, не давая даже каких-то намёков.       О своём виде Хёнджин постоянно избегал разговоров, чем будоражил интерес Сынмина только сильнее. Было вполне очевидно, что говорить он об этом не хотел, хоть и понимал, что придётся. Сынмин успел надумать всякого, но так и не пришёл к чему-то конкретному. Ответ знал только альфа, и он почему-то не смотрел Сынмину в глаза. Даже так, со стороны Сынмин отчётливо увидел в них внутреннюю борьбу, но упрямство не позволяло ему отступить. Он имел право знать, кому вверил собственное сердце.       И Хёнджин дал ему ответ:       — Я инкуб.       Вот и всё.       Сынмин в мгновение изменился в лице и поджал губы. Какая ирония: он больше всего боялся стать сексуально озабоченным, а жизнь свела его буквально с демоном похоти. Это прикол такой? Он явно шокирован, но не выглядел при этом разозлённым или пренебрежительным, ведь из-за ступора даже само понимание пока давалось ему с трудом. О как. Инкуб, значит. Не удивительно, что он свёл Сынмина с ума, буквально сразу же после своего появления.       — Ты применил на мне свои штучки?       Конечно, это первое, о чём ему хотелось узнать. Волна его смятения быстро спала, но Хёнджина сковал страх быть отвергнутым, он весь сжался, готовый к потоку обвинений и презрения. Сынмину знакомо это чувство и ему срочно нужно было спасать положение, он уже и так своей первой сомнительной реакцией наверняка заставил альфу пожалеть о том, что признался, а не продолжил юлить. Поэтому вопрос прозвучал довольно игриво, в неловкой попытке разбавить напряжённую атмосферу, хотя забавного в этом было мало.       Хёнджин удивлённо вскинулся, попытался разглядеть подвох, но быстро убедился в обратном и, судя по расслабившимся плечам, почувствовал долгожданное облегчение. Он больше не тянул ношу скандальной и неудобной тайны, но по-прежнему немного нервно улыбнулся не отвернувшемуся от него Сынмину.       — А ты? — Сынмин лишь фыркнул на очевидную чушь, — Не знаю другого человека, который бы также сильно сомневался в своих чувствах. Неужели и правда я успел тебя так очаровать? — Хёнджин подставил ладони к подбородку, демонстрируя своё прекрасное лицо, и в притворной наивности захлопал глазами.       — Пф, задурил мне голову и радуешься?       — Так и ты мне! — парировал Хёнджин.       — Ты же знаешь, что я не могу.       — А я не проникал в твой сон. И вообще, — Хёнджин поднял штанину и не без искривлённых губ продемонстрировал уродливый электронный браслет на правой ноге.       Сынмин не уверен, но обычно такой у преступников, которых по каким-то причинам не содержат больше или ещё в тюрьме.       — И что это значит?       — Ты тоже не сильно осведомлён об инкубах.       — Я думал, что их… Вас уже не существует.       — Распространённое заблуждение. Эта штука у меня на ноге с двенадцати лет и это не потому, что я ещё ребенком начал домогаться до всего, что движется, — он скривился, и очевидно, что слова эти принадлежали явно не ему, — Она записывает все мои перемещения и передаёт их на сервер в полицию. Пока просто на хранение, ведь я хороший мальчик и меня ни в чём не подозревают. Но если кого-то изнасилуют, то угадай, чью геолокацию проверят первой?       — Но ведь инкубы не насилуют, это же… — Сынмин смутился, — Вроде как…       — Совращение. Как и у сирен. Принудительное согласие.       Сынмин поджал губы, прекрасно понимая, о чём тот говорил. К счастью, у него забаговала подобная манипулятивная функция, но он видел, как это работало. У жертвы просто отнимали выбор и соглашалась, по сути, не она, а тот, кто нагло влезал в чужое сознание.       — А… я даже не знаю, как спросить. И хочу ли я слышать ответ.       — Сколько омег я соблазнил своими демоническими приёмами? — Хёнджин посмотрел на него оскорблённым взглядом, и Сынмин тут же пожалел, что вообще открыл рот, — Ни одного. Если мне нравится омега, я добьюсь расположения другими способами.       — Поездкой на свидание к морю? — его губы растянулись в примирительной улыбке. Сердце до сих пор бешено колотилось. Он хотел, очень хотел узнать правду, но Сынмин честно себе признавался, что она его не порадовала. И даже так он не имел никакого права показывать это, потому что Хёнджин, которого он знал, не заслуживал подобного отношения.       — Типа того.       — Поверить не могу, что это так совпало.       — Да, у судьбы с чувством юмора так себе.       — Расскажешь о себе подробнее? — и добавил после паузы, — Если хочешь.       Несмотря на то, что Хёнджин постоянно болтал и рассказывал многое, это всегда было про то, какой он и что из себя представлял сейчас. Возможно, большего знать и не нужно, но иногда крупицы прошлого проскакивали то тут, то там, и оставляли лишь послевкусие недосказанности. Сынмин не обидится, если Хёнджин решит сохранить этот кусочек тайны, правда, но он, несомненно, хотел бы узнать о нём больше, даже если это что-то совсем неприятное и разрушающее образ вечно холеного и смешливого парня.       — Ты знаешь, что инкубы появляются не у таких же родителей инкубов, а у других видов? — Сынмин отрицательно покачал головой. — По легенде в зачатии инкуба принимают участие четверо: альфа, омега, грехи и пороки. Мой папа был работником в «Red Lights», а отец влиятельный чиновник. Сынок из борделя всё бы ему испортил, так что я жил с папой до семи лет и всё то время он использовал меня для шантажа.       Когда рассказ прервался, Сынмин положил свою руку на колено Хёнджина, чуть сжимая и давая понять, что всё ещё не обязательно продолжать. Это действие оказалось естественным порывом, он о нём даже не задумался. Лёгкая улыбка уголками губ перекрыла печаль на лице Хёнджина и, взяв руку Сынмина в свою, он переплел их пальцы. Немного такой вот незамысловатой поддержки придало ему сил продолжить.       Папа Хёнджина прятал ребёнка от его отца, грозился разоблачить того перед семьёй и обществом, и таким образом уничтожить. Папа Хёнджина был оборотнем во всех смыслах и примерял на себя разные роли в общении с разными людьми. Маски снимались только в комнате, где приходилось делить тесноту с нежеланным сыном, от которого он вовремя не избавился и которого так и не смог полюбить, даже несмотря на некоторую выгоду и положение, что тот принёс со своим рождением. Возможно, он даже не способен был на это из-за своего образа жизни, и Хёнджин понятия не имел, как тот вообще понял, от кого его приплод.       За маленьким Хёнджином чаще присматривали другие омеги публичного дома, всегда ярко накрашенные и странно пахнущие, но отчего-то к нему неравнодушные, пока его родной папа кружил от клиента к клиенту. Ребёнок нужен был ему, чтобы держать его отца на коротком поводке и вытягивать из него деньги. Всё это Хёнджину рассказали потом, а маленьким он даже не понимал, что происходило и в каком месте он жил. Понятие нормы в таком окружении было чересчур искажено.       Когда ему было семь, папа умер от какой-то «профессиональной» болезни. Из-за того, что тот всегда прятал Хёнджина, когда приезжал отец, мальчику едко запомнился его страх и он даже стал воспринимать его как свой собственный. Поэтому Хёнджин испугался, что теперь, когда даже хрупкой защиты от папы у него больше не стало, от него-помехи быстро избавятся, и только потом до него дошло, что боялся его папаша не ярости отца, а того, что тот заберёт его «денежный мешок» и оставит ни с чем. И действительно отец забрал и отправил Хёнджина в закрытый интернат, где его научили говорить и языку жестов. Там он понял, что мир, в котором он жил ранее, гнилой и падший, и ему очень повезло из него выбраться. Отец не питал каких-либо глубоких чувств и даже не навещал бастарда, вероятно, Хёнджин так и оставался его большой тайной, но он дал ему фамилию своей покойной матери и полностью его содержал. А перед выпуском купил молчание, выписав чек на дальнейшее обучение в университете и общежитие при нём. И хотя выросший не злобным и не завистливым Хёнджин вовсе не собирался портить карьеру отцу или кому-то трепаться о своём происхождении, он понимал, что гордость его не прокормит и после выпуска из интерната он окажется на улице без ничего, поэтому предложением воспользовался.       — Я подписал договор, взял деньги и больше мы с ним не виделись. Я не жалею о своём выборе.       В молчании они просидели долго, один обдумывая, другой — давая на это время. Наверное, если бы Хёнджин сразу, ещё в кафешке при первой встрече сказал ему «Привет, я Хван Хёнджин и я инкуб», Сынмин бы обходил его самой дальней дорогой и ни за что бы не позволил себе даже крошечной эмоциональной привязки. Оказалось, он такой же, как и все остальные, — предвзятый ксенофоб. От этого даже горчило на языке и подташнивало.       А ведь у всего имелось две стороны. Как бы сильно Сынмин ни ненавидел натуру сирен и не понимал, что по большей мере все выпады в их адрес заслужены, всегда становилось банально обидно от того, что одна только причастность к виду определяла отношение. Свою обиду он не скрывал в высказываниях и будто бы даже частично ставил в вину всем вокруг, даже ничего против него не имеющему Хёнджину — все нас ненавидят, значит, и ты тоже. Сынмин так зашорился притеснениями своего вида, что перестал обращать внимание на других, игнорируя, что смертность вампиров до тридцати лет била все антирекорды из-за некачественной искусственной крови, работорговля русалками ради добычи слёз-жемчужин до сих пор даже не близка к искоренению, а буквально на прошлой неделе он читал статью, как женщина-гоблин была вынуждена судиться и доказывать, что «слишком хорошенькие для такой как она» дети действительно её. И самое главное — Хёнджин. Сколько раз он повторил ему, насколько сирены дискриминируемые и ущемлённые, будто бы даже упрекал его незнанием и неосведомлённостью об их тяжелой ноше и таком несправедливом всеобщем порицании, акцентировал внимание на своей обездоленности и неравенстве, в котором ему приходилось жить, но разве Хёнджин был в лучшем положении? И хоть раз пожаловался? Сынмину стыдно. За то, что он смотрел только в зеркало, а не за и вокруг него. Нет, тяжелая судьба Хёнджина не обесценивала проблемы Сынмина, и всё-таки… и всё-таки.       Правда его не порадовала. Но у Сынмина не было ни прав, ни причин осуждать Хёнджина. Как и все, он в моменте поддался стадному стереотипному мышлению и уже успел покорить себя за это. Идиот. Сам ведь похотливый придурок, который потёк при первой же встрече. Инкуб? Ну и хорошо.       То, что они с Хёнджином взрывной коктейль — и ладно. Вероятно, так даже лучше, ведь если у Сынмина рванёт кукуха и сирена прорвётся, то Хёнджин лучше всего подходил на роль партнера, которому под силу удержать его гиперсексуальность в рамках только их спальни. Какой-то малой частью себя Сынмину даже захотелось — чтобы рвануло, но ничтожная эта мысль погасла так же быстро, как и вспыхнула, потому что всё это не важно.       Важен только Хёнджин и то, что сердце Сынмина всё ещё безумно колотилось рядом с ним. Не важно, кто он. Важно — какой он.       — После таких откровений ты не можешь не стать моим парнем, — задержав дыхание, опасливо пошутил альфа, уже, вероятно, начиная ощущать давление от затянувшейся тишины. Улыбка задрожала на его губах в ожидания вердикта, а Сынмину совсем не хотелось ранить его ещё больше, чем он уже сделал.       — Ты прав, — ответил он легко и уверенно, поднимая на альфу взгляд с задорными огоньками, — Ничего не имею против.       Должно быть, Хёнджин не рассчитывал на столь быстрое согласие и заподозрил свои аппараты в поломке, машинально коснувшись уха, но лицо Сынмина светилось и он взял руку альфы в свою, чтобы переплести их пальцы и передать ему свою уверенность, которая должна разрушить страх быть отвергнутым и остаться с разбитым на осколки сердцем.       — Может, тогда и для дипломной работы попозируешь?       — А это уже слишком.

***