The Silence That Screams

Рассвет поднимался медленно, как дыхание спящей горы. Над златоцветным дворцом небо становилось светлее, будто кто-то осторожно протирал ткань мира от ночной пыли. Свет скользил по черепичным крышам, зацеплялся за кромки балюстрад, стекал по позолоченным колоннам. Воздух еще не успел нагреться, но стены спальни уже отбрасывали легкие тени от полога. Слуги ступали бесшумно, также, как и ветер в бамбуке. Минъи не спала. Она всегда просыпалась раньше остальных–не потому что заставляли, а потому, что тело и ум не могли спать дольше. Внутри нее по сей день, несмотря на пройденные годы жила память, с которой нельзя было поспорить. Прежняя жизнь, тяжелая, пусть и недолгая–была как песок, въевшийся в кожу и в душу. Слишком многое она уже знала, чтобы позволить себе оставаться ребенком, даже если тело на это намекало. Но она старалась быть более щадящей к новому телу. Все же оно не выдержало бы сейчас того груза, что был когда-то на ее плечах. Утренние ритуалы всегда проходили в тишине. Служанки боялись шуметь, взгляд их не отрывался от пола, словно если они его поднимут, то увидят то, чего им не следовало видеть. Минъи их не наказывала, нет. Ее и саму порой удивляло подобное пресмыкание перед нею, но она помнила что подобное было и в книге. Перед настоящим Се Лянем тоже так носились. Сама она не подавляла–просто была. Присутствие, которое обостряло пространство. Даже старые евнухи начинали говорить чуть тише, когда она проходила мимо. В павильоне для чтения воздух был прозрачен и свеж – как первый глоток воды после жары. Напоминало о прошлой жизни, где небо терялось в смоге, а заводские выхлопы окрашивали воздух в сталь. Там трудно было понять, какого оно цвета – пока не вдохнешь по настоящему чистый воздух. Она любила бывать здесь. Свитки лежали в аккуратных рядах, перо и чернила уже были готовы. Знания впитывались, как вода в сухую землю – не ради похвалы, а из ясного понимания: неведение дорого обходится. Ее учили как будущую императрицу. Но ни золота, ни власти в этом не было–только вес. Вес имени, что придется нести, пока ноги не подкосятся. Порой Минъи казалось, что зря она старается, все равно согласно канону мира, ее государство не продержится долго на земле, так стоит ли стараться? Вес имени ощущался уже сейчас, в ее, недавно исполненные, семь лет. Когда в письме не прощалась ни одна клякса, когда взгляд наставников задерживается на скрытом вуалью лице дольше обычного. Когда придворные и служащие двора, склоняясь в поклоне, смотрели не на нее, а сквозь – на трон, что должен будет принадлежать ей. Также, как и все жизни на земле этого государства. Мужчинам в этом мире и вправду было намного легче, чем женщинам. Минъи была точно уверена, к ее тезке из оригинала явно относились более щадяще чем к ней самой. Рядом–сады, наполненные детскими голосами. Где-то смех, где-то ссора. Там настоящее детство. Детство которого она была лишена в прошлой жизни, не помнила в первой и надеялась получить в третьей. Хотя бы часть. Но все же, здесь, под тенью дворца–оно другое. Ее дни шли, как вытянутые по нитке бусины–ровные, строгие, отточенные. В них не было места детским играм, и она уже не помнила, чтобы скучала по ним. Утро начиналось с каллиграфии, и каждая черта, каждый изгиб иероглифа полны не только точности, но и внутренней сосредоточенности. Ее пальцы не дрожали, запястье оставалось прямым, взгляд–спокойным. Она просто делала. Она все это уже проживала и училась когда-то делать. После шел зал стратегий–с его шелестом карт, горстью черных и белых камней и запахом древесного пепла от благовоний. Там преподавали то, что называли искусством войны. На деле это было считывание закономерностей:как движется армия, когда падает мораль, где слабое звено. Для нее это все было ново, все же она всегда была врачом и ее цель заключалась в спасении, а не в победе. Она всегда была уверена: на войне нет победителей. И как врач убедилась в этом на собственной шкуре. Иногда в ней угадывали чуждое. То, что старики называли “следом Небес”, сразу же припоминали под какой звездой она родилась. Кто-то верил, что это знак благословения. Кто-то–что знак бедствия. А может, просто не знали как назвать ту зрелость, что смотрела на них из глаз юной девочки. Она же не верила во все это. Все это были лишь имена. А под именами всегда оставалась цена. Она знала цену невежеству. Кровь. Разбитые города, повешенные невиновные. Жестокость, спрятанная за словами о долге. Она это уже видела. Она являлась этому свидетелем и в этой жизни она выбрала быть подготовленной. К вечеру Минъи не чувствовала усталости–лишь плотную, напряженную тишину внутри. Ту, что приходит, когда день пройден–и снова без ошибок.

***

Она узнала его сразу. Хотя не должна была. Ци Жун–имя, оставшееся в памяти с той стороны, из мира, где он был известен слишком многим:крикливый, ядовитый демон, имевший прозвище Лазурного фонаря. Он находился в тронном зале вместе с невысокой женщиной, чье осунувшееся лицо и исхудавшее тело, скрытое поношенной, местами заштопанной одеждой не могло скрыть всей красоты ее внешности. Ее матушка-императрица не боясь испачкать свои одеяния, прижимала женщину к себе и именно тогда можно было заметить, что они обе связаны кровью. Черты лица имели много схожестей, но взгляды сильно отличались. Пусть их глаза и были полны слез. После этого события разошлись слухи, множество слухов. Никто не уточнял подробностей, имен также не называли. Но и без этого все прекрасно понимали о ком шла речь О них говорили так, будто обсуждали брошенную у порога вещь, которую неловко подобрать, но неудобно оставить на глазах. Минъи не сильно интересовалась ими. До поры. До того утра когда ее маршрут к залу для военных занятий не пересекся с гомоном у внутреннего двора для слуг. Там, где обычно была только ритуальная тишина, теперь бурлило. Дети. Голоса. Смех, натянутый, как струна. Задиристые выкрики. И один–тише, яростнее. Этот мальчишка–излишне худой, одетый в дорогие одежды, которые были ему непривычны. С ободранными ладонями он стоял у стены, окруженный другими детьми, не уступая. Он не плакал. Только смотрел–с той хищной настороженностью, которую она слишком хорошо знала. Взгляд не ребенка. Взгляд зверя, который уже научился распознавать, кто из окружающих слабее. Он чувствовал ее взгляд. Не оборачивался на нее, но чувствовал–это было видно по тому как напряглись плечи. Ци Жун не соответствовал ее воспоминаниям. И именно это настораживало больше всего. В нем было что-то чужое. Вырванное из иного мира, не пригнаное под дворцовый шелк. Он не был частью их орнамента–и, похоже, знал это. Толпа вокруг него не рассеивалась. Другие дети–мальчики из приближенных родов, сыновья чиновников и генералов–кружили, как собаки вокруг раненого зверя. Слишком молоды, чтобы быть осторожными, и достаточно избалованные, чтобы верить: здесь им позволено всё. Она хотела понаблюдать еще и понять, как Ци Жун будет себя вести, но один из мальчиков толкнул его плечом, и тот пошатнулся. Упал бы, если бы не уперся спиной в стену. Кто-то рассмеялся. Другой шепнул громко, чтобы все, особенно тот к кому обращались услышал: —Шел бы обратно в свой Юньнань, откуда вылез, бродячий племянничек. Здесь тебе не приют. Здесь дворец! Ци Жун не отвечал. Он только смотрел, не ожидая ни пощады, ни помощи. Он ждал удара. И удар последовал. Тот самый мальчик, чуть старше, с распухшими от сладостей щеками, ударил его кулаком в живот. Резко. Грубо. От подобного Ци Жун согнулся–но не вскрикнул. Только закашлялся и, выпрямившись, сплюнул на пол кровь. Не в сторону, а ближе к ногам обидчика. Толпа взревела. Она шагнула вперед. —Довольно, —сказано было негромко, но этого оказалось достаточно. Голоса стихли.Один из детей оглянулся, побледнел, отступил. Другие замерли, даже обидчик. А Ци Жун посмотрел на нее–прямо, без благодарности и без удивления. —Ваше Высочество, —нервно проговорил один из детей, —это не то, о чем вы подумали… Он просто... Мы хотели преподать ему урок! Она не ответила. Только смотрела–коротко, хладно, как смотрят судьи, которым надо вынести приговор, а не вступать в спор. И они поняли: спорить не стоит. Пусть перед ними и ребенок, но этот ребенок являлся обожаемой принцессой императорской четы и всего внутреннего двора. Правда мальчики никогда не признаются, что их испугал взгляд маленькой девочки… Минъи подошла ближе. Не к ним–к нему. Ци Жун стоял, откинув голову назад, чуть дыша ртом. На подбородке стекала кровь, но он не вытирал. Ждал. —Ты глупый или смелый? —тихо спросила она. Он усмехнулся уголком рта. Губы были потрескавшимися, голос охрипшим. —А какая разница? —Для тебя–большая, —ответила она и отвернулась. Она предполагала, что скорее всего с этого момента он ее невзлюбит. За то, что остановила. За то, что вмешалась. За то, что увидела его в слабости. Но хуже было бы промолчать. Она не спасала. Она останавливала разложение. Потому что слишком хорошо знала, во что превращаются такие, как он, если им дать вырасти на крови. Ци Жун походил на собаку, причем именно дикую, что бросается на каждого встречного, с целью укусить побольнее. От таких всегда было больше проблем, ведь такая “собака” слушалась только одного “хозяина”, а при попытке посторонних указывать им на что-то, могла спокойно отгрызть тем голову–что уж говорить о том, кто попытается ее ударить. Но стоит потерять этого “единственного” –и зверь становится бесхозным. Свободным. А значит–безжалостным. В оригинальной истории новеллы у него был “хозяин”. Се Лянь был его светом, тем, кому Ци Жун поклонялся. Тем, перед кем он испытывал благоговение. Было видно еще в книге, что он был готов ради своего принца на все. И этот самый принц предал его доверие и было видно, во что все вылилось. А сейчас, здесь перед ним она. Не тот наивный мальчишка из оригинала. Нет. У этого зверька еще нет хозяина. А значит, он все еще на перепутье. В этот момент Минъи почувствовала, как внутри поднимается холодное, ясное осознание: Если не она–то никто. Если не сейчас–то никогда. И тогда будет уже поздно. Зло, которым он стал в ее памяти. Не потому что хочет. Потому, что не может иначе. Он не умеет быть один. И не прощает тех кто отказался от него. Она не хотела брать на себя ответственность за его путь. Но ей придется. Пусть он и не нужен был ей, но он был опасен другим. —С сегодняшнего дня ты живешь под моим крылом, —сказала она тихо, как говорят приговор. Он фыркнул, насмешливо: —Это как? Станешь мне нянькой? И снова засмеялся. Зло. Мелко. Так смеются те, кто научился не доверять даже воде в горшке. —Поводырем. Хочешь идти со мной–иди. Нет–живи, как умеешь. —и развернувшись, идя дальше, Минъи добавила, —Но до меня ты не доберешься. Она шла вперед, зная, что если он хочет–догонит. А если останется–она его отпустит, но не простит себе. Сперва была тишина. Но спустя пару мгновений–звук шагов за спиной. Он выбрал. Пока–молча, без слов. Но выбрал, и этого уже было достаточно. *** Он шел за ней. Молча, без лишнего шума, будто сам еще не понял–зачем. Это не выглядело так, будто ребенок тянется к тому, кто сильнее. Не походило на следование за старшей сестрой, не на послушание. Скорее он что-то для себя решил, а теперь проверял: выдержит ли она. Се Лянь не оборачивалась. Не предлагала говорить. Шла в том же ровном темпе, позволив этой нити между ними натягиваться сама по себе. Ни уговоров, ни приказов–он пришел сам. Они оба были в телах детей. Их голоса были тонкими, движения–резкими и неловкими. Люди, смотревшие на них, видели двоих детей. Максимум–избалованных, странных, не по возрасту угрюмых. И только она знала, что за взглядом Ци Жуна скрывается не детская капризность, а взрослое, рано замкнувшееся одиночество. Он не был глуп. Он знал кем стал бы–если бы не вмешательство. И она знала. Поэтому когда они оказались в отдаленном уголке внутреннего двора, за заросшей глицинией, она остановилась. Он тоже. —Я больше не повторю, —произнесла она, не оборачиваясь, —Если хочешь идти за мной—будешь делать то, что я скажу. Без уговоров. Без фокусов. Он молчал. Ответа не последовало. Но и шага назад тоже. Это был их контракт. Ни бумаг, ни крови – только понимание: теперь она отвечает за него. Она посмотрела на его руки, покрытые ссадинами. Не зная куда себя девать, Ци Жун сжал пальцами подол своей накидки. Не из жалости, нет, скорее из-за того что не могла смотреть на такие руки у ребенка, Минъи протянула свою ладонь к нему. Он не взял ее. Но и не отвернулся. С этим возможно работать. Значит можно начинать.