Sick in Our Hearts

Оставалось досчитать до пяти, чтобы удаляющиеся шаги Вилле перестали быть различимыми. Симона била дрожь по всему телу, особенно по губам. Поцелуй был странным, но удивительно реальным и чувственным, словно из прошлого. Он был готов согласиться на все, что между ним и Вилле, возможно, и было, — но без давления. Без попыток заставить вспомнить здесь и сейчас. Может быть, в другом случае такой подход и сработал бы, но только не теперь. Очнувшись от произошедшего лишь через пару минут, Симон схватил телефон, чтобы позвонить Аюбу, но увидел входящий вызов от него. Вилле не обманул — он уже позвонил, чтобы Симон не оставался один. Через полчаса у него были и Аюб, и Рош — к счастью, они решили не расспрашивать, а просто играли в приставку до тех пор, пока не вернулись мама и Сара. Никто ни о чем не спрашивал, а Симон даже не подозревал, что об этом их попросил Вилле. Уезжая с Малин, он сообщил всем, что лучше дать Симону время — прежде всего, чтобы тот снова почувствовал себя в безопасности. Подбирая слова с трудом и уверяя себя, что делает как лучше, Вилле говорил так напряженно, что Малин предложила остановиться и подышать воздухом, но получила отказ. Она видела, как он собирается с силами, переступая через себя, лишь бы Симон больше не боялся. Взгляд на прощание мог бы преследовать Вилле в кошмарах — видимо, им действительно стоило побыть порознь, как бы ни угнетала эта мысль. Добравшись до дома, Вилле почти сразу скрылся в комнате — Кристина не решилась его останавливать. После разговора с Малин она еще сильнее убедилась, что не заметила, как совершила ошибку, возможно, не одну. Она вновь ушла в кабинет к Фариме и Яну-Улофу. Где-то в глубине души Кристина хотела поговорить с сыном, но была уверена, что Вильгельм не захочет её слушать, — и зря. Оставшийся вечер Вилле смотрел на переписку с Симоном и обновлял его соцсети, будто ждал изменения. Как будто не знал, что Симон пока не собирался возвращаться в Instagram. Помнил ли он об этом? Стоило чему-то помечтать, как тут же возникала мысль: а что, если Симон больше никогда не вспомнит? Если он не сможет представить, что встречался с человеком из другого мира — пусть даже мир этот и сменился? Вопросы без ответов выматывали. Он сидел на полу, облокотившись спиной о кровать, и водил ладонью по ковру, словно надеясь наткнуться на ладонь Симона. Он все еще чувствовал его присутствие — поцелуй и секундные прикосновения не отпускали. Симон в окружении близких меньше всего хотел оставаться один и почти расслабился, но вдруг позвонили в дверь, и он вспомнил, что день еще не закончился: все забыли о допросе полиции, который уже неоднократно переносили. Сначала — потому что Симону было физически плохо, а затем причина стала болезненнее: восстанавливаться после травм было лишь частью мучительной тьмы, овладевшей сознанием. Он мог ни о чем не помнить, а затем резко вспомнить сразу так много, что нервная система не справилась бы. Но если Вильгельму можно было сказать «не дави», то полиции возразить было некому. Их вопросы не отличались от тех, что задавали почти сразу после того, как Симон пришел в себя в больнице: что он делал, с кем общался, что кому говорил, снова — бесконечные вопросы о письмах и проверяющие подвопросы, от которых разболелась голова. Сил почти не осталось, но одна фраза полицейского ударила током: — Мы почти уверены, что нападавший с вами общался, но вы не знали, кто он. — Как? — тут же вмешалась Линда, единственная, кому разрешили быть с Симоном во время допроса. — Этот человек знал, где Симон работает, во сколько заканчивает и когда бывает один. Возможно, он хотел действовать раньше, но тогда ваш сын не оставался один. — Обычно после работы его встречал… — Линда осеклась, и Симон понял, кого она имела в виду. — Можешь говорить его имя. Это на меня не повлияет, — он, конечно, сомневался, стараясь выглядеть мужественно и смотреть в глаза не только страху, но и непреодолимому притяжению. — Симон… — Чье имя? — уточнил полицейский. — Вилле. Вильгельм, — Линда не знала, как лучше, но ответ никого не удивил. Полиция, разумеется, знала, что нападение совершено на парня бывшего кронпринца. По отделу ходили слухи, что двор, возможно, частично возьмет расследование на себя, но пока они не вмешивались. — Вы должны были встретиться? — Наверное… не знаю. — Мы собирались пойти на мюзикл. Вилле хотел встретить Симона после работы, но потом сказал мне, что задержался по делам. — Каким? — полиции вряд ли позволили бы допрашивать бывшего кронпринца, но хотя бы какую-то информацию они получить рассчитывали. — Я не спрашивала, — Линда растерялась и раздосадовалась на себя: вдруг это было важно? — Ладно, — хмуро сказал полицейский. Тогда Симон, не понимая, какое это имеет отношение к делу, спросил: — Вы и его будете подозревать? — Мы подозреваем всех. Симон был мало в чем уверен, но внутренне не мог сдержаться и не показать, насколько не согласен с таким выводом. — Это бред. — Симон! — Может, у меня провал в памяти, но я уверен: Вилле ни при чем. Он старался не думать о том, что рассказывали Аюб и Рош, и что частично вина — где-то — есть и его, но не буквально. Внутри все горело от несправедливости. — Мы поняли, — почти синхронно сказали двое полицейских, но отметили, что принца Вильгельма нужно будет допросить. Линда выглядела озадаченной: не выходили из головы слова, что нападавшим мог быть кто-то знакомый. Как жить после этого как раньше? — Как только появятся новые улики, мы свяжемся с вами. Пока — будьте аккуратнее. Симон невольно фыркнул, услышав эти наставления. Скорее всего, тогда, когда в их дом бросили камень, все было так же: пустые разговоры, предостережения, невнятная поддержка и никаких гарантий. Он не понимал, почему так злится, и вдруг осознал, что отчаянно хочет все вспомнить — лишь бы поставить полицейских на место. Линда с опаской наблюдала за сыном. Когда полиция ушла, попыталась поговорить, но Симон ушел к себе, даже оставив Аюба и Рош. Ему еще недавно нельзя было оставаться одному, да и не хотелось, но сейчас это казалось единственным выходом. Плюхнувшись на кровать и накрывшись пледом, он достал старый телефон из тумбочки, открыл Google и набрал своё имя — и почти сразу пожалел. В новостях сразу же всплыли какие-то снимки с хора — видимо, из Хиллерска, много фотографий Вилле на фоне школы, а еще много кадров, где они вдвоем с Вилле улыбаются в сторону камеры; дальше пошли обрезанные, зернистые фото издалека — явно снятые без их разрешения, повсюду — супермаркет, парковка, кино, любимое кафе. Симон забыл об этом всем, а теперь своими глазами видел историю того, как их видели со стороны. Удивительно только, что никаких статей о его потере памяти не было, только зимние громкие заголовки о том, что Симон подрывает монархию, пиарится за счет Вилле и хочет стать всемирной знаменитостью… Это все настолько пугало, что Симон не смог долистать и до третьей страницы поиска — отложил телефон в сторону, и больше не открывал новости.

***

Только через несколько дней после случившегося Симон почувствовал силы хотя бы как-то начать жить «как раньше» — ему так казалось. Не помогали ни мотивация побыстрее выздороветь, ни бесконечная поддержка близка, но утром 1 июля все это стало причиной ценить жизнь. Он совершенно забыл о дне рождении, и то скорее из-за того, что никто не напоминал. Празднование должно было быть скромным, но Симон все равно удивился: настолько погрузился в беспамятство, что забыл элементарное — то, на что нужно обращать внимание, чтобы жизнь не проходила мимо. Больноватый укол совести он воспринял так остро, что точно не хотел провести этот день один. Когда в комнату с тортом и песней вошли мама и Сара, а за ними — отец, Аюб и Рош, Симон вдруг почувствовал прилив счастья и теплоту внутри. Это была самая добрая семейная традиция, и, конечно, он не мог ее забыть, какие-то вещи невозможно было выкинуть из памяти — он радовался, что это осталось. Не всегда дни рождения были счастливыми, но сегодня он особенно ценил возможность разделить праздник с близкими. — А Вильгельм придет позже? — вдруг спросил Микке, когда мама начала раздавать торт. Вопрос заставил ее застыть. Остальные тоже сжались. Симон лишь пожал плечами — он тренировал этот жест уже несколько дней. Он устал думать о принце, который уже не принц, и о том, что между ними произошло несколько дней назад. — Вы расстались? — Пап… — Сара попыталась одернуть отца, который пропустил многое и теперь не понял, что Симон все еще не помнит Вилле. — Говорят, мы встречались, но я этого не помню, — сказал Симон, беря тарелку с тортом. — Но… — Микке растерялся: в этом году он сделал несколько шагов навстречу семье и, пусть и споткнувшись, принял многое. Сейчас он вновь не понимал, как себя вести. Казалось, прежняя поддержка рассыпалась в прах. Он снова был «отцом-алкоголиком», который вместо семьи выбирал пиво. — Давай не будем, — Линда укоризненно посмотрела на него и передала порцию. — Все разрешится. Главное — Симону уже лучше. — Да, и сегодня мы это отметим! — вмешался Аюб, резко сменив тему. Все радостно смотрели на именинника, и только он не понимал — чего ждут. — Мы связались с врачом, и он сказал, что можно… — осторожно начала Линда. — Что можно? — Симон отложил тарелку. — Небольшой пикник, может быть, даже рейв — почти в лесу. Хватит сидеть дома! — выпалила Рош. Еще вчера они хотели устроить сюрприз, но решили раскрывать план постепенно, чтобы Симон не перевозбудился. — Серьезно? — Симон забыл обо всем, даже о том, что полчаса назад ему было грустно. Он очень ждал момента, когда можно будет выйти из дома — чтобы почувствовать себя обычным человеком, которому не надо отмечаться ни в больнице, ни в полиции. Хотя бы сегодня. — Нет, мы просто сбежим! — прыснула Рош, и Аюб рассмеялся. Симон с восторгом смотрел на друзей. Странно: он никогда бы не подумал, что так обрадуется вылазке на природу, но сидеть взаперти и перебирать одни и те же мысли было невыносимо. Передышка была необходима. — Только осторожнее, — не удержалась Линда, но ее уже никто не слушал. Троица столь шумно обсуждала планы, что вскоре их оставили одних. Аюб и Рош все же спланировали сюрприз и не хотели говорить, что на пикник придут и другие — знакомые из прошлой школы и музыкального кружка. Вильгельма звать не собирались — и Сару предупредили. Хотелось воссоздать атмосферу прошлого дня рождения. Тогда они понимали, что вместе учиться уже не будут и дружбе предстоит проверка — некоторые из них ее прошли, и Симону об этом надо было напомнить. Хотя друзья сказали ждать к семи, Симон начал собираться сразу после их ухода, забросив телефон в тумбочку: поздравлений он уже не ждал. В этот момент и пришло сообщение от Вилле — он набирал его несколько раз, стирал, но все же отправил:

С днём рождения!

Надеюсь, у тебя всё хорошо.

Люблю.

Твой Вилле.

***

Не получив ответа ни через пять минут, ни через час, Вилле разозлился на себя: снова надавил. Раз Симон просил передышку — так и надо, но мысль об этом пугала: две недели назад они были счастливы и свободны, а теперь мир перевернулся, и они — почти чужие. Тревога отзывалась в теле, перехватывало дыхание и болело в груди. Он бы не удивился проснуться ночью от панической атаки или снова испытать сонный паралич, преследовавший зимой. В какой-то момент он подумал, что стоит связаться с Борисом, хотя они договорились возобновить встречи лишь в середине августа: желание поговорить росло вместе с тревогой. Зазвонил телефон. Вилле автоматически схватил его и, не глядя на экран, ответил: — Да? — Привет. Как ты? — послышался женский голос. — Фелис, — выдохнул он — то ли с отчаянием, то ли с облегчением. — Сара мне все рассказала. Стоит ли спрашивать, почему ты не позвонил? Фелис старалась не расстраиваться из-за того, что Вилле сам не вышел на связь. Причины были серьезнее, но все же это ее задело, словно друзьями они были лишь в школе, а теперь — далекие приятели. — Прости. Вилле собирался все рассказать, но стеснялся проговаривать даже себе, потому что все напоминало дешевую мыльную оперу. Кто еще теряет память, забыв «свою половинку»? Худшего сценария и не придумать, а расскажешь — реальность ударит еще раз. — Как ты? — спросила Фелис мягко. — Не очень, но надо собраться. Главное — чтобы это не повторилось, — он надеялся, что Сара уже все объяснила, и рассказывать не придется. — Симон справится. Его поддерживают — знаю не только от Сары. Но помощь нужна и тебе. — На меня никто не нападал. — Я не об этом, Вилле. На линии стало слышно его молчание — не пустое, а тяжёлое: редкие, контролируемые вдохи, длинные паузы между ними, как если бы Вилле считал до четырех, чтобы не сорваться. — Разберусь как-нибудь, — попытался отмахнуться он, понимая, что Фелис права. Фелис знала масштаб беды и понимала, что родители вряд ли станут для него опорой — не из холодности, а потому что не знают, как держать такую тишину. Возможно, если бы Вилле первым заговорил с ними, что-то и сдвинулось бы, но они бы не выдержали еще и этой проблемы, которая возникла из-за его отношений с Симоном. Поэтому Фелис решила стать тем, кто его не оттолкнет. — Давай встретимся и поговорим. — Сегодня у Симона день рождения. — Знаю, — она хотела его даже поздравить, но потом поняла, что и ее он, вероятно, не помнит. Они не были лучшими друзьями, но хорошо общались. Правда, сейчас странно было осознавать, что воспоминания о тебе просто исчезли из чьей-то жизни. — Глупо было ждать ответа, — Вилле усмехнулся своим же словам. На что он вообще надеялся? — Лучше не быть одному. Я приеду, хорошо? — предложила Фелис только из лучших побуждений. — Хорошо, — сдался он. — Но не дома. Я скину локацию. — Договорились, до встречи. Вилле поймал себя на том, что после разговора стало чуть легче. Возможно, не стоит оставаться одному, чтобы пережить случившееся. Жертвой был не только Симон — был и он. Эта мысль глушила ощущение, что он сделал недостаточно, чтобы предотвратить случившееся. Через несколько минут Вилле отправил Фелис геолокацию холма, где они с Симоном провели последние часы вместе — сегодня он хотел быть именно там.

***

Симон так увлекся сборами, что взял телефон лишь перед выходом. Сообщения от Вилле заставили замереть в дверях, и подумав пару секунд, он решил не отвечать: «люблю» он написать не мог, а любое другое — слишком жестоко для того, кто уверен в обратном. Обдумывать ответ требовалось время, а сейчас он хотел только одного — отпраздновать день рождения не дома, а с лучшими друзьями, болтая о всяких глупостях, будто все как раньше. Место для пикника выбрали Аюб и Рош: открытая площадка на склоне, за спиной деревья, впереди — вид на город. Место показалось знакомым, но он не понимал, почему. Просто чувствовалось родное. Вероятно, он уже бывал здесь — и был счастлив, ему эта мысль понравилась. Симон запрокинул голову, глядя на небо; ветер играл кудрями, словно гладил, и он прикрыл глаза, как будто проживая момент еще раз — странное дежавю. — С днем рождения! — послышался позади знакомый голос, и Симон обернулся. В паре метров стоял высокий темноволосый парень с голубыми глазами. Он улыбнулся… Карлосу. Да, так его звали. Они вместе ходили в музыкальный кружок, пока семья Карлоса не переехала в Стокгольм. — Привет. То есть, спасибо, — Симон немного растерялся, но улыбнулся. — Как ты здесь? — Каникулы, — пожал плечами Карлос. Он заметно подкачался — или память сохранила его другим. — Понятно. У меня тоже, — Симон вспоминал глупые моменты из учебы. Поймав себя на том, что смотрит не в глаза, а на губы, он окончательно вспомнил: Карлос ему нравился. Родинка над верхней губой, которую он когда-то случайно поцеловал, выдала это. Вот же черт. — Как ты? — Карлос был спокоен и ненавязчив, и Симон напрягся: казалось, он все время что-то упускает. — Нормально, если не считать… — он показал на голову. — Сам понимаешь. — Да, Аюб предупредил, — мягко ответил Карлос и подошел ближе. У Симона всплыл в памяти его парфюм. Эти маленькие детали, которые вдруг всплывали ассоциациями из прошлого сбивали с толку. — Надеюсь, скоро ты поправишься. Симон улыбнулся уголками рта, при этом продолжая смотреть на маленькую родинку над губой парня, и засмущался — и от своего поведения, и от доброты, которую Карлос излучал. Симону также стало неловко, что он очень быстро вспомнил об этой своей влюбленности, хотя точно помнил, что у них с Карлосом ничего не было. Несколько раз они сходили на свидание, и даже целовались, но Карлос не хотел афишировать их отношения, потому что не до конца был уверен в своей ориентации, и даже просто квиром он не хотел себя считать. — Почти здоров, но память… — чем больше Симон вспоминал о Карлосе, тем больше он понимал, что он путает какое-то бессознательное влечение к нему с чем-то другим. Может быть, на его поведение также влияла и обстановка. Это место точно что-то для него значило, он был здесь не один, и много раз. — Рад, что помнишь меня, — улыбнулся Карлос. — Забыл только последний год. Симон подумал, что сейчас последует вопрос о «принце», но Карлос промолчал, хотя, конечно, знал — невозможно было не знать. — Хочешь пить? Принесу колу, — Карлос смотрел на Симона с нежностью, что окончательно растрогало его. Почему-то все те люди из прошлого напоминали ему о том, кем он являлся, пусть и совсем не явно. Им не нужно было ему что-то доказывать. — Да, спасибо. К Симону подошли Рош и Аюб — удостовериться, что все в порядке. Они расстелили пледы, разложили еду и собирались собрать всех поиграть. — Вижу, уже поговорил с Карлосом, — протянула Рош. — Ты помнишь его? — на всякий случай спросил Аюб. — Да, и это очень странно. — Так получилось. Он встречается с Амандой… — начал оправдываться Аюб. — А я уже подумал, что между нами что-то, кхм, неважно, — Симон осекся и закатил глаза. Рош и Аюб переглянулись: Симон вел себя непривычно, последний раз они слышали о какой-то симпатии к кому-то, кроме Вилле, очень давно. Весь этот год был пропитан только их историей, и казалось, что по-другому уже не так. В этот момент вернулся Карлос, протянул Симону бутылку колы и встал рядом, не скрывая теплого взгляда и при этом не переставая улыбаться — так, что теперь всем показалось это необычным, кроме разве что Вилле, который появился на холме вместе с Фелис. Это было первым, что он увидел, когда очертания людей стали знакомыми. Какой-то парень, нежно смотря, передает Симону колу, хлопает по плечу, и при этом встает рядом, а Симон завороженно на него смотрит. Первым их заметил Карлос — стоял как раз лицом к ним. — У нас пополнение, — вслух сказал он. Симон краем глаза не увидел Вилле — был сосредоточен на Карлосе. Зато Рош и Аюб обомлели. Они предполагали, что такое может случиться — дома, возможно, — но точно не здесь. — Черт, — первой озвучила Рош. — М-да, — Аюб тревожно взглянул на Симона, который увидел Вилле с девушкой лишь в последнюю очередь. Симон прищурился, будто не верил своим глазам, но они его не обманывали. В первую же секунду хотелось узнать, чья это была идея, но даже прибежавшая Сара выглядела озадаченной, также как и Рош и Аюб, и Симону не оставалось ничего другого, как принять, что это случайность. — Ого, это вы… — смутился Карлос. — Хотя логично: принц Швеции на дне рождения своего парня! Повисла тишина. Вилле замер в полуметре от Симона, держа Фелис за руку. История походила на ситком, но смешно не было никому — разве что Карлосу. — С днем рождения, — наконец сказал Вилле негромко, но Симон услышал. Пауза стала еще более неловкой. — Спасибо, — ответил он, но на сердце стало так тяжело, а к горлу подступил ком. — Может, пойдем выберем, во что поиграть? — спасла ситуацию Фелис. — Сара? Фелис понимала, что Симон даже не подозревает, кто она, но не собиралась представляться, оставив это на потом, но в чем она была уверена — так это в том, что Симону и Вилле лучше поговорить без посторонних глаз. К счастью, Аюб и Рош сразу это поняли, как и Сара, которая также заметно обрадовалась подруге. Симон с тяжестью взглянул на удаляющихся людей, но не последовал за ними. Он должен был сказать то, что считал нужным. Возможно, ненужная сейчас правда — но молчать не хотел. — Я понимаю, почему ты пришел меня поздравить, но не стоило. Вилле, оказавшийся на холме случайно — по своей воле, поскольку это место напоминало о счастливом — растерялся от такой прямоты. Тело было напряжено, кулаки сжались. Симон это заметил. — Почему ты так реагируешь? — для человека, который потерял память и не знал, что их связывает, было странно — эмоции он все равно считывал, и понимал, что скрывается за скованностью и напряжением. — Все нормально, — Вилле не хотел навязываться и надеялся, что Симон позволит ему остаться, но не ожидал дальнейшего. — Я сказал тебе уйти тогда, а ты опять пришел, — в голосе прозвучал укор. — Я пришел не потому, что знал о празднике, — он взглядом отметил Рош, Аюба и Фелис с Сарой, единственных, кто не наблюдал. Даже Карлос с Амандой следили, ничего не слыша. — А почему? — Потому что это… – Вилле замолк, когда понял, что придется говорить в прошедшем времени. Сейчас было самое время проснуться от кошмара, но он все еще не мог. — … это было наше место. И если я не могу провести день с тобой, то хотел провести его там, где мы были счастливы. Симон такого ответа не ожидал, но злость все равно не утихала — утром он так радовался дню рождению, а сейчас оно превращалось в очередное напоминание о потере памяти, как бы комично это не звучало. — И поэтому пришел с какой-то девушкой? Смешно. Оставь меня в покое, — выдавил он, отворачиваясь, не видя, как болезненно слушает это Вилле, совершенно этого не заслуживая. — Хочу провести день с друзьями. Вилле казалось, что еще чуть-чуть, и он перестанет дышать — воздуха не хватало. Несправедливость, отчаяние и злость твердили ему не держать внутри настоящие чувства, от которых становилось только хуже — неважно, показывал он их или нет. — Эта «какая-то девушка» — твоя подруга и лучшая подруга Сары. Но и это мне умалчивать? — почти сорвался Вилле, он с трудом сдерживался, хотя и понимал, что неправ, но в нем говорило столько боли, а то, что Симон ее не видел, разжигало в нем еще больше сомнений. — Умалчивать? О чем ты? — Симон сделал шаг в сторону, словно боясь, что Вилле снова коснется его. И не только, чтобы напомнить, а чтобы, возможно причинить боль — его напряжение и вспыльчивость он воспринимал пока что именно так, пусть где-то внутри он и был уверен, что Вилле никогда не причинит ему зла. — Кажется, я один продолжаю осторожничать и бояться, что все пойдет не так. И у меня одного к тебе ноль доступа. Ты проводишь день с друзьями, а единственное место, где хочу быть, — здесь, — Вилле покраснел, а под конец тирады демонстративно указал на спуск с холма, где они ещё недавно друг друга так любили. Симон с ужасом смотрел на Вилле, каждое слово резало слух, а желание прекратить разговор, даже без попыток объяснить ему, что он на него давит, росло с каждой секундой. — Эй, у вас все хорошо? — рядом возник Карлос, почему-то чересчур заинтересованный Симоном. — Да, — соврал Вилле, и Симон прожег его взглядом. Это было отвратительное чувство. — Нет, и я хочу уйти, — сказал Симон. Он имел в виду не вечеринку, а лишь то, что не хочет быть рядом с Вильгельмом, но Карлос понял по-своему: — Можем пойти в пиццерию у дороги, — предложил он, будто Вилле не существовало. — Если не хочешь быть здесь. Он осторожно положил ладонь Симону на плечо — будто бы для поддержки, но этого хватило, чтобы разбудить в Вилле совершенно бессмысленную ревность, которую он даже не успел осознать. — Не прикасайся к нему, — прозвучало токсично. — Ты в своем уме? Не придирайся к моим друзьям, — звучало это также токсично, как и должно было. — Он тебе не друг. — Полегче. Я знаю тебя и знаю, через что Симон прошел из-за тебя. Не нарушай границы… — Границы? Да пошел ты. Вилле не отрывал взгляд от ладони Карлоса — внезапно заботливого «человека из прошлого». Карлос не ожидал такой реакции и ему бы хватило нескольких секунд, чтобы ответить на выпадку так, как он привык, но его остановили Рош и Аюб, которые еще несколько минут назад заподозрили что-то неладное. — Мы готовы, Симме, идем? — Аюб недоверчиво смотрел на Вилле, взглядом спрашивая, что он вообще делает, и только тогда его начало отпускать. — Да, — на автомате кивнул Симон, растерявшись. Отрезвившая сцена заставила Вилле сделать шаг вперед, но Симон так резко дернулся, что стало противно от самого себя. Он забывался — игнорируя просьбы Симона, не слушая и не желая остановиться. Вилле поймал себя на ужасной мысли, что может быть, ему тоже на время стоило забыть обо всем, как бы ужасно это не звучало. Но сейчас знание не давало никаких гарантий. Вот бы получилось повернуть время вспять… Вот бы. Он бы воспользовался этим. Вилле ничего больше не сказал и ушел к спуску — туда, где его не увидели. Фелис не спешила к нему присоединиться, потому что разговаривала сначала с Сарой, а затем с Симоном, пытаясь быть как можно аккуратнее, чтобы и ее не воспринимали, как чужую, и в итоге почти получилось. Где-то через полчаса Фелис вернулась к Вилле, который все еще сидел на траве, срывая ромашки одну за другой. — Не любит, — услышала она и увидела, как он бросает стебелек. — Эй, как ты? — тихо спросила Фелис. — Я уже ромашек пять опробовал — все «не любит». Наверное, должен что-то понять, да? А я не понимаю, — попытался он пошутить, но в горле стоял ком. — Это ужасно, — она уже хотела сказать иначе, но поняла: ничего приободряющего не поможет. — И так было плохо, а тут еще этот Карлос. Кто он вообще? Видела, как он смотрел на Симона? Она спрятала усмешку от его ревности, но понимала: Симон начинал жизнь с чистого листа, а былые связи помогали ему воссоздать ту жизнь, которая вроде как ему и принадлежала, но он в этом не был уверен. В этой ситуации никто не был виноват, и кажется, все были жертвами, но помочь друг другу в этом не могли. — Не думаю, что у Симона с ним что-то будет. — Конечно нет! — вспылил Вилле и тут же попытался успокоиться, ведь именно это и пугало Симона. — Он какой-то… странный, — начала Фелис. — Почему? — Вроде встречается с Амандой, но словно ищет «открытые» варианты. Честно, его мотивы непонятны, — Фелис не хотела раскрывать, что успела заметить за Карлосом несколько довольно откровенных взглядом на Симона. Но он был совершенно к нему равнодушен, да и Фелис была уверена, что где-то на подсознательном уровне он не может обращать ни на кого больше внимание. — Придурок, — Вилле пнул воздух и задел землю. — Черт. — Симон любит тебя. Ты любишь его. Он вспомнит, — Фелис очень хотела в это верить, но приврать она также умела. Иначе Вилле бы измучил себя. — Поэтому он сейчас обнимается с Карлосом? Фелис оглянулась — издалека объятие выглядело не совсем дружеским. Вилле поднялся и не отрываясь смотрел на своего парня с каким-то левым незнакомцем. Ни один кошмар не переплюнул бы этого. Симон и Карлос в этот момент предавались воспоминаниям: как играли на пианино, как учились, как давали свои первый концерты. Слыша «помнишь?» и отвечая «да», у Симона кружилась голова — не от травмы, а от легкой эйфории. Поэтому хотя Симон и чувствовал, что Карлос немного нарушает границы, становится как-то ближе и его ладонь задерживается на его плече чуть дольше, он его не отталкивал, при этом помня только хорошее. Это был глоток свежего воздуха. Стоявшие рядом Рош и Аюб тоже заметили, что Карлос уделяет Симону слишком много внимания. Рош хотела намекнуть, что даже если Симон ничего не помнит, Карлосу хотя бы должно быть неловко лезть при Вильгельме. Полгода назад они, возможно, промолчали бы — считали, что они снова расстанутся, но теперь, пройдя через многое, они ни секунды в нем не сомневались. — Хей, Симон, отойдем? — их опередила Сара. Она-то прекрасно помнила, что хотя Симон и Карлос перестали общаться из-за переезда, все-таки Карлос также пытался уломать ее брата встречаться с ним в тайне, а получив отказ загостил его без каких-либо объяснений. Симон рассказывал ей об этом, и тот период точно повлиял на него в будущем. — Ммм? — глаза Симона были опьянены — он не пил, но был счастлив, пытаясь вытеснить все мысли о Вилле. — Ты, наверное, не помнишь, почему перестал общаться с Карлосом? — прошептала Сара. — Помню, — пожал плечами Симон, стараясь делать вид, что ему все равно. Вообще-то он действительно пытался в этом себя убедить, как и в том, что стоит также пообщаться с теми людьми, кто не знал, что с ним произошло за этот год. Будто бы так было проще. — Мы его не звали. Он пришёл из-за Аманды: они «вроде встречаются». — Господи, Сара, я не собираюсь лезть целоваться. Особенно… — При Вилле, — точно подметила она, и Симон сразу сморщил нос от негодования. — Это ни при чем. — Ты не даешь ему шанса. — Я? Я не собираюсь играть в любовь, не помня, что он за человек. Принц — в прошлом. И как это возможно? Он кажется таким далеким. Я не представляю, что общего у нас могло быть, — пытался оправдаться Симон, но уже сам понимал, как это звучало, но ему действительно не хотелось притворяться. — Даже если ты не помнишь его, ты не даешь ему шанса рассказать. А еще не даешь шанса и себе узнать его. Даже пусть и заново, — Сара была так настойчива, потому что чему Симон ее в этом году и научил, так это тому, что шансы все-таки хоть и исчерпаемы, но требуют немало силы воли. — Просто сейчас не время, лучше потом, — упрямился он, и Сара замотала головой. — Поговори с ним. — В свой день рождения, когда я хочу быть с друзьями? — Именно потому, что это твой день рождения, — ответила она. Может быть, именно страх узнать и сделать шаг первому его так и пугали? Но когда он успел этому покориться? Когда раньше наоборот мог рискнуть, и даже быть настойчивым, когда казалось, что иначе — никак? В какой-то момент Симон ощутил тоску и тревогу, что он теряет себя. Рано или поздно разбираться в прошлом все-таки было нужно, Сара в этом точно была права. Пару секунд спустя Симон все еще переминал ноги, косо смотря на Сару, при этом поворачиваясь в сторону, где сидел Вилле. Его тело на слушалось, но сердце рвалось в бой, будто решив все за него самого. Чувствам не терпелось открыться, вновь ощутить эту силу над разумом, чтобы никаких сомнений не оставалось — как бы безумно это не было. Нужно было сделать этот шаг. Когда Фелис увидела, что Симон идет к ним, то приняла решение, что ей пора уходить. Вилле уже вновь отвернулся, не желая больше наблюдать за тем, как его буквально стирают из жизни — однако уходить он все еще не хотел, что-то его еще здесь держало. Может быть, потому что чувствовал… что Симон ближе. — Люблю этот вид, — сказал он громче обычного, чтобы не напугать Вилле, когда наконец-то подошел ближе, но тот все равно вздрогнул от его голоса. Вилле обернулся и съежился, хотя магическим образом напряжение стало отпускать. Ему нужно было только одно — чтобы что-то изменило мнение Симона, чтобы он перестал его ненавидеть. Мысль пронзила, как будто время и правда повернулось вспять, но ошиблось в расчетах — и вот они в начале января, когда отчаяние казалось бесконечным. — На рассвете здесь еще красивее, — ответил Вилле и подвинулся, предлагая сесть, хотя вокруг было полно места. — Что-то подсказывает, что тебе можно верить, — на этих словах Симон почувствовал, что намного легче идти навстречу, а не сопротивляться, как бы логично это не звучало. Он действительно мог дать Вилле шанс, как и себе самому. — Обычно мы приходили на закате, уходили на рассвете, а еще… — он запнулся, понимая, что говорит лишнее. За эти дни он так привык себя останавливать, чтобы не навредить, что и сейчас сдержался. — Прости. Симон внимательно наблюдал за ним, смущаясь его скованности и понимая, что в этом есть и его вина. Сев рядом и встретившись взглядами, он понял, как остро реагирует — и что был слишком резок. — Прости за сказанное. Думал, будет лучше держаться в стороне, но который день — не получается. Мне не становится легче. Постоянно думаю, как отвлечься… и тот поцелуй… — он позволил себе говорить все, что всплывало. Про поцелуй он даже и не собирался говорить и не понимал, как это произошло. Вилле ожидал услышать что угодно, но не это. Он неосторожно повернулся, опустив руки на землю — ладонь легла на ладонь Симона, и он просто не смог ее отнять. Даже когда повторял себе, продолжая смотреть ему в глаза, что не надо спешить, и раз он к нему все же подошел, за ним и остается право быть осторожным, но желание и тоска были сильнее. Не так, что Вилле хотелось вновь поцеловать его — хотя хотелось, — а потому что тактильность была ярче любых воспоминаний, пусть и исчезнувших у Симона. Он видел, как касания действуют — мягко, осторожно, почти волшебно. — Да? — подсказал Вилле, чтобы Симон продолжил, хотя сам сомневался, стоит ли. Пальцы едва касались, тянулись друг к другу. Симон краем глаза наблюдал, как теряет контроль — и, о ужас, ему это нравилось. — Да… — тихо повторил он, и Вилле рассмеялся. Тепло разлилось по груди. — Что смешного? — Симон тоже улыбнулся. Все еще странно было думать о том, что перед ним действительно сидит принц Вильгельм, в которого он скорее всего влюбился очень сильно — Симону даже мысленно было сложно поверить в то, что они встречались. Что проявляли друг к другу чувства. Что его жизнь как-то очень резко изменилась из-за того, что в какой-то момент пришлось забыть о своих принципах. Как это вообще могло произойти? Но сколько бы вопросов не было задано самому себе, он не мог оторваться от Вилле, все еще чувствуя покалывания от прикосновения его ладони к своей. — Чувствую себя дураком, — хотя, может быть, он им и был, но зато сейчас он хотя бы был немного счастливым. Для этого ему нужно было просто быть рядом с Симоном. Точно дурак… Но чуточку счастливый дурак. Симон не стал комментировать, но не опустил взгляд, а наоборот — прищурился и снова улыбнулся. Несмотря на внутреннее сопротивление, реакция на прикосновения становилась понятнее — он уже не замечал ничего вокруг. — Рад, что ты пришел, — прошептал он, стараясь не вкладывать больше, чем хотел. — Даже если и не собирался. И вновь прости за все то, что я наговорил… — Вечеринка без меня была бы не такой веселой, — нервно усмехнулся Вилле. — Это точно. И… думаю, Карлос немного не в себе. Не хочу конфликта — пусть все остается как есть. Но ты не злись из-за него, да и вообще, — на последних словах он сжал его ладонь, а потом отпустил, не разрывая взгляда. По телу Вилле пробежали мурашки — в который раз за пять минут. Хотелось вытянуть руку, коснуться плеча, шеи, погладить под ухом, притянуть ближе, поцеловать в любимую родинку у шеи, сжать кудри и, наконец, губы… — Симон, — почти выдохнул он. — М-м? Боже, как же он любил это едва слышное «м-м». — Ты бы хотел узнать меня… заново? Ты бы хотел влюбиться? Симону показалось, что перед глазами пронеслось несколько жизней — но настолько быстро, что он не смог сделать ни вдоха, ни выдоха. Час назад он был уверен, что сделает все, что угодно, чтобы не дать себе упасть в Вилле — еще раз? — хотя бы ради себя из прошлого, но каждый раз что-то этому мешало. Они были слишком связаны, и Симон уже не мог это отрицать — в его силах было только наконец-то поддаться судьбе, но не сдаться — чтобы вновь не обжечься. — Да, — несмотря ни на что на автомате проговорил он, и после этого наклонился и поцеловал Вилле — осторожно, едва касаясь, нежно и чуть игриво, совсем не так, как несколько дней назад в комнате, а увереннее и так, как должен был. Может, не до конца осознавая, но вкладывая в этот поцелуй все, что получил от одного прикосновения. Вилле показалось, что он это придумал, что сейчас откроет глаза и увидит, как Симон уходит, сказав отчетливое «нет», но Симон не отступил. Сначала он осторожно, только нащупывая, насколько далеко может зайти, коснулся уголка губ. Теплый сладостный выдох от их близости ощущался как что-то знакомое — до боли. Симон задержался на полсекунды, будто спрашивая разрешения. Вилле не двинулся — лишь расслабил плечи и чуть повернул голову. Он желал притянуть его ближе, но сдержал этот порыв, не собираясь провоцировать спешку — все должен был решать только Симон. Второе касание вышло смелее. Мир сузился только до мягких нежных губ Вилле, его раскосых глаз, смотрящих с таким обожанием и преданностью, что у Симона подкашивались ноги. Память щелкнула короткими, как кадры диафильма, вспышками: рассвет на этом же холме, их смех, поцелуи — стеснительные и раскованные, теплая ладонь у затылка, жар в груди, напряжение в паху, желание опуститься ниже… Кадры гасли, но тело помнило… обо всем. Симон несмело обвел нижнюю губу языком, и Вилле ответил так же бережно, без нажима, как когда-то, когда они «учились» друг другу: медленнее, пауза, еще раз — увереннее. Дыхание у обоих выровнялось, и каждый новый миллиметр приближения звучал немым и таким родным «можно?». Ответом было такое же короткое «да», произнесенное кожей. На миг Симон отстранился — буквально на полсантиметра, взгляд метнулся к глазам Вилле, и тот, не тянув, просто остался рядом, давая тишине закрепить случившееся. И Симон вернулся сам — доверчивее и глубже, поменял угол, будто нащупывая общую мелодию, и поцелуй окреп, стал тем самым, как тогда, когда они узнавали друг друга на вкус и не отказывали себе в эксперименте. Но вместе с близостью и внезапно вспыхнувшими сценами из прошлого Симон вдруг ощутил страх и тревогу, эйфорию перекрывали тучи. Что-то было не так, много хорошего произошло будучи вместе с Вилле, но плохого тоже не мало, и тяжесть от этого накрыла Симона с головой. — П-п-прости, — запинаясь, прошептал Симон, отстраняясь. Вилле был не готов к извинениям: он наконец держал ладонь на его груди и, прикрыв глаза, позволил бы продолжать и разрушить весь мир — лишь бы остаться вдвоем. Позволив телу действовать в обход здравого смысла, Симон испугался сделанного. Почти дрожа, опустился рядом и понял, что это было лишним. Не в том смысле, что он этого не хотел, а в том, что это могло означать, что он все вспомнил, но это было не так — только на уровне ощущений и влечения, которое могло быть обусловлено, чем угодно. Он будто поступал как Карлос. который когда-то хотел при себе держать Симона, но в то же время не давал никаких гарантий. От осознания этого становилось противно. А если я не вспомню все? А если так и не полюблю? — Все хорошо, все… подожди, — Вилле очнулся только спустя несколько мгновений, но было уже поздно, потому что Симон вдруг сорвался с места, и вновь извинившись, очень быстро пошел по направлению к друзьям и к Саре, явно с целью, чтобы она отвезла его домой. Все вопросительно смотрели то на Вилле, то на Симона, не понимая, в чем дело, потому что хотя и пытались не следить за ними, все равно косым взглядом проверяли, все ли в порядке — но только до момента поцелуя. Что произошло — никто так и не понял, но как только Сара ушла вместе с Симоном, Фелис отправилась к Вилле. — Конец вечеринки? — громко спросил Карлос, когда увидел, как омрачились лица присутствующих. Теперь уже он был тем, кого никто не хотел здесь видеть.

***

Симон не помнил, как они добрались до дома. Еще хуже работало сознание после того, как он на автомате пожелал всем спокойной ночи, умылся и лег в кровать, чтобы перед сном поиграть на телефоне, отгоняя мысли, но вместо иконки игры он нажал на уведомление почты. После прочитанного Симон отложил телефон и задумался, стоит ли ему заново раскрываться. Целоваться с человеком, к которому ужасно тянет, но не помнить, о чем они говорили в первый раз, какой был первый поцелуй, первый раз — если он был (что-то подсказывало, что да) — и что их вообще связывает, — было ужасно несправедливо. Особенно после письма. Он знал, что уснуть не получится, поэтому встал, не переодеваясь, вышел из дома в пижаме и сел на велосипед, решив прокатиться пару кварталов — пока в голове не станет тихо. Телефон брать не хотел, понимая, насколько это безрассудно. Разум повторял слова из письма, и Симону не хотелось получить что-то похуже, пока он будет пытаться забыть послание.

«ВОЗОПЬЮТ НЕЧИСТЫЕ, КАК ТЫ, — И НЕ БУДУТ УСЛЫШАНЫ.

ИБО СЕРДЦА ИХ СКВЕРНЫ, И РУКИ ИХ ПОЛНЫ КРОВИ.

БОГ ОТВЕРНЕТ ЛИЦО СВОЕ ОТ НИХ,

И ПОГЛОТИТ ИХ ПУСТЫНЯ, И УНИЧТОЖИТ ИХ ОГОНЬ.

И НЕ ОСТАНЕТСЯ СЛЕДА ОТ ДЕЛ ИХ —

НИ ПАМЯТИ, НИ ИМЕНИ, НИ ПОТОМКА.

ТАК ГОВОРИТ ГОСПОДЬ, СУДЬЯ ЖИВЫХ И МЕРТВЫХ».

За этим следовало короткое, но не менее пугающее: «Мы с тобой еще не закончили, Симон», а во вложении к письму были прикреплены фотографии, как он лежит в больнице, снятые из-за двери. В дополнении ко всему там были и снимки его семьи, друзей и, конечно же, Вильгельма, которые были названы:

«НЕУЖЕЛИ ТЕБЕ НЕПОНЯТНО? ПРОЧЬ РУКИ ОТ БУДУЩЕГО КОРОЛЯ ШВЕЦИИ!»

Впервые за все время после «пробуждения» Симону стало по-настоящему страшно. Он так усиленно крутил педали, что не чувствовал, как сильно отдавалась боль в суставах и руках. Хотелось исчезнуть — неважно куда — лишь бы подальше от близких, которые, кажется, тоже были под угрозой. Страх ощущался как вязкая холодная волна, заполняющая грудь изнутри — так, что ребра будто стягивало ремнем. Воздух стал густым, как сироп, вдохи получались короткими и шумными, а между ними вклинивался пустой, металлический звон в ушах. Мысли попытались разбежаться во все стороны, но снова и снова натыкались на одни и те же строки — написанные капсом, как крик, которым в тебя орут из темноты.

ВОЗОПЬЮТ НЕЧИСТЫЕ…

СКВЕРНЫ СЕРДЦА…

РУКИ ПОЛНЫ КРОВИ…

Симону становилось тяжелее дышать — не только из-за быстрого темпа, но и подкатыващей к горлу тошноты — так что пришлось резко остановиться и почти упасть на бордюр, чтобы его стошнило не прямо на дороге. Горло обжигало, и а перед глазами мелькали черные круги — он будто отходил от интоксикации, при этом ничего до этого не принимая. Где-то в глубине души Симон понимал, что вот именно сейчас стоит остановиться, чтобы не нанести себе еще больше травм, особенно наконец-то окрепнув от тяжелой травмы головы до, но ничего не могло его заставить повернуть назад. Поэтому отдышавшись, Симон вновь сел на велосипед и продолжил путь. Пока он мчался во тьму, Сара заметила пропажу. Не решаясь будить маму, она не понимала, как действовать: искать одной вокруг дома, ехать на машине или попросить помощи у того, кто не станет задавать вопросов, а просто поможет… Прежде чем звонить, Сара обошла комнаты, вышла на улицу и увидела, что велосипеда Симона нет на месте — значит, он уехал на нем. Или случилось что-то хуже? На другом конце гудка послышался тихий, гулкий голос Вильгельма. На другом конце гудка послышался тихий, гулкий голос Вильгельма. Он пытался заснуть, но даже под действием снотворных сон был коротким. То и дело ему снились короткие и от того такие теплые моменты, связанные с Симоном, но как только они заканчивались, на смену приходили кошмары — они длились дольше, и обычно Вилле сразу же просыпался, чтобы вновь ощутить связь с реальностью, хотя она тоже не особо радовала. Дрожащим голосом Сара рассказала все — была уверена, что он не оставит ее одну. То, что Симон просто решил куда-то уехать среди ночи, было для него совсем не свойственно, но вдруг… Вилле показалось, что он знает, где он. Хотя бы из-за того, что однажды он так все же исчезал. Так что убедив Сару, что поможет, сам он позвонил Малин и спросил один единственный вопрос, на который, конечно же получил утвердительный ответ: — Помнишь футбольное поле возле Хиллерска? Сможешь сейчас отвезти меня туда?