Sick in Our Hearts

Всю дорогу до футбольного поля Вилле задавал себе один вопрос: почему он так уверен, что Симон именно там? Внятного ответа не находилось. В глубине души он чувствовал, что не обязан объяснять себе очевидное: между ним и Симоном по-прежнему есть связь, которую не разрушит даже потеря сознания. Иногда просто знаешь — интуиция шепчет и подталкивает к решениям, порой даже глупым. И именно сейчас Вилле казалось, что он поступает правильно и по зову сердца: даже если не встретит Симона на поле, он все равно будет знать, что рано или поздно тот туда вернется. К тому же за эти дни Вилле прочитал немало статей о том, как проявляется амнезия: как люди себя ведут, с чем сталкиваются, и что единственный безболезненный путь — не давить и не торопить. Чаще всего их самих тянет в «места памяти» — бессознательно, неконтролируемо; в голове вспыхивают образы, и чем чаще это происходит, тем сильнее человек верит в угасшую реальность. Бывает, мозг блокирует эмоции, и тогда возникает ловушка: внутри что-то отзывается, но не связывается с тем, что диктует разум. — Ты уверен, что Симон здесь? — словно читая мысли, спросила Малин. Она старалась не задавать лишних вопросов, особенно видя, как Вилле напряжен и сосредоточен, но оставлять его почти ночью на пустом поле ей не казалось хорошей идеей. — Д-д-да, — выдохнул Вилле, уже открывая дверцу, и тут же почувствовал ее ладонь на плече. — Я подожду здесь. И вас двоих, и тебя одного, — сказала Малин, заметно волнуясь. Еще утром она пообещала Королеве быть особенно внимательной к просьбам Вилле, особенно если дело касается Симона. Обещаний она не нарушала, хотя была уверена: эта полуночная вылазка Королеве не понравится. — Спасибо, — услышал в ее словах только заботу Вилле, не успевая подумать о последствиях. В какой-то степени Малин и правда всегда сопровождала их, нарушая правила и одновременно оберегая. Она делала больше, чем предписывала работа: по-своему заботилась — как бы странно это ни звучало — прикипела к Вильгельму. А со временем и к Симону; то, что с ним произошло, задело и ее. Казалось, она может защитить их всех, но однажды что-то пошло не так. Она чувствовала вину, пусть это и было не так. — Я на связи, — коротко добавила Малин, и Вилле кивнул. Сделав несколько шагов к полю и все еще не видя поблизости Симона, Вилле впервые усомнился. За день произошло слишком многое: от отказа видеть его на собственном дне рождения до приставучего Карлоса и, наконец, внезапного поцелуя — такие «качели» мешали думать трезво. Может, он сам придумал идеальную картинку: Симон вспоминает поле, тот вечер, как он приехал и буквально спас, и что это место значит для них двоих… Или нет? Еще больнее было допустить, что для нынешнего разума Симона эти воспоминания ничто, им не придается вес. Вилле замер: у самого края поля, вдалеке, силуэт все же проступил — неявно, будто очередная галлюцинация, которой мозг подпитывался, чтобы не сойти с ума и не запереться дома в одиночестве, пока чудо не вытащит тебя из кокона. Но Вилле уже учился удерживать порывы — неуверенно, наивно, и все же это тоже был путь к себе. — Симон, — сперва прошептал он, больше для себя, зная, что его не слышно, а потом сорвался на бег к фигуре, которая едва держалась на ногах. Полчаса назад Симон яростно крутил педали, стремясь к цели. Лишь чуть не врезавшись в забор, он огляделся и понял, что не имеет понятия, почему оказался на футбольном поле. Горло жгло от недавней тошноты, воды не было, голова болела так, будто его снова ударили. Он плохо контролировал тело, быстро терял опору и пару раз падал. Это было опасно, но больше всего ему хотелось сесть на велосипед и уехать. Слезы застилали взгляд туманом; добравшись почти до забора на другом конце поля, он остановился. Казалось, будто его чем-то накачали, но на самом деле это так проявилась паническая атака после прочтения письма. Что-то щелкнуло — и Симон уже не мог успокоиться. — Симон, — послышалось сбоку. Он не обернулся, приняв звук за эхо. Он был не в себе — это он осознавал отчетливо. Спустя секунду чья-то ладонь легла на плечо. Значит, все это действительно происходит. — Симон, ты в порядке? — Вилле осторожно, но крепко ухватил его за плечо, удерживая от падения. Симон дернулся и оглянулся. Увидев Вилле, растерялся: ожидал кого угодно, только не его. Он почти был уверен, что недоброжелатель вернется «довершить начатое», или — в лучшем случае — его найдут мама с Сарой. Выходит, только Вилле мог догадаться, почему он здесь. — Ты пришел? Вопрос выбил Вилле из колеи: накрыло дежавю, подмешанное к воспоминаниям. Будто удар в грудь — и мгновенная тьма в глазах, на пару секунд. — Как ты тут оказался? Что случилось? Сара мне позвонила… — Ты пришел! — повторил Симон и неожиданно улыбнулся, сам не понимая, почему. Еще минуту назад ему было так плохо, что хотелось исчезнуть — страшно и непривычно это признавать, — но теперь в конце темного туннеля вспыхнул свет. Ему нужна была опора, и если судьба — черт возьми — привела сюда именно этого человека, пусть так и будет. Пусть так и будет. — Да, я здесь. Держись за меня, хорошо? Вилле не мог раствориться в памяти: сперва нужно убедиться, что Симону ничто не угрожает и не нужна ли скорая. На мгновение он собрался позвать Малин и одной рукой нащупал телефон. — Постой, — хрипло промолвил Симон, почти бессознательно. — Я позову помощь, — настаивал Вилле, позволяя ему облокотиться на себя. Не думал он прежде, что способен на такую силу. — Я приехал с Малин, мы отвезем тебя в больницу. Одно слово «больница» заставило Симона вздрогнуть и скривиться — только не это. — Нет… мне лучше. Не хочу никуда идти. Давай просто посидим. Одни. Хочу… остановиться. Под «остановиться» он имел в виду поток мыслей и страха, который разгонял худшие сценарии. Хотелось тишины — как на пустом поле, в этой светлой ночи белых ночей. Вилле тревожно всматривался в него, не зная, как поступить. Но Симон уже выпрямился, перестал покачиваться; взгляд прояснялся. Будто тело за секунды поняло: если не успокоиться, вернутся капельницы, уколы, ожидание в палатах, вечное напряжение — особенно читающееся на лицах родителей. — Как ты? — тихо спросил Вилле. Симон моргнул и выдохнул. Ему хотелось, чтобы тревога отпустила хоть на пару минут — и удивительно, но, увидев Вилле, она ослабла. Раньше их встречи были испытанием на выдержку: поддаться ли чувствам или упрямо слушать один только разум. Сейчас это теряло смысл. Из всех возможных людей рядом оказался тот, кого он не мог ни принять, ни оттолкнуть: связаны — и разделены мирами. Может быть, в других вселенных им и удалось бы встретиться снова, но… — Ты пришел, — повторил он, будто только это имело значение, и сам не подозревая, насколько был прав. — А ты все такой же красивый, — машинально прошептал Вилле себе под нос; Симон не расслышал. — Что? Вместо ответа Вилле помог ему присесть. Их распоряжению принадлежало целое поле; в редком свете казалось, будто они на сцене под мягкими прожекторами. Глаза не слепило, но ощущение открытости было странным. И под таким светом не было видно, что трава искусственная — но знать правду было приятно. Деталь грела сердце Вилле, даже если Симон ничего не помнил. История, которую он бы рассказал новым знакомым — но не тому, с кем разделил тот глупый, бесценный момент. — Почему ты приехал именно сюда? — Вилле сел вполоборота, готовый подхватить его в любой момент. Сердце колотилось, но он ровно дышал, чтобы со стороны не бросалась в глаза тревога. — Не знаю, — впервые задумался Симон. — Казалось, это единственно верный путь. Улыбку Вилле сдержать не сумел; Симон сразу подметил это. — Почему улыбаешься? — Потому что… ты уже мчался сюда ночью на велосипеде, — тихо сказал Вилле. — Да, много раз. Здесь Рош играет, — кивнул Симон. Это было верно, и Вилле почти забыл, что для Симона эти места теперь окрашены иначе. Боже, да он для него все еще — принц! — Но ночью… лишь однажды. Симон нахмурился, уже понимая: между ним и Вилле здесь случилось что-то важное. Встреча? Свидание? Поцелуй? Он больше не отбрасывал варианты — глупо отрицать очевидную связь. Тем более после того, что он успел прочитать в интернете. — Расскажи, — попросил он, ловя взгляд Вилле. Тот был уверен: Симон вряд ли захочет слышать эту историю. Раньше он почти не просил о «их» рассказах — скорее из страха поверить. Это ранило Вилле, но не отталкивало: когда-то они пообещали друг другу, что у них есть «все время мира», и значит — нельзя спешить. Просто такой этап. Паршивый этап, но их. Собрав воздуха побольше, Вилле рассказал: как напился и наглотался таблеток, как пришел сюда; как позвонил Симону, наговорив ужасной и в то же время прекрасной чепухи; как Симон сорвался и приехал его спасать. Он понимал, что это лишь верхушка: где-то рядом — история с таблетками, Август, — и, как всегда, больно екнуло сердце, — и Эрик. Но это было бы слишком. Он не знал, как Симон отреагирует даже на уже услышанное. — Вау, — выдохнул Симон, когда тот закончил. Слушал он внимательно, с растущим недоверием — слишком уж похоже на сериал. — И после этого мы решили быть вместе? Спросил в шутку, ответа не ожидая. Но Вилле вздрогнул от понимания, что не может сказать «да». После того вечера случилось слишком многое… Как он расскажет о сливе их видео, снятого Августом, которого Симон теперь не знает, — и обо всем прочем? Раньше он концентрировался лишь на том, чтобы Симон вспомнил, что они вместе и чего это стоило — без деталей, но именно они и обжигали. У Вилле также мелькнула мысль: а Сара рассказала ли ему о себе? — Нет, — тихо сказал он. — Потом было много всего, и я не знаю, с чего начать. — Вчера перед сном я гуглил… — Симон не думал, что заговорит об этом так рано. Хотел еще раз свериться: найденное казалось чересчур жестоким. Точнее — люди, комментировавшие новости с их именами. — …кое-что. — Что? — у Вилле перехватило дыхание. — Я знаю про видео, про разборки; был на записи ты или я; видел кучу фото из моего инстаграма; потом — твою речь, где ты подтвердил, что это был ты. Я даже наткнулся на длинный разбор про то, как я «лишил монархию будущего короля», и с ужасом читал вставки из комментариев — будто из моего инстаграма. Но аккаунт удален, и я остановился… Симон говорил не спеша, подбирая слова, выделяя то, что задело сильнее всего. Сначала все казалось розыгрышем, но чем больше попадалось ссылок, тем реальнее выглядел этот ад. Зная себя, он мог представить, как сложно было жить в этом, но не представлял — насколько. Со стороны все правда выглядело театрально, и только сейчас, слушая Симона, Вилле понял, как странно и отчаянно может выглядеть их история для постороннего. Он никогда не думал о тех, кто узнавал о них из новостей. Теперь таким человеком был Симон. — В СМИ писали много лишнего… — И до сих пор пишут. После некоторых отрывков я не удивлен случившемуся, — Симон подтянул колени и обхватил их, плечи дрогнули, но голос остался ровным. Он пришел в себя и был готов ехать домой, но не спешил вставать: не хотел отпускать Вилле, который — безумие — знал, куда приехать и как его найти. — Это было не первое покушение, — осторожно добавил Вилле. — В смысле? — Весной кто-то бросил в ваш дом камень. Вы всерьез думали о переезде. — Что? — Симон думал, что его уже ничем не удивить, но некоторые вещи звучали пугающе. Он не был готов знать все, а факты продолжали сыпаться. — И чем все закончилось? — Ничем… Тогда стало не до этого. А потом мы… расстались, — Вилле опустил взгляд на ровные искусственные травинки. Симон не решался спросить «почему», будто боялся услышать, что виноват он. А вдруг он был тем самым токсичным парнем, от которого отговаривают друзья? Вряд ли… Тело помнило другую правду: его тянуло к Вилле — целовать, обнимать. С таким не бывает плохо. — Может, есть еще что-то, о чем ты хочешь рассказать? — решился он, посмотрев Вилле прямо в глаза. За ним оставалось все то же бескрайнее зеленое поле. Ни души. — Впервые мы расстались перед Рождеством — из-за видео и моей лжи: я заявил на всю страну, что это не я. Потом я долго скрывал, кто слил запись, и это было хуже — потому что это был мой выбор. Не навязанной семьи, а мой. — Вилле прикусил губу, криво улыбнулся; в глазах блеснули слезы памяти о тех темных днях. — Это было несправедливо по отношению к тебе. Ты должен был знать. Симон следил за сменой эмоций у него на лице и понял: он этому человеку не чужой — слишком узнаваемая реакция, и он, похоже, от нее пострадал. Начать именно с этого — было честно. Он не строил из себя святого. Он хотел, чтобы Симон помнил так, как было. — После моей речи на юбилее мы стали встречаться по-настоящему. Открыто. Это принесло массу проблем, но было прекрасно. Правда, недолго, — слова давались тяжело, будто он заново проживал каждую секунду. А вдруг так и останется? Они не будут вместе — уже совсем без возможности вернуться и догнать? — Что случилось? — мягко спросил Симон, хотя хотел дать Вилле сказать ровно столько, сколько он готов. — Идея пары «кронпринц и простой парень» казалась неплохой, но в реальности… ни ты, ни я не хотели быть частью монархии. Понял это я позже, а порознь мы пробыли недолго, — Вилле смахнул слезу и быстро протер глаза, не позволяя себе расплакаться, хотя и не знал, почему держит это все в себе. Может, он реагировал слишком остро, но раны были свежи. Этот год был обречен на драму и одновременно подарил опору: такого не переживают без следа. В конце остается выбор — дать новому в себе укорениться или отпустить навсегда. Сейчас они сидели рядом и слышали друг друга, потому что когда-то выбрали второе. Как же Вилле хотелось, чтобы Симон тянулся к нему не из одной лишь телесной памяти, а потому, что не сможет забыть, как Вилле выбрал себя — и тем самым выбрал его. Пронзительная мысль о том, что Симон может не вспомнить этот момент, заставила руки Вилле задрожать. Симон осторожно коснулся его предплечья — легкой, теплой ладонью. Они умолкли, будто все уже сказано, хотя это была лишь малая часть важного разговора. На Симона информация обрушилась снежным комом; самым безопасным способом было разделить чувства с Вилле — невзначай проявив ту нежность, которую он не мог скрыть, особенно услышав о расставаниях. Неужели нельзя было просто сесть и поговорить? Ох, Симон… От его прикосновения по коже Вилле побежали мурашки; он невольно прикрыл глаза, будто просил у времени паузу — раствориться в моменте, хоть ненадолго перестать бежать по кругу и порадоваться хотя бы тому, что Симон наконец спросил о прошлом — и не оттолкнул. Может, этого хватит надолго, чтобы Вилле не отпустил его. Симон не боялся показаться тем, кто «воспользовался моментом». Он хотел, чтобы Вилле знал: ему не все равно. Следом за ладонью он подвинулся ближе, почти прижавшись плечом. Может, становилось прохладнее, а может… …он вздрогнул: в глазах вспыхнул яркий свет. Невидимая сила потянула его за собой. Вилле сразу заметил, что что-то не так, но Симон уже «отключился», оставшись наедине с видением — или воспоминанием. Повернув голову, он увидел спящего Вилле; лицо обведено рассветным сиянием. Легкий наклон — и теплые губы коснулись его лба, сдули выбившуюся кудряшку и оставили самый нежный поцелуй. Другая вспышка — покалывание в груди; еще — и он понял, что не видит Вилле только потому, что тот вне поля зрения, спускаясь с шеи ниже, и каждый его поцелуй — как взмах бархатистого крыла бабочки… — Симон, ты в порядке? — донеслось будто издалека. Трудно было понять, звучит ли голос из реальности или из самого видения. Не хотелось открывать глаза: там все было ясным; ничего — боже, совершенно ничего — не требовалось вспоминать. Все стояло на своих местах: чувства, мысли, ласка и то самое устойчивое ощущение любви, которое успокаивает и заземляет. — Симон? — отчаянно позвал Вилле, крепче сжимая его ладонь. Если не удастся привести его в чувство, придется везти в больницу. План спасения уже складывался — и он даже забыл, какую тревогу и ностальгию испытывал минутами раньше. Кроме Симона не существовало ничего. — Что с тобой? Очнись! Отпустить видение было мучительно; хотелось остаться. Но настойчивый голос Вилле становился тем самым светом, ради которого сознание было готово возвращаться в неизвестность — снова делать шаг и верить, что выйдет так же хорошо, а может, еще лучше. Очень плавно, но уверенно Симон открыл глаза и потянул Вилле к себе. — Ничего не говори, — прошептал он. Его пересохшие губы коснулись прохладной щеки Вилле, задержались, будто проверяя, действительно ли это реальность. Дыхание Симона сбивалось, теплыми всплесками касалось его кожи. Он провел щекой вдоль линии подбородка, так осторожно, словно боялся разрушить сон, и только потом позволил себе выдохнуть прямо ему в ухо. Пальцы дрожали, когда он обвил руками шею Вилле, чувствуя под ладонями пульс — частый, беспорядочный. Вилле не двигался, лишь позволял ему быть ближе, позволял нащупывать ту хрупкую границу между памятью и настоящим. Симон прижался еще сильнее, уткнувшись лбом в его висок, вдохнул знакомый запах — немного холода, немного пыли и что-то свое, забытое, но отчаянно нужное. И только тогда поцеловал. Сначала — несмело, будто проверяя, не растает ли иллюзия. Потом — увереннее, мягко, без спешки, в этом поцелуе было столько осторожности и благодарности за только что состоявшийся разговор, что даже воздух вокруг будто стал плотнее. Вилле наконец отозвался: едва заметное движение губ, короткий выдох, как признание. Мир вновь сужался до них двоих. Симон коснулся щеки Вилле, пальцы скользнули к затылку, вплетаясь в волосы. Он чувствовал, как он едва заметно вздрагивает — не от холода, а от того, что это просто Симон. Их дыхание перемешалось, становясь одним рваным ритмом. Когда губы на миг разошлись, между ними остался только теплый воздух и тишина. Вилле хотел что-то сказать, но Симон покачал головой и снова приблизился. Еще один поцелуй — дольше, глубже, теплее. Тело отзывалось мгновенно, будто наконец вспомнив путь, давно проложенный между ними. В пальцах Вилле появилась осторожность, почти трепет: он провел рукой по спине Симона, остановившись между лопатками, где дыхание чувствовалось особенно отчетливо. Симон, наконец, позволил себе улыбнуться — не от радости, а от странного, тихого узнавания. Его ладонь легла на грудь Вилле, где под тонкой тканью колотилось сердце. «Здесь и сейчас», — будто подумал он, и от этой мысли стало легче. Вилле, чувствуя, как дрожь в теле постепенно уступает место теплу, притянул его ближе, касаясь лбом к лбу. Мир вокруг стих. Только их дыхание — хриплое, неровное, живое — заполняло ночное пространство. Симон закрыл глаза, стараясь запомнить момент, пока они не вернутся домой — здесь и сейчас он больше не искал объяснений, а просто был.

***

Когда Симон проснулся утром в своей кровати, ему понадобилось несколько минут, чтобы понять, как он здесь все-таки оказался. Последнее, что задержалось в памяти, — то, как на футбольном поле их окликнула Малин, и Симону и Вилле пришлось закончить с поцелуями, а затем они быстро поспешили в машину. И уже там… он заснул. Да, точно. Симон тогда положил голову на плечо Вилле, планируя прикрыть глаза на несколько секунд, но плавное вождение Малин и легкий ветерок из открытого окна убаюкали его слишком быстро. Уже дома Вилле буквально на руках занес Симона, только кивнув Саре, которая терпеливо ждала их возвращения, что все в порядке. После того как он уложил Симона, накрыл одеялом, спустился к Малин предупредить, что останется ночевать здесь, — так что он расстелил себе на полу, отказавшись от предложения Сары поспать на диване в гостиной. Сначала сон не шел, но Вилле все-таки смог уснуть и даже не проснулся раньше Симона, поэтому тот удивленно смотрел на него, задавая один и тот же вопрос: как он здесь оказался? Вилле успел увидеть несколько снов — и плохих, и хороших, — до того момента, когда взгляд Симона буквально не заставил его вздрогнуть, даже если глаза были закрыты. Люди чувствуют, когда на них смотрят, даже издалека, и всякий раз это удивляет: будто сознание выдает все внутренние тайны, приоткрывая дверцу. Все скрытое становится явным. Пару секунд назад Вилле падал куда-то в пропасть, пытаясь ухватиться хоть за что-то, а потом повернул голову и увидел, как Симон испытующе, но в то же время нежно на него смотрит. — Дбррро утрррр, — неразборчиво пробормотал Вилле, щурясь и натягивая на себя одеяло, чтобы укутаться еще сильнее. — Доброе, — мягко ответил Симон. Он начал перебирать все, что случилось за вчерашний день, и этого оказалось слишком много. — Как… ты? В отличие от обрывочных воспоминаний о последних месяцах Симон отлично помнил, что дважды за вчера проявил инициативу и поцеловал Вилле. Он не собирался, не планировал, но каждый раз не мог иначе. И если на праздновании дня рождения это была проба, проверка, насколько далеко он сможет зайти и как отреагирует тело, то во второй раз на поле… он будто знал, что ощущения реальны, что они — им, и Вилле тоже, — были уже когда-то испытаны. К тактильности подключилась тоска и необходимость; разум требовал, чтобы Симон наконец-то сложил пазл. Ночью это почти получилось. — Очень хочу спать, — все еще щурясь, ответил Вилле, вытащив Симона из размышлений. — Но я рад, что остался. Все нормально… Как ты себя чувствуешь? У Вилле болела спина, хотелось почистить зубы и принять душ, чтобы хоть как-то проснуться и освежиться, но он понимал, что вряд ли будет делать это здесь — он даже не был уверен, что его зубная щетка все еще тут. Хотя где ей еще быть? Симон не мог выкинуть… или мог? Пока Вилле еще не заснул ночью, он думал о порывах Симона стать ближе. Без сомнений, он не притворялся — наоборот, слушался свое тело. Его прикосновения были искренними, ласковыми, до боли узнаваемыми и оттого болезненно ощутимыми: по прошествии дней слишком сложно было уговорить себя, что Симон отдает себе отчет в том, что делает. Иногда его поступки не сходились со словами, пусть даже вчера они наконец-то поговорили. Но Вилле этого было мало, чтобы расслабиться и выдохнуть. Он был готов сделать все что угодно ради Симона, однако ради себя ему необходимо было оставаться начеку. Так что, может быть, зря он решил переночевать здесь. — Немного странно. Это был очень необычный день рождения, и… — Симон запнулся. С одной стороны, он был уверен, что может быть откровенным с Вилле, но что-то все равно останавливало. Нужны были миллисекунды, чтобы принять решение — говорить или не говорить. — …и хотя под конец я чуть не сошел с ума, все равно день закончился… идеально. Симон хотел подобрать другое слово, но не успел. В глубине души самым романтичным, что могло быть, были поцелуи на футбольном поле под полуночным солнцем и прожекторами. В тот момент он чувствовал себя защищенным и не сломленным после того, как прочитал очередное послание от недоброжелателя. Поэтому это было идеально. Вилле растерялся от этих слов, непроизвольно приподнялся на локте и провел ладонью по волосам — будто бы убирая их со лба; все движения были лишь от эффекта неожиданности. — Тем, как ты заснул и мысли о плохом отпустили? — попытался пошутить и прощупать почву Вилле. Симон сразу это понял. — Нет, Вилле… Нет, Вилле. Нет. Вилле? Вилле. Ему это послышалось? Симон, увидев его реакцию, поспешил опустить ноги с кровати и протянуть руки — еще раз коснуться и вдруг сделать все таким же ясным, как вчера. Но почему-то после бессознательно произнесенного имени вслух его разум будто перезагрузился. Коснувшись запястий Вилле своими ладонями, он почувствовал лишь едва уловимое тепло. Никаких тайных посланий они не передавали. Симон не чувствовал ничего. — Прости, — тут же добавил он, резко встав и отпустив Вилле. Он все еще был во вчерашней одежде, и только сейчас это заметил. Сделав круг вокруг своей оси, понял, что переодеваться при Вилле не будет, хотя и думать об этом было глупо. От этого Симон только сильнее разозлился на себя. — Нет-нет, подожди, все нормально, — потянулся к нему Вилле, ухватив за безымянный палец. — Постой. Симон замер, почувствовав прикосновение кончиков пальцев, и сам того не осознавая, закусил губу. Он заранее слышал, как прозвучит — по-глупому и наивно, — и это будет выглядеть как оправдание. Что может быть хуже? — Мне кажется, я знаю тебя, но ничего не помню, — выдавил он, не поднимая взгляда, рассматривая пол. — Даже несмотря на то, что ты рассказал вчера… Спасибо, что рассказал. Симон перебирал пальцы Вилле в своих, неуверенно покачиваясь из стороны в сторону, но не отходя ни на шаг. Если он чего-то и ждал, так это молчания: он не выдержал бы тираду о том, что все нормально, что нужно время, что все будет хорошо. Ни черта не будет, и непонятно, стоит он здесь и сейчас в последний раз или есть еще несколько дней в запасе, пока его вновь не подкараулят и не ударят в этот раз чем-то пожестче. Симону вдруг стало так тошно и обидно, что к горлу подступил ком, и он ощутил, как по щеке покатилась слеза. — Симон, все нормально, — попытался успокоить его Вилле, наконец встав на ноги. — Неа. Не нормально. Все очень печально и вряд ли наладится, — на Симона накатила такая тоска и безысходность, что он потерял последние силы, чтобы не разрыдаться. Губы начали дрожать, голос сорвался. — Пока не поймают того, кто на меня напал, я всегда буду в подвешенном состоянии. Вроде бы знаю, кто я, но почему со мной так поступили, что я сделал… не понимаю. Хочу ли понимать? А если и не стоит? А ты… Симон поднял взгляд и в этот же момент ощутил, как Вилле тыльной стороной ладони убрал слезы. Он сделал это так нежно и заботливо, что Симон заплакал еще сильнее — уже не мог остановиться. В какой-то момент он крепко обнял Вилле и прижался к груди, продолжая всхлипывать. Симон был честен и в то же время понимал, что полностью разбит: есть какие-то проблески, но пока он живет в неизвестности, а полиция не делает ничего, все останется как есть. Он так и будет метаться между тем, что хочет, что знает, и на что хватает и моральных, и физических сил. В какой-то момент он окончательно устанет — и, возможно, так все и закончится. — Я рядом, — лишь проговорил Вилле, обнимая Симона и целуя в висок, осторожно поглаживая по волосам. — Я рядом. Сейчас Симону был нужен человек, который скажет это и будет действительно рядом. На его месте могли бы быть и Линда, и Сара, но оказался он — случайно, но все же… он входил в тот близкий круг, которому можно так сказать, и казалось, этого хватит надолго. Симон почти перестал дрожать, когда ступил чуть назад и проговорил: — Я хочу, чтобы нападающего нашли. Поможешь мне? Поедем в полицию и узнаем, что они успели узнать, иначе это будет длиться бесконечно. Он говорил уверенно. Похоже, ему нужно было вот так… выплакаться, дать себе слабину, чтобы снова ощутить опору и, вместо того чтобы страдать, сделать то, о чем давно думал. Если бы у него была хоть какая-то информация о подозреваемых, он мог бы провести и свое расследование. Без памяти это сложнее, но с другой стороны — он не предвзят. Все было бы честно. И если не сейчас, то когда? Вилле не раздумывая кивнул, а также сразу понял, что если парламент так не хочет отпускать его как Кронпринца, тогда когда, как не сейчас, стоит воспользоваться положением? Королевской семье мало кто мог отказать, и если ему до сих пор приходится терпеть бесконечную бюрократию и недоверие со стороны тех, кто считает себя выше всех, пусть хотя бы так помогут. — Поехали. Прямо сейчас, — решительно сказал Вилле, сжимая ладони Симона в своих. — Спасибо, — Симон не только чувствовал благодарность, но и единение. На автомате — может быть, он в прошлом часто так делал — он быстро поцеловал Вилле в губы, словно невзначай, как приветствие или прощание, и тут же начал переодеваться. Вилле еще пару мгновений стоял, как вкопанный, улыбаясь как дурак, а затем тоже начал собираться.

***

Никто из них, конечно, не подумал, что ехать вдвоем в полицию — идея так себе. Мало того, что они несовершеннолетние и при любом разговоре их должны сопровождать родители, так еще их могли увидеть. Репортеры и новостные порталы не прекратили писать об их отношениях. Да, не так рьяно, как весной, но никто пока не знал, что Симон потерял память и что было нападение. Именно это все высказала Симону и Вилле Малин, которая вновь приехала по звонку, чтобы помочь. Сейчас же она отказывалась это делать. — Почему нас не можешь сопровождать ты? — после нескольких жалких попыток уговорить спросил Вилле с надеждой. — И вообще, я знаю, что в каждом отделении есть черный вход. Малин еще больше напряглась и покачала головой. — Пожалуйста, — Вилле попытался снова. — Нет, Вильгельм, что я потом скажу королевскому двору? — Что я подговорил вас, воспользовался положением своего парня и все в таком духе. Сойдет за отмазку? — с шуткой, а затем уже серьезно предложил Симон, и все на него уставились. — Симон… — Я серьезно. Пожалуйста, Малин, я, конечно, очень плохо тебя знаю… — Симону хотелось добавить «пока что», но он не стал. — Я не хочу втягивать в это маму. Больше обратиться не к кому. Если полиция не поможет, если они не спросят у меня то, что нужно, опасность будет грозить не только мне. Он мог пойти к отцу, с которым, к собственному удивлению, семья снова начала общаться, но этого он тоже не хотел. Чем меньше они будут знать, тем лучше для них — особенно учитывая, что обидчик может напасть вновь. Малин боролась как могла — и с мыслями, и с желанием прогнуться, — но в конце концов не выдержала. У нее и правда были связи, а еще Симон был прав: она тоже не заметила никаких действий со стороны полиции. Пару раз они допросили Симона, поговорили с семьей и попытались что-то узнать у Яна-Улофа, но после разговора с ним все сошло на нет. Тогда Малин и начала подозревать неладное, но ребятам об этом не сказала. — Хорошо. Поехали, — произнесла она и увидела, как Вилле и Симон с облегчением выдохнули. Ехали они примерно полчаса. Затем Малин кому-то позвонила. Они вышли из машины, и уже через пару минут оказались в кабинете у двух полицейских. Те не были настроены на разговор и согласились только потому, что их «попросили» из главного офиса. Сначала Симон растерялся и не знал, с чего начать, но затем слова полились сами собой. Он рассказал о письмах, которые получал и после нападения, о том, что в них было, и что вчера его особенно напугало: там были не только угрозы, но и случайно добавленная геолокация — Бьерстад. Этот религиозный фанатик и сумасшедший, судя по всему, был из его родного города, прекрасно знал окрестности и, раз вычислил, где Симон работает, знал и его адрес. После услышанного вчера от Вилле о брошенном в окно камне Симон был уверен, что это тот же человек. Он очень хотел, чтобы полиция использовала все эти сведения и наконец-то начала действовать. Однако полицейские восприняли слова Симона только тогда, когда он не выдержал и сказал, что если они не помогут, ему придется идти за помощью… в интернет. На этих словах уставились на него не только служащие, но и Малин с Вилле, которых Симон, естественно, ни о чем не предупреждал. — Нет, мы решили в самом начале, что оглашать это дело нельзя, — резко, первым, отреагировал начальник участка, тот самый, что поутихомирил свой пыл после встречи с Яном-Улофом. — Кто «мы»? — хмыкнул Симон, и Вилле на секунду показалось, что он вспомнил все произошедшее за год, хотя, конечно, без сомнений, он просто всегда был тем, кто ищет справедливости. — Наши источники полагают, что всему свое время. — А я полагаю, что время проверить тех, кто часто приходил в кафе, где я работал, особенно постояльцев. Вилле завороженно смотрел на Симона, который совсем не был смущен, не стеснялся и говорил, как думал. Это был такой Симон… Самый настоящий. — Мы сделаем все возможное, — упрямились полицейские, а Симон становился все отчаяннее и злее. — Почему вы не можете проверить? Или я должен закончить в черном мешке — тогда будет проще? Никто ничего не ответил, и тогда вмешалась Малин: — Давайте отойдем, а вы пока посидите в комнате ожидания. Вилле вопросительно посмотрел на нее, не понимая, что она собирается делать. Он не знал, что ее жена руководит патрульным отделом по этому региону, прилегающему к Стокгольму. Малин надеялась, что хотя бы это поможет сдвинуть ситуацию, потому что она не понимала, почему ее — почти — коллеги так настроены. Симон не хотел никуда идти, но и Вилле, и Малин буквально увели его в соседнюю комнату. Ему было сложно успокоиться, и когда Вилле попытался приобнять его, Симон, уже слишком заведенный, отвел плечо, нервно озираясь. — Ты действительно пошел бы к журналистам? — спустя пару минут напряженного молчания спросил Вилле. Симон проигнорировал вопрос и подошел к окну. Он не хотел отвечать на очевидное: конечно, это не желание, а порыв — сделать хоть что-то. Он меланхолично смотрел в окно в ожидании, пока взгляд не упал на стоящее рядом фортепиано. Эта деталь его зацепила. Не то чтобы он забыл, как играть, но он так давно не садился за инструмент и не знал, как много занимался в этом году. В Хиллерска он собирался петь в хоре, и, судя по всему, у него получалось. Но как дело обстояло с игрой? Помнил ли он ноты? Сочинял ли короткие фразы, как раньше, или наконец-то создал целую песню? Внезапные мысли об этом отвели его от мучительного ожидания. Не долго думая и совершенно забыв о вопросе Вилле, Симон, как зачарованный, подошел к фортепиано и отодвинул стул. Другой мир перестал существовать. Похоже, так же он себя чувствовал, когда был близко к Вилле — когда тело откликалось воспоминанием на каждое его прикосновение. Сейчас откликалась другая память — мышечная, музыкальная. Вилле внимательно наблюдал за Симоном и решил не переспрашивать, чтобы не давить. Когда тот сел за фортепиано, открыл крышку и, не замечая никого, начал медленно перебирать ноты, Вилле непроизвольно сделал шаг вперед, но не решился подойти вплотную, чтобы не отвлечь. Ему хотелось наконец услышать, как Симон играет — и даже если это со стороны, а не сидя рядом, как часто бывало… раньше. Симон был настолько увлечен, что не увидел, как Вилле встал чуть ближе. Перед глазами были только клавиши. Под пальцами — знакомый упругий ход, нажатие, щелчок молоточка, короткая вибрация воздуха. Руки сами вспоминали короткие мелодии для разогрева — привычную рутину музыкальной школы и домашних выходных у синтезатора. Это он точно не забыл, и одно это уже радовало. Хоть что-то любимое и важное все еще с ним. Улыбка сама почти коснулась губ. Симон на секунду забыл, что он в полицейском участке и скоро сюда вернутся те двое, чтобы выгнать. Их выгонят. Он поднял взгляд — и увидел, что Вилле тоже смотрит. Стоит всего в метре. — Я немного забылся, — почему-то застенчиво проговорил Симон. Вилле увидел в его взгляде того самого Симона, которого почти год назад учил азам музыкальной грамоты. — Все нормально, — осторожно ответил Вилле и оглянулся, как будто проверяя, не заходит ли кто-то. — Мне кажется, у нас еще есть время. Симон снова смущенно улыбнулся, сжал плечи, опустил руки на клавиши и решил наиграть что-то полноценное. Он вдруг понял, как ему этого не хватало. Пальцы сразу ощутили знакомую стихию и принялись играть — выпуская из сознания ту самую мелодию из детства, которой его учил отец. Господи, сколько лет прошло, а он так любил ее. Убедившись, что Симон не против, Вилле подошел ближе — так, чтобы видеть его руки. Симон поднял влюбленный — уже в музыку — взгляд на Вилле, чтобы тот тоже понял, как сильно это его радует. Ему хотелось поделиться этим и с мамой, и с Сарой, но тут произошло то, чего он не ожидал. После узнаваемой детской мелодии пальцы начали прощупывать — не иначе — что-то другое. Они тянулись за далеким, возможно, не вполне реальным. Это были первые ноты… Вилле замер, сделав вперед еще шаг. Сначала он не поверил, а потом мелодия стала все узнаваемее, будто выходила из тьмы. Симон играл все увереннee и был настолько погружен, что не заметил, как у Вилле изменилось лицо. Он не знал, чей это мотив и почему, играя, он вдруг слышит слова. Это было на грани сумасшествия и удовольствия, будто его зачаровали и заставили делать то, о чем он и не подозревал. — Det vi hade och de vi var kan aldrig glomma allt som var bra, — совсем тихо пропел Вилле, пока Симон уже отчетливо проигрывал мелодию. — Ты знаешь эту песню? — остановился Симон, услышав его. Вилле прикрыл глаза, чтобы дослушать. Он мог бы рассказать все — как была написана песня, как долго до него доходило, кому она посвящена, о словах, которые меняли, и о том, как Ян-Улоф ее запретил, а хор все равно исполнил оригинал. И о том, что после нее Симон написал еще одну — про него. Но будто именно эти вещи Симон должен был вспомнить сам. Это было буквально создано им. — Очень хорошо знаю, — попытался уйти от прямого ответа Вилле. Симон снова взял тональность и перестал пытаться помнить. Он просто играл — как диктовали пальцы и сердце. Мелодия звучала громко и уверенно, звонко отражаясь от стен. Как прежде, она была бы уместна и на чем-то торжественном, и в тихий уютный вечер вдвоем. Вилле помнил, как Симон спел ему ее акапелла одной весенней ночью, когда им удалось уединиться несмотря на творящееся в школе сумасшествие. Чем дольше Симон играл Simon’s Song, тем сильнее немели кончики пальцев, но он не хотел останавливаться. И вдруг вокруг все стихло, и он увидел перед собой свою комнату и синтезатор, а рядом — альбомную тетрадь со строчками. Теперь это было ясно. Это не популярная песня, выученная за год. Это его творение. До понимания нужно было дойти самому — как когда-то пришлось Вилле. Симон вспомнил. — Ja, om jag sag dig har i dag, jag skulle fraga hur det var, och om minnena finns kvar inom dig, — пропел он и поднял взгляд на Вилле. Перед глазами промелькнули фрагменты: он исполняет песню перед хормейстером; потом перенос — Вилле у трибуны поворачивается и улыбается ему, и Симон знает, что любит его очень сильно. Он прекратил играть, но не перестал смотреть на Вилле, улыбаясь, будучи благодарным — то ли случаю, то ли полиции, то ли этой чертовой комнате с пианино, — что удалось начать собирать пазл. Он хотел было продолжить — возможно, наконец вспомнить и остальное, — но дверь резко распахнулась. На пороге стояла Малин. По ее растерянному, почти испуганному виду было ясно: случилось что-то ужасное. Она коротко сказала: — Нам больше нельзя здесь оставаться. Нам нужно во дворец. Она предпочла не объяснять подробностей. Вилле и Симону пришлось выдернуть себя из только начавшегося процесса и идти. Казалось, теперь опасность угрожала им всем троим.

***

Коридор участка был пуст, но шум — далекие разговоры, потрескивание раций — будто грохотал. Они шли быстро, и Симон, стараясь не отставать, ловил взглядом каждую дверь, таблички с именами, мигающий свет. Он цеплялся за детали, как за ступени, чтобы не сорваться вниз в панике. — Что случилось? — спросил Вилле, когда они миновали стеклянные двери холла. Малин не ответила сразу — уже набирала номер, говорила короткими фразами, слушала, снова кивала в пустоту. — Во дворце подняли охрану, — наконец сказала она. — По дороге объясню. Они шли к машине через внутренний двор. Небо было безоблачным, свет расстилался ровно, но ярко, и от этого происходящее казалось еще более нереальным. Симон поймал себя на том, что снова хочет держать Вилле за руку, просто чтобы ощутить, что тот тут, рядом, настоящий, но он не решился — хотя плечом почти касался его плеча, и этого почему-то хватило, чтобы дыхание выровнялось. В салоне Малин пристегнулась, проверила зеркала и, не тратя времени, вырулила на улицу. Ехали молча минуту, две. Потом Малин заговорила четко, без лишних слов: — На утренней доставке корреспонденции во дворец среди писем нашли конверт без обратного адреса. Внутри — копия той же листовки, что получал Симон, и записка адресованная Вильгельму. — Что? — только вырвалось у Вилле, который только сейчас задумался о своей безопасности. — Мы устроили проверку, но вас нужно скрыть от посторонних глаз и проверить окружение, — Малин перевела взгляд на Симона в зеркале. — И да, Симон, теперь придется обо всем рассказать официально. Хочешь ты этого или нет… но вопрос только в том, как сделать так, чтобы не стало хуже. Симон кивнул. Он чувствовал странное: с одной стороны, пустоту от того, что только что, там, у фортепиано, что-то почти случилось — что-то важное, личное, теплое. С другой — теперь он в этом точно не один. Как бы ужасно это не было, но угроза пытается сделать все возможное, чтобы раскрыться, как какой-то серийный маньяк, так что они наконец-то начнут решать эту проблему. — Я не хочу, чтобы мы вновь стали заголовками статей, — сказал он негромко, не столько Малин, сколько вслух себе. — Но я не хочу еще одного камня в окно. — Не будет, — неожиданно твердо произнес Вилле, и Симон, не думая, положил ладонь ему на колено — на секунду, неосознанно, но при этом как обещание самому себе, — и убрал. Малин ничего больше не сказала. Дорога к дворцу заняла меньше времени, чем обычно: ее машину пропускали без остановок. Внутренний двор гулко отозвался покрышками, и они взлетели по ступеням. В приемной их встретил Ян-Улоф, ничего не сказавший, а только кивнувший Вилле и Симону. По пути он о чем-то тихо говорил с Малин. Были слышны отдельные слова — «периметр», «кадры», «почтовая», «хозяйственный блок». Слова не складывались в понятный сюжет, но главное и так было ясно: их теперь никуда не отпустят.

***

Вилле и Симон вошли в комнату без окон — скорее переговорную, чем кабинет, но двери здесь были плотнее, а стены, казалось, глушили даже дыхание. На столе уже лежала папка. — То, что пришло сегодня утром, — сказал Ян-Улоф, едва кивнув на бумаги. Малин осторожно разложила листы. Среди них была распечатка — копия знакомого Симону макета: крупный кегль, цитаты из Писания, криво очерченные рамки и те самые слова, от которых поднималась тошнота. Под ней — лист в клетку, как из школьной тетради, с аккуратным, будто нарочито спокойным почерком. В тексте обращались к Вильгельму, обвиняя его в том, что он идет против Бога, отрекается от престола и предается греху через отношения с тем, кто «собьет его с пути». К письмам были приложены несколько фотографий: с дня рождения Симона, из больницы, с футбольного поля… Симон невольно сделал шаг в сторону, а Вилле, наоборот, сел, положив ладони на стол, чтобы те не дрожали. Он подумал, что раньше в нем бы уже все сжалось от страха, но теперь внутри зародилось странное, упрямое чувство спокойствия. Не смирения — уверенности. Они могут дать отпор. Он поднял глаза и ровно сказал: — Тогда действуем. — Собственно, — Ян-Улоф вновь появился в дверях, — план такой. Вильгельм, через час Королева вернется во дворец. Вас ждет разговор с ней. — Он сделал короткую паузу, будто выбирая слова. — Симон, вы с Малин дадите показания нашему внутреннему офицеру, он также приедет сюда через час. Параллельно будет подключена внешняя полиция по линии Малин. Фарима подготовит нейтральный комментарий: «все хорошо, работаем». Без деталей. Ни слова о потере памяти. Фраза «ни слова о потере памяти» прозвучала мягко, но с тем холодком, который неизменно витал вокруг королевского двора. Симон понимал: он и сам не хотел быть той самой «жертвой» и не желал, чтобы лишние вопросы множились там, где и без того хватает слухов. — Пока останьтесь здесь. Мы вернемся, когда приедет Королева, — добавил Ян-Улоф и, не дожидаясь вопросов, вышел вместе с Малин, плотно закрыв дверь. Некоторое время стояла тишина. Симон посмотрел на Вилле — тот тоже смотрел на него. Без слов, но с тем самым выражением, от которого становилось чуть теплее, хоть и не легче. Симон встал, обошел стол и сел рядом, так близко, что их колени соприкоснулись. Он ничего не сказал, просто положил ладонь на тыльную сторону руки Вилле. Тепло. Настоящее. — Вчера на поле… — начал он, подбирая слова. — Ужасно, что кто-то все это видел. Мне казалось, что мы были в безопасности, но как оказалось — совсем нет. — И как мы не заметили никого? — риторически спросил Вилле. — Теперь этот человек осмелел настолько, что решил добраться и до меня. — Я переживаю, — тихо сказал Симон. Он выглядел уставшим, хотя мысль о том, что скоро они узнают имя человека, решившего разрушить их жизнь, давала хоть крошечную надежду. Но внутри все равно ныло: если бы не связи Вилле и не его семья, полиция бы и пальцем не пошевелила. Это было несправедливо, но Симон не мог винить Вилле, который сам, казалось, едва терпел этот порядок вещей. — Я тоже, — сказал Вилле после паузы. — Но мы вместе, правда? Он имел в виду — просто рядом, но Симон услышал иначе. Его тело чуть напряглось, и в голове вспыхнула картинка — он за фортепиано, рядом Вилле, их взгляды пересекаются, и так хочется просто ответить: «да». — А если я так и не вспомню? — спросил он, глядя прямо. — Каждый раз я чувствую к тебе что-то особенное, только идиот стал бы это отрицать. Но стоит попытаться понять больше — будто что-то останавливает. Я хочу, чтобы это когда-нибудь разрешилось. Потому что иначе я не до конца честен. Ни с собой. Ни с тобой. Он говорил негромко. Вилле слушал, не перебивая, а затем, медленно, будто спрашивая взглядом разрешение, накрыл пальцы Симона своей рукой, переплел их. Наклонился и коснулся губами его виска — коротко, почти невесомо. Это был ответ. Без слов, без обещаний. Просто «я здесь». Симон отозвался почти сразу, словно уловив ту же мысль. Его ладонь нашла шею Вилле, пальцы прошлись по коротким волосам и задержались там, проверяя — не сон ли это. Поцелуй вышел мягким и плотным одновременно, без резкости, без требовательности. Он будто дышал — углубляясь, затем уступая, оставляя паузы, в которых можно было услышать сердце. Сначала они сидели так, едва касаясь. Этого было достаточно. Потом Симон чуть развернулся корпусом, коленом коснулся бедра Вилле, плечом — груди. Провел пальцами по скуле, по линии челюсти, остановил указательный палец у уголка губ. Вилле поймал его поцелуем — осторожно, бережно, от чего по спине Симона пробежали мурашки. — Скажи, если нужно остановиться, — прошептал Вилле. — Не надо, — ответил Симон. И добавил почти беззвучно: — Пожалуйста. Поцелуй стал глубже. Вкус Вилле был знаком — без определений, просто его вкус. На миг вспыхнула картинка: окно в комнате общежития, ночь, где-то далеко смеются одноклассники, празднуя Вальпургиеву ночь, а рядом — горячее дыхание и тихий смешок. Картинка вспыхнула и погасла, оставив теплое эхо. Симон не стал гнаться за ней. Он позволил телу помнить — как держать, как прижимать ближе, где заканчивается удобный угол, на какой высоте ладонь на спине становится поддержкой, а не толчком. Он подался ближе. Ткань футболки зашуршала о свитер Вилле, колени устроились, как пазлы. На секунду Симон отстранился, вдохнул и посмотрел в глаза — не в поиске ответа, а подтверждая: «да, мы вместе», и вернулся. Вилле ответил сильнее, но не быстрее. Его ладонь, все еще переплетенная с рукой Симона, разжалась и легла ему на талию. Другая нашла край футболки, остановилась на ребрах — там, где кожа тонкая и чувствительная. Он не стал идти дальше; наоборот, будто обозначал границы, напоминая: «в любой момент можно остановиться». Симон благодарно отозвался телом, чуть прогнулся навстречу. Вспышка тепла прокатилась по животу и осела где-то глубже. Он выдохнул прямо в губы Вилле и сам не заметил, как тихо простонал. Тишина комнаты позволяла звуку остаться. Он не напугал их — наоборот, закрепил момент. Время будто растянулось. Сколько они так сидели — пять минут, десять, — не имело значения. Когда они отстранились, дыхание было еще неровным, но в глазах поселилось спокойствие. Симон провел кончиком носа по щеке Вилле, как кот, и улыбнулся. — Как думаешь, сколько у нас еще времени? — спросил он. Ответа не последовало. Вилле просто опустил взгляд, потом руки — и Симон почувствовал, как пальцы мягко коснулись молнии на его джинсах, расстегнули пуговицу. Времени, казалось, было достаточно.