Rue des Orchidées Noires

                  Пробуждение было не возвращением, а падением в колодец собственной плоти. Адам не открывал глаза; он проваливался сквозь слои липкого, кошмарного сна, где корни орхидей сплетались в сети, а янтарные глаза светили из каждой щели, как светляки на болоте. Первым ощущением стала боль. Не тупая, навязчивая тяжесть под ребром, к которой он уже начал привыкать, а острая, пульсирующая, жгучая точка на подушечке указательного пальца левой руки. Он застонал, звук сорвался хрипом в гробовой тишине каменного мешка. Воздух был ледяным, пропитанным вековой пылью и влажным дыханием стен. Он медленно открыл глаза, уставившись в серый полумрак сводчатого потолка. Его рука лежала поверх тонкого, как саван, одеяла. И там, на пальце, белел пластырь. Небольшой, аккуратный, медицински-безликий кусочек материи. Но он казался чужим телом, прилепившимся к нему, инородным существом, напоминанием о нарушении, которое было глубже, чем порез. Память накатила волной ледяного ужаса: оранжерея, скользнувшее лезвие, алая капля… и потом Он. Ледяные пальцы, сковывающие запястье с нечеловеческой силой. И тот жест. Длинный, влажный язык, скользящий по ране, слизываюший кровь с хищной, исследующей нежностью, за которым последовало легкое, почти ласкающее посасывание. «Какой же ты неаккуратный, mon petit…» Адам резко сел на койке, пружины жалобно заскрипели. Сердце колотилось как пойманная птица о ребра. Он содрал пластырь одним яростным движением, словно срывая коросту греха. Кожа под ним была бледной, почти восковой. Сам порез — тонкая, едва заметная розовая линия — казалось, затянулся с неестественной, зловещей быстротой. Но кожа вокруг… Кожа вокруг была ледяной на ощупь. И онемевшей, как после глубокого ожога морозом, как будто прикосновение Бертрана выморозило живое до самого нерва. Он сжимал и разжимал палец — чувствительность была притуплена, словно между нервными окончаниями и мозгом легла тонкая прослойка льда. Это было не просто заживление. Это было клеймо. Физическое свидетельство вторжения, отпечаток той леденящей силы, что принадлежала Бертрану Лорану. Отвращение поднялось в горле кислой волной. Он вскочил, едва не споткнувшись о жесткий, холодный пол, и бросился к крошечной раковине в углу. Ледяная вода хлестнула по лицу, стекая за воротник рубахи, но не смыла ощущения. Оно горело под кожей, глубже кожи. Отвращение к насильственной интимности того акта, к его поруганной границе. И одновременно — стыд. Жгучий, унизительный стыд за ту предательскую искру физиологической реакции, что промелькнула в нем тогда, в оцепенении шока, когда горячая плоть языка коснулась его раны. Его тело откликнулось на насилие, и эта слабость, эта измена самому себе, была хуже любого унижения. Он оперся о холодный камень стены лбом, дрожа мелкой дрожью. Страх висел в воздухе, густой и тяжелый, как туман. Страх перед Бертраном. Перед его непредсказуемостью. Вчера — ледяной надзиратель, унижающий каждым взглядом. Потом — утонченный соблазнитель за завтраком. А вечером… вечером — хищник, вкушающий его смущение и боль. Кто он сегодня? Что он замышляет? Адам чувствовал себя жалким насекомым под лупой естествоиспытателя, который мог воткнуть булавку в любой момент. И тогда, как будто в ответ на его сжатые нервы и ледяное клеймо на пальце, оно пришло. Не привычное покалывание. Рвущая боль, глубокая, ужасающе внутренняя, разорвалась где-то в самой сердцевине его груди, под левым ребром. Она была такой внезапной и жестокой, что он согнулся пополам, вцепившись в край раковины, рот открылся в беззвучном крике. Воздух вырвался хриплым, булькающим звуком. Не кашель. Судорожный спазм, выворачивающий легкие наизнанку. Он закашлялся по-настоящему, мучительно, слезы выступили на глазах. Он судорожно нащупал в кармане вчерашнего рабочего хлама платок — грубый, запачканный землей и корой. Прижал ко рту. Тело сотрясалось в конвульсиях кашля. Боль рвала его изнутри, острая и горячая, контрастируя с ледяным онемением пальца. Когда приступ наконец отпустил, оставив его слабым, задыхающимся и мокрым от пота, он медленно отнял платок от губ. И замер. На грубой ткани, влажной от его дыхания, лежало нечто. Крошечное, сморщенное, как обгоревшая бумага. Абсолютно черное. Лепесток? Он моргнул, пытаясь протереть глаза тыльной стороной руки. Взгляд сфокусировался снова. Платок был чист. Ничего. Только влажное пятно и запах собственного страха. Галлюцинация. Яркая, осязаемая, пахнущая… пахнущая сладковатой гнилью и медью? Или это запах шато въелся уже в самое нутро? Паника, холодная и липкая, сжала горло. «Я схожу с ума. Здесь. В этих стенах. От него.» Боль под ребром пульсировала тупо, напоминая о трещине в собственной психике. Щелчок замка заставил его вздрогнуть. Дверь открылась беззвучно. В проеме, залитый тусклым светом коридора, стоял Годфруа. Его восковое лицо было бесстрастным, как маска погребального служителя. — Время завтрака, месье Эйдан, — произнес он своим сухим, безжизненным голосом. Адам кивнул, не в силах вымолвить слово. Он быстро умылся ледяной водой, пытаясь смыть следы пота и безумия, натянул наименее помятую рубашку. Его руки дрожали. Годфруа ждал в коридоре, бесшумный, как тень. Они пошли по мрачным коридорам, шаги Адама гулко отдавались в тишине, шаги мажордома были неслышны. Казалось, он не идет, а скользит над каменными плитами. Дверь в малую столовую была приоткрыта. Внутри, за накрытым столом, уже сидел Бертран Лоран. Утренний свет, бледный и косой, падал из высокого окна, выхватывая его безупречный профиль. Он был одет в костюм глубокого серого бархата, белоснежная рубашка оттеняла бледность его кожи. Перед ним стояла фарфоровая чашка с дымящимся кофе. Он отложил тонкий фарфоровый нож, которым намазывал масло на круассан, и поднял глаза. Янтарные зрачки встретились с взглядом Адама. — Bonjour! — Бертран улыбнулся. Улыбка была широкой, теплой, освещающей его лицо неестественной для шато жизнерадостностью. — Выглядите… несколько бледным. Не простудились? Тон был искренне обеспокоенным, почти отеческим. Адам почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он кивнул, избегая прямого взгляда, и сел напротив, на указанное Годфруа место. — Спасибо, месье Лоран. Просто устал. — его голос звучал глухо, чужим. Бертран слегка наклонил голову, изучая его. Теплота в его глазах сменилась легкой тенью. — Бледность — не просто усталость, mon ami. — он отхлебнул кофе. — Коллекция требует сил, это верно. Но если вы чувствуете себя нездоровым… Возможно, сегодня стоит отдохнуть? Оранжерея подождет день. Здоровье важнее. Предложение прозвучало как западня. Отдых? В своей каменной камере? Под замком? С мыслями о ледяном прикосновении и галлюцинациях? — Нет, — ответил Адам резче, чем планировал. Он взял ложку, стараясь скрыть дрожь в руках. — Я в порядке. Работа поможет… отвлечься. Бертран замер на мгновение, его брови чуть приподнялись в искреннем, казалось, недоумении. Теплота в его глазах померкла, уступив место холодноватой наблюдательности. Он отставил чашку. — Godfroy, Marie, laissez-nous, s'il vous plaît, — произнес он ровным, но не допускающим возражений тоном. — Nous avons besoin d'intimité. Мажордом и юная служанка, только что поставившая перед Адамом тарелку с овсянкой, бесшумно скользнули к выходу, словно призраки. Дверь закрылась с мягким щелчком. Они остались одни. Тишина в столовой стала густой, напряженной. Бертран встал. Его движения были плавными, грациозными. Он обошел стол и подошел к Адаму. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы Адам почувствовал холодное сияние его присутствия, уловил тонкий, морозный аромат кедра и чего-то металлического. Он положил руки на спинку стула Адама, обхватывая ее с двух сторон. Не прикасаясь к нему, но создавая незримую клетку. — Mon cher, — заговорил он тихо, его бархатный голос был низким, интимным. — Простите мою прямоту, но… вы сегодня холодны как эти стены. Вчера… вчера между нами пробежала искра понимания, интереса к нашему общему делу. К совершенству. — он слегка наклонился. — Я чувствую… тепло к вам. Интеллектуальное, конечно, но и не только. Ваша страсть, ваша преданность красоте… она редка. А вы? — в его янтарных глазах светился вопрошающий огонек, смешанный с искренним, казалось, огорчением. — Разве вы не чувствуете того же? Хотя бы отблеска? Той… связи? Адам напрягся до предела. Каждое слово Бертрана, его близость, его притворная (или настоящая?) ранимость — все это было частью игры. Игры, правила которой он не знал. Три дня. Всего три дня в этом аду. Чувства? Он чувствовал только ледяной ужас, отвращение и галлюцинации. — Месье Лоран, — начал он, стараясь говорить ровно, глядя в свою тарелку. — Мы знакомы… всего три дня. Это… это слишком внезапно. Слишком… странно. Я здесь, чтобы работать. Бертран вздохнул, звук был мягким, разочарованным. Он медленно поднял руку, намереваясь положить свою ладонь поверх руки Адама, лежащей на столешнице рядом с ложкой. — Mon petit, чувства… они не измеряются днями. Они как воздух… как аромат наших орхидей. Неуловимые, но… Его пальцы почти коснулись кожи Адама. Адам дернулся, как от удара током. Он резко отдернул руку, вскочил со стула, который с грохотом отъехал назад по каменному полу. Он отступил на шаг, на два, натыкаясь на стену. Его дыхание участилось, глаза расширились от паники и отвращения. Он не мог вынести этого прикосновения. Не сейчас. Не после вчерашнего. Не после клейма на пальце. Бертран замер. Его рука повисла в воздухе. Вся теплая маска растаяла с его лица, как воск от пламени. Осталось лишь холодное совершенство, в котором читалось сперва шок, затем глубокая, леденящая обида. Янтарные глаза потемнели, стали непроницаемыми, как замерзшие озера. — Je vois… — прошептал он. Звук был едва слышен, но резал тишину как лезвие. Он медленно опустил руку. Его взгляд, тяжелый и испытующий, скользнул по лицу Адама, по его сжатым кулакам, по дрожащим губам. — Так… вы видите во мне монстра? Адам сжал челюсти. Слова застряли в горле комком. «Да!» — кричало все его существо. — «Да, ты монстр!». Но сказать это вслух… признаться в этом… это было равносильно прыжку в пропасть. Он опустил глаза, не в силах выдержать этот пронзительный, обвиняющий взгляд. Его молчание было красноречивее любых слов. Бертран медленно кивнул. Один раз. Четко. В этом кивке не было ни капли прежнего обаяния или фальшивой теплоты. Была лишь холодная, беспощадная серьезность. — Très bien, — произнес он ледяным тоном. — Je comprends. — он выпрямился во весь свой рост, отрегулировал безупречный узел галстука. — Тогда… тогда нам остается только работать. Оранжерея ждет. Совершенство не терпит промедления. Ou les caprices. Он повернулся и вышел из столовой. Бесшумно. Не оглядываясь. Дверь за ним закрылась мягко, но для Адама это прозвучало как грохот тюремной решетки. Холод, исходивший от Бертрана, остался в комнате, смешавшись с запахом не съеденной овсянки и его собственным страхом. Адам стоял, прислонившись к стене, дрожа. На пальце пульсировало ледяное клеймо. В груди гнездилась боль и призрак черного лепестка. А теперь… теперь он разозлил монстра. Игра входила в новую, еще более опасную фазу. Он медленно подошел к столу, глядя на свою нетронутую тарелку. Аппетит исчез бесследно. Оранжерея ждала. Царство теней, ядовитых ароматов и янтарных глаз, которые теперь смотрели на него без тени прежней… чего? Игры? Заинтересованности? Было только одно: холодный, беспощадный расчет. Воздух оранжереи обволакивал Адама, как влажный саван. Он стоял перед каменной грядкой, пальцы в тонких резиновых перчатках погружены в хаос корней очередного фаленопсиса цвета воронова крыла. Сладковато-гнилостный аромат, густой и тяжелый, пропитывал все — его одежду, волосы, легкие. Он старался дышать ртом, мелко и поверхностно, но запах все равно проникал внутрь, смешиваясь с постоянной, ноющей болью под левым ребром. Холодное пятно на указательном пальце пульсировало призрачной болью — напоминание о ледяном языке, о клейме. Он сжал кулак внутри перчатки. И тогда Он появился. Не материализовался, как в первый раз, но возник из полумрака между рядами черных дендробиумов, чьи угольные кисти свисали, как траурные кисти. Бертран Лоран. Безупречный. Неприступный. Сдержанный. — Продвигаетесь? Этот экземпляр был в плачевном состоянии после… небрежности предшественника. — его голос был ровным, профессиональным, лишенным как вчерашней теплоты, так и ледяной ярости из столовой. Бархатный баритон звучал четко, без намека на интимность или угрозу. Он был просто Куратором. Он подошел, не вторгаясь в личное пространство, остановившись на почтительном расстоянии. Его взгляд скользнул по растению в руках Адама, по очищенным корням, по новому, специально составленному субстрату из древесного угля и керамзита. — Хорошая работа с корневой шейкой, — заметил Бертран, кивнув в сторону места, где Адам аккуратно удалил остатки старой, серой плесени. — Видно, что действовали осторожно. Субстрат аэрирован идеально. Именно это и требовалось. — похвала звучала сухо, констатирующе, но она была. Искренней? Или лишь частью роли? Адам кивнул, не поднимая глаз. Его язык казался ватным. — Спасибо, месье Лоран. Корни были сильно спутаны, но… кажется, удалось не повредить живые. — Кажется? — Бертран мягко парировал, но в его тоне не было привычной едкой насмешки. Была лишь легкая, профессиональная корректировка. — Уверенность — ключ, mon ami. Осмотрите вот этот участок, — он указал изящным жестом, не приближаясь, на один из боковых корней. — Видите легкое потемнение под верхним слоем? Не критично, но стоит обработать корицей дополнительно. Профилактика. Ваша бдительность вчера с цимбидиумом была своевременной. Он говорил о растениях. Только о растениях. Четко, по делу, с глубоким знанием. Он давал указания — полезные, точные, лишенные унизительного микроменеджмента. Казалось, что сцена в столовой, ледяной приступ обиды и вопрос о монстре — все это было дурным сном. Этот Бертран был другим. Надежным. Опора в этом море гнилостной красоты и гнетущего страха. Защитником от самого шато, от его скрипов, стонов и невидимых глаз. Адам почувствовал странное, предательское облегчение. Может, это был шанс? Может, границы восстановлены? Просто работа. Профессиональные отношения. Он рискнул поднять взгляд. И попал в ловушку. Взгляд Бертрана не был прикован к растению. Он был устремлен на Адама. Тяжелый. Изучающий. Как энтомолог разглядывает редкого жука под увеличительным стеклом. Янтарные глаза скользнули вниз, к его рукам в перчатках, задержались на том самом указательном пальце, где под резиной пульсировало холодное онемение. Потом медленно поползли вверх — по напряженной линии челюсти, остановились на губах Адама, задержавшись дольше, чем следовало бы. И наконец, опустились, словно рентгеновские лучи, на область его груди, ту самую, где гнездилась рвущая боль. Взгляд был холодным, аналитическим, лишенным всякой профессиональной отстраненности. Это был взгляд собственника, оценивающего свою вещь, отмечающего каждую деталь, каждую реакцию. Взгляд, который видел не садовника, а объект. Адам почувствовал, как кровь приливает к лицу, смешиваясь с холодным потом под маской. Он резко отвел глаза, сосредоточившись на корне фаленописса. Чувство облегчения испарилось, сменившись знакомым леденящим страхом и жгучим стыдом. Он был не коллегой. Он был объектом охоты. А этот безупречный Куратор лишь развлекал свою добычу, прежде чем вцепиться клыками. — Месье Лоран, — начал Адам, стараясь, чтобы голос не дрожал, указывая на другой горшок. — Этот пафиопедилум… листья желтеют по краям. Вы думаете, это хлороз или… — Хлороз, несомненно, — перебил Бертран мягко, но твердо. Его взгляд, словно по волшебству, снова стал профессиональным, устремленным на указанное растение. Он сделал шаг к нему, все еще сохраняя дистанцию. — Но причина, скорее, не в недостатке железа, а в закислении старого субстрата. Видите эту сизую пленку? Пересадите сегодня же. Используйте смесь с большим количеством известняковой крошки, — его пальцы бесшумно перебирали лист больного растения. Потом он повернул голову к Адаму. Янтарные глаза снова были на нем. Но теперь в них читалось что-то иное — ложное сожаление, тщательно выверенное. — Кстати, о вчерашнем… — он слегка нахмурился, изображая досаду. — Этот досадный инцидент с порезом. Должен извиниться еще раз. Мой порыв был… крайне непрофессионален. Адам замер. Сердце колотилось где-то в горле. Боль под ребром резко кольнула. — Старая привычка, знаете ли, — продолжал Бертран, его голос приобрел задумчивые, почти исповедальные нотки. Он сделал шаг ближе. Не слишком. Но достаточно, чтобы Адам снова почувствовал холодное сияние его ауры. — Заботиться о хрупких вещах. Вытирать пыль с фарфора, поправлять увядший лепесток… останавливать кровь. Особенно здесь. — он обвел рукой оранжерею. Его жест включал не только растения, но и стены, туман за стеклами, сам воздух, насыщенный ядом. — Атмосфера Шато де Ленджевен… она обостряет чувства. Делает жесты более импульсивными. Порой… границы стираются. — он посмотрел Адаму прямо в глаза. Взгляд был открытым, почти ранимым. Искренним? Или мастерски поддельным? — Забудем этот эпизод? — предложил он мягко, как врач предлагает забыть о неприятной, но необходимой процедуре. — S'il vous plaît. Сосредоточимся на нашем общем деле. На спасении этих красавиц. — он указал на черные орхидеи, мерцающие в полумраке. — Они нуждаются в нас обоих. В ваших руках и моем… руководстве. Это наш мир, Адам. Против всего остального. Иллюзия была соблазнительной. «Наш мир». «Общее дело». «Против всего остального». Слова окутывали, как ядовитый дым, предлагая ложное убежище, ложное братство в этом царстве одиночества и ужаса. Адам почувствовал, как напряжение в плечах чуть ослабевает. Хаос в его душе — ненависть, страх, стыд, необъяснимое влечение — на миг утих, придавленный грузом этой ложной надежды. «Может быть… Может быть, так и лучше? Просто работать? Забыть? Он… он извинился. По-своему.» Он хотел кричать. Хотел швырнуть ему в лицо горшок с орхидеей. Хотел обвинить в нарушении границ, в ледяном прикосновении, в том, что он заставляет его сомневаться в собственном рассудке из-за черных лепестков, которых не было. Хотел спросить, монстр ли он. Но страх сжал горло тисками. Страх перед контрактом, перед неустойкой, перед тюрьмой. Страх перед Годфруа, затаившимся где-то в тени. Страх перед самим шато, этим живым, дышащим кошмаром. И… странное облегчение от того, что Бертран снова стал предсказуемым, «нормальным». От того, что не нужно встречаться с его ледяным гневом или пугающей, навязчивой «теплотой». Ложная надежда, крошечная и ядовитая, проросла в трещине его отчаяния: «Может, теперь все будет иначе. Просто работа». Он открыл рот. Слова не шли. Он кивнул. Один раз. Коротко. Резко. — Хорошо, — выдохнул он, глядя куда-то в сторону, на мшистый камень грядки. — Забудем. Работа важнее. Голос его звучал хрипло, чужим. Согласие было горьким пеплом на языке. Бертран улыбнулся. Улыбка была тонкой, удовлетворенной, как у кота, видящего, что мышонок перестал вырываться. Не теплой. Но и не злой. Победной. — Parfait, — прошептал он. — Тогда продолжим. Этот пафиопедилум ждет пересадки. И помните о корице для корня фаленопсиса. — он кивнул и бесшумно отошел к своему столу в углу, скрывшись частично за огромным листом тропического растения. Его перо заскользило по бумаге ежедневника. Картина безупречного Куратора, погруженного в работу. Адам стоял, сжимая в перчатках горшок с фаленопсисом. Его пальцы дрожали. Ледяное пятно на указательном пальце горело холодным огнем. Боль под ребром, усиленная взглядом Бертрана и его ядовитыми словами, колола остро, настойчиво, напоминая о трещине внутри. Он посмотрел на свои руки, на растение, на черную бархатистую глубину цветка. «Наш мир». Тишина оранжереи ощущалась иначе. Не гнетущей, а… насыщенной. Воздух, все такой же густой от сладко-гнилостного аромата черных орхидей, вибрировал не только от влажного жара, но и от тихого удовлетворения проделанной работой. Адам отступил от каменной грядки, где только что закончил пересадку третьего за сегодня пафиопедилума. Его руки в перчатках были перепачканы субстратом, спина мокра от пота, но внутри горел крошечный, упрямый огонек — огонек спасенного. Несколько «пациентов» были вырваны из когтей гнили, их корни очищены, помещены в свежий, дышащий грунт. Теперь им требовался покой и время. Словно по волшебству (или по невидимому сигналу), в дальнем конце оранжереи появилась Мари, юная служанка, бледная как фарфоровая кукла. Она несла поднос, накрытый белоснежной салфеткой. За ней бесшумно следовал Годфруа, неся складной столик и два стула. Они установили все посреди небольшой аллеи, где редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь грязные стекла, создавали пятна света на влажном камне. Затем растворились так же беззвучно, как и появились. На столе развернулась маленькая симфония французской кухни, резко диссонирующая с окружающим мраком. Салат из обжаренных гребешков Сен-Жак на подушке из молодого шпината и эндивия. Нежные, только тронутые золотистой корочкой моллюски, ароматные от белого вина и чеснока, покоились на островке сочной зелени, аккомпанируемые вишневыми томатами конкассе и тонкими слайсами редиса, хрустящими как первый лед. Все это было сбрызнуто цитрусово-укропным винегретом, чьи капли блестели, как слезы на темной зелени. Крем-суп из лука порея и картофеля, бархатистый, дымящийся, с хрустящими гренками и веточкой свежего тимьяна. Графин с холодным лимонадом, в котором плавали тонкие дольки лимона и листья мяты, искрящиеся каплями конденсата. Ароматы — морской свежести, сливочного лука, цитрусовой кислинки — на мгновение перебили ядовитую сладость орхидей, как глоток чистого воздуха в склепе. Адам сел, сняв перчатки с облегчением. Боль в груди отступила до тупого фонового нытья, ледяное пятно на пальце почти не ощущалось. Физическая усталость была приятной, заслуженной. Он налил себе лимонада, звук льда, звякающего о стекло, казался невероятно громким в тишине. Он отхлебнул. Холодная кислинка ударила по нёбу, освежая. Затем взял ложку и погрузился в суп. Первый глоток — теплое, сливочное блаженство, растекающееся по телу, смывая остатки утреннего напряжения. Он ел с искренним удовольствием, почти с жадностью, осознавая, что проделал за полдня больше, чем ожидал. Спасенные растения стояли в стороне, как молчаливые свидетели его маленькой победы над тленом. Затем он переключился на салат. Вилка легко вошла в нежнейший гребешок. Вкус — морская сладость, подчеркнутая чесночной ноткой и яркой кислинкой винегрета — был восхитителен. Хруст эндивия и редиса, сочность томатов создавали идеальный контрапункт. Он наслаждался каждым кусочком, чувствуя, как простая, изысканная еда возвращает ему ощущение реальности, пусть и хрупкое. Бертран сидел напротив. Он не притронулся к своей тарелке. Его фарфоровая чашка с кофе, казалось, остыла нетронутой. Вместо еды его внимание было приковано к орхидеям. Не к тем, что были спасены, а к группе особенно темных, почти абиссинских фаленопсисов, чьи бархатные цветы поглощали свет в дальнем углу. Его взгляд был задумчивым, отстраненным. Пальцы медленно водили по краю стола, как бы очерчивая невидимый узор. Он казался погруженным в свои мысли, далеким от стола, от еды, от Адама. Эта тихая созерцательность, контрастирующая с утренней конфронтацией, делала его менее угрожающим, более… человечным. Хрупким, даже. Адам наблюдал за ним краем глаза, ложка супа замерла на полпути ко рту. Удовольствие от еды слегка померкло, сменившись чувством вины. Он перегнул палку. В столовой. Эта вспышка страха, этот резкий отпор… Да, Бертран нарушил границы. Да, его поступок был странным, пугающим. Но разве сам Бертран не извинился? Разве не объяснил это импульсом, атмосферой шато? А Адам… Адам отреагировал как загнанный зверь, назвав его монстром молчанием. За несколько дней его буквально вывернули наизнанку: изоляция, кошмары, Годфруа со временем, ледяное прикосновение, галлюцинация черного лепестка… Его нервы были оголены. Но разве это оправдывало грубость по отношению к человеку, который, по сути, был его единственной связью с чем-то отдаленно нормальным в этом месте? К человеку, который сейчас выглядел таким… ранимым? Он вспомнил стереотипы о чувствительных французах. Возможно, Бертран был глубоко задет. Адам отпил лимонада, собираясь с мыслями. Страх никуда не делся, он клокотал где-то глубоко. Но поверх него наросло желание сгладить углы, восстановить хотя бы видимость мира. Ради работы. Ради собственного душевного спокойствия. Ради этого вкусного супа, который он не хотел есть в атмосфере ледяной войны. Он аккуратно положил ложку. Звук привлек мимолетное внимание Бертрана — янтарные глаза скользнули к нему и тут же вернулись к орхидеям. — Месье Ло… — начал Адам и запнулся. Он сделал паузу, глубоко вдохнул. Голос звучал тихо, но намеренно четко. — Бертран. Я… хотел бы отчитаться о проделанной работе. За утро. Бертрана словно слегка тряхнуло. Пальцы, водившие по краю стола, замерли. Он медленно, очень медленно перевел взгляд на Адама. Не насквозь, не оценивающе. С заинтересованностью. Как будто услышал неожиданный, но приятный звук. Он не произнес ни слова, лишь слегка наклонил голову, давая понять, что слушает. Адам выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. Внимание было поймано. Теперь самое трудное. — Пафиопедилум Нигрум — полностью пересажен. Старый субстрат был сплошной кислой грязью. Корни очищены, поврежденные удалены. Использовал смесь с известняком, как вы советовали. — он говорил спокойно, по делу, стараясь не сбиваться. — Тот фаленопсис, с потемневшим корнем… Обработал корицей. Кажется, все в порядке. И… и этот, — он кивнул в сторону последнего пересаженного растения. — Корневая система была в лучшем состоянии, чем я думал. Думаю, шансы хорошие. Все они… все трое теперь на восстановлении. Он замолчал. Бертран продолжал смотреть на него. В его взгляде не было привычной критики или отстраненности. Было ожидание. Он понял, что отчет был лишь прелюдией. Адам опустил глаза на свою тарелку с супом, внезапно потеряв к нему всякий интерес. Его пальцы сжались на коленях под столом. Боль в груди кольнула чуть острее. — И… я хотел извиниться, — выговорил он с трудом. Слова казались колючими комьями, застревающими в горле. — За утро. В столовой. Мое поведение… оно было грубым. Неоправданно грубым. Он рискнул поднять взгляд. Бертран не шевелился. Его выражение лица было непроницаемым, но в глубине янтарных зрачков горел все тот же интерес, смешанный теперь с легким удивлением. — Я не знаю, что со мной происходит, — продолжил Адам, голос его стал тише, срывающимся. Исповедь лилась теперь сама собой, подгоняемая давлением вины и отчаяния. — С тех пор как я приехал… Я чувствую себя как на американских горках. Взлеты, падения… Или… или как будто схожу с ума. — он замолчал, собираясь с силами. Бертран молчал, его полное внимание было приковано к Адаму. — Этот инцидент со временем… с Годфруа. Я был так уверен! Мои часы… а он… — Адам бессильно махнул рукой. — И сны. Каждую ночь… скрипы, стоны, шаги за дверью. Я почти не сплю. И тогда… тогда в платке… — он резко оборвал себя, едва не выдав галлюцинацию. — Я чувствую, что теряю опору, Бертран. Что шато… или я сам… что-то не так. Пока он говорил, глядя прямо в янтарные глаза, пытаясь найти там понимание или хотя бы тень правды, он заметил движение. Бертран встал. Не резко. Плавно, как тень, отделяющаяся от стены. Он не отрывал взгляда от Адама. Медленно, почти гипнотически, он начал приближаться. Его пальцы, изящные и длинные, скользили по краю стола, как бы ощупывая поверхность, ведя его вперед. Каждый шаг сокращал дистанцию, каждый шаг заставлял голос Адама становиться тише и тише, пока он не замолчал совсем, захлебнувшись собственными признаниями и нарастающей тревогой от приближения. Бертран остановился прямо перед ним. Не нависая. А затем, к изумлению Адама, он плавно опустился на корточки. Так, чтобы его лицо оказалось чуть ниже уровня сидящего Адама. Чтобы смотреть на него снизу вверх. Это было невероятно, сюрреалистично. Безупречный, властный Бертран Лоран — на корточках, как ребенок или… или слуга. Этот жест обезоруживал. Лишал всякой агрессии, всякого превосходства. Он был уязвимым, открытым. Адам почувствовал, как жар разливается по его шее и щекам. Он резко отвел взгляд, уставившись на ложку, лежащую в его остывающем супе. Его пальцы нервно забарабанили по столу. Он не знал, куда деться от этого пристального взгляда. Но Бертран не позволил ему спрятаться. Он осторожно, почти невесомо, коснулся пальцами его щеки, поворачивая его лицо к себе. Прикосновение было удивительно нежным, лишенным прежнего леденящего холода. Теплым. Человечным. Его янтарные глаза сияли в полумраке оранжереи, полные непонятной, глубокой эмоции. — Je suis tellement heureux que tu me fasses confiance, — прошептал Бертран на своем родном языке. Голос его был низким, бархатистым, как теплый мед. — Tellement heureux que tu aies partagé cela avec moi. C'est un cadeau précieux. Tu ne peux pas savoir… — он покачал головой, на его губах играла мягкая, искренняя улыбка. — Maintenant… maintenant je ne suis même plus sûr de pouvoir respirer calmement près de toi. Tu es… Адам замер. Он не понимал ни слова. Красивые, текучие звуки французской речи обволакивали его, как мелодия без слов. Но смысл ускользал. Он видел только выражение лица Бертрана: растроганное, даже благодарное. Видел сияние в глазах, которое казалось настоящим. И нежное тепло его пальцев на щеке. — Я… я не понимаю, — пробормотал Адам растерянно. Бертран не стал переводить. Он лишь улыбнулся шире, его глаза сморщились у уголков. Улыбка была теплой, обезоруживающей. И тогда он медленно приподнялся с корточек, все еще глядя Адаму в глаза. Его рука скользнула с щеки к подбородку, мягко поддерживая его. Бертран наклонился. Медленно. Давая Адаму время отстраниться, оттолкнуть его. Но Адам не двигался. Он был парализован этой смесью нежности, непонимания и странного, нарастающего ожидания. Боль в груди, казалось, замерла. Весь хаос в душе — страх, вина, отвращение — на миг стих, придавленный тяжестью этого момента. Губы Бертрана коснулись его губ. Легко. Тепло. Сухо. Не поцелуй страсти или обладания. Это было утешение. Нежное прикосновение, смывающее горечь утра, тревогу, галлюцинации, ледяное клеймо на пальце. Как бальзам на обожженную кожу. Как глоток воды в пустыне. Адам замер. Его тело напряглось, потом… расслабилось. Веки дрогнули, готовые сомкнуться. Он не отвечал на поцелуй, но и не отстранялся. Он принял его. Как принимают дар, смысл которого не ясен, но который несет в себе мгновенное, безмолвное облегчение. Горечь на языке — привкус страха и безумия — растворилась. Боль под ребром притупилась, отступила далеко-далеко, превратившись в едва заметный фон. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до тепла дыхания Бертрана, до янтарного сияния его глаз, которые он увидел, когда его собственные веки на мгновение приоткрылись. Бертран отстранился так же медленно, как и приблизился. Его рука еще мгновение касалась подбородка Адама, потом мягко опустилась. Он смотрел на Адама, все так же улыбаясь той теплой, загадочной улыбкой. В его взгляде не было торжества или собственничества. Было… удовлетворение? Спокойствие? Глубокое, безмолвное понимание чего-то, что Адаму было недоступно. — Mange ton soupe, mon petit, — тихо сказал он, указывая взглядом на тарелку Адама. — Остынет. И он повернулся, бесшумно вернулся к своему месту за столом, словно ничего не произошло. Сел. Снова устремил задумчивый взгляд на черные орхидеи в дальнем углу. Но уголки его губ все еще хранили следы той теплой улыбки. Адам сидел, не двигаясь. Его губы горели. Его разум был пуст. Внутри не было ни страха, ни гнева, ни даже вины. Был только шок от неожиданности и… глубокое, немыслимое облегчение. Как будто налипшая грязь страха и безумия была смыта этим одним, нежным прикосновением. Он машинально взял ложку, зачерпнул остывающий суп. Поднес ко рту. Вкус был все тот же — сливочный, луковый. Но ощущался иначе. Как будто он пробовал его впервые. Или впервые за долгое время мог почувствовать что-то, кроме горечи и страха. Боль в груди молчала. Он ел, глядя в тарелку, избегая взгляда на Бертрана, но чувствуя его присутствие как тихое, теплое солнце в ледяном царстве шато. Ложная безопасность? Мастерская манипуляция? Он не знал. И в этот миг ему было все равно. Было только это тихое, обманчивое затишье после бури. Вторая половина дня в оранжерее пропиталась иным воздухом. Не просто влажным жаром и гнилостной сладостью орхидей, а напряженным электричеством, исходившим от самого Адама. Он двигался между стеллажами с непривычной легкостью, будто сбросивший оковы. Инструменты в его руках — пинцет, ножницы, кисточка для фунгицида — казались продолжением воли, точными и уверенными. Он пересадил еще двух «пациентов», его действия были выверены, почти изящны. Временами он ловил на себе тяжелый, янтарный взгляд Бертрана, сидевшего за своим столом. Раньше этот взгляд заставлял его съеживаться. Теперь… теперь уголки губ Адама сами собой тянулись вверх в робкой, но искренней улыбке. Безумие? Наверное. Опасная иллюзия? Несомненно. Но волна странной, окрыляющей эйфории была сильнее страха и рассудка. Его тянуло к Бертрану магнитом, необъяснимо и неистово. Бабочки трепетали в животе при каждом звуке его бархатного голоса, произносящего что-то на французском — музыкальном, непонятном, но бесконечно соблазнительном. Он понимал абсурдность: три дня, ледяные прикосновения, галлюцинации… и вот это — внезапное, всепоглощающее влечение. Но сопротивляться было все равно, что пытаться остановить прилив. Шато, Бертран, черные орхидеи — все сплелось в один опьяняющий, ядовитый коктейль, и Адам пил его жадно. Он стоял у большой, старой алюминиевой раковины, вмурованной в каменный выступ у дальнего конца оранжереи. Вода текла шумным потоком, смывая с поддонов остатки субстрата, коры, грязи. Его руки в резиновых перчатках методично терли пластик. За спиной, за журнальным столиком, Бертран аккуратно заполнял последние страницы своего кожанного ежедневника отчетности. Тишину нарушал только шум воды и скрип пера. Адам чувствовал его присутствие как тепло за спиной, как обещание. И тогда шаги. Тихие, бесшумные, но ощутимые вибрацией в воздухе. Адам не обернулся. Он знал. Знакомый холодок пробежал по позвоночнику, но теперь он смешался с предвкушением. Бертран подошел вплотную. Сзади. Адам замер, перчатки замерли в воде. Он ждал… чего? Слова? Прикосновения к плечу? Но Бертран не стал церемониться. Его тело, высокое, сильное, внезапно прижалось к спине Адама, втиснув его между краем раковины и собой. Жестко. Не оставляя пространства для отступления. Руки Бертрана легли поверх его рук, все еще в перчатках, сжимая их, сковывая движения. Адам инстинктивно дернулся, попытался вырваться — напрасно. Сила Бертрана была нечеловеческой, железной. — Chut… — его шепот прозвучал прямо в ухо Адама, горячий и влажный. Голос был низким, насыщенным, как черный кофе. — Tranquille, mon petit. Здесь нет камер. — его губы коснулись мочки уха, легкое, обжигающее прикосновение. — Господин де Ленджевен… ничего не увидит. Не смущайся. — в его тоне была наглая уверенность, смешанная с нежностью, которая делала угрозу почти соблазнительной. Адам задышал чаще. Сердце колотилось как барабан. Он хотел протестовать, вырваться, но его тело предавало его. Тепло, идущее от Бертрана, волна его мускусно-кедрового аромата, смешанного с дорогим табаком и чем-то металлическим — все это парализовало волю. И тогда… рука Бертрана скользнула под его рабочую рубашку. Холодные, удивительно сильные пальцы коснулись обнаженной кожи живота. Адам ахнул, всем телом подавшись вперед, но Бертран крепко держал его. — Je fais doucement… — прошептал Бертран, его пальцы нежно провели по напряженным мышцам пресса, вверх, к груди, едва не касаясь соска. — Tout doux… Одновременно он прижался носом и губами к задней части шеи Адама, чуть ниже уха. Горячее дыхание, затем — влажный поцелуй, медленный, исследующий, спускающийся по позвоночнику к вороту рубашки. Адам дрожал. Мелкой, неконтролируемой дрожью. Возбуждение, острое и постыдное, накрыло его волной, заставив кровь прилить к паху. Он чувствовал, как твердый, горячий силуэт члена Бертрана упирается ему в ягодицы сквозь слои ткани. — Бертран… — он попытался протестовать, голос сорвался на хриплый шепот. — Стой… Это… мы не можем… — его мысли метались. Он хотел этого. Хотел этой близости, этого запретного тепла, этого мужчины. Но… «чувства»? «Любовь»? Это было слишком ново, слишком странно, слишком быстро. Была ли это интрижка в проклятом шато? Миг слабости? Или что-то большее? Сомнения грызли изнутри, даже когда тело кричало «да». — Je comprends tes doutes, mon cœur, — шепнул Бертран прямо в кожу его шеи, его губы продолжали свои медленные, развратные ласки. — Nous sommes si seuls, tous les deux. — Его рука, ласкавшая живот, скользнула вниз, к поясу рабочих штанов Адама. Пальцы нашли резинку. — Le monde nous rejette. Cet endroit… ces gens… — резинка была безжалостно оттянута. Холодные пальцы проникли под нее, под ткань трусов, нащупав горячую, напряженную плоть. Адам вскрикнул, подавшись всем телом вперед, но Бертран крепко держал его. — Ils ne comprennent pas pourquoi la beauté nous brûle ainsi. — его пальцы обхватили член, провели по всей длине от основания к головке, с издевательской медлительностью. — Nous sommes pareils, Adam. Brûlés de l'intérieur. Шепот Бертрана гипнотизировал. Его рука продолжала нежно, методично мастурбировать Адаму, пальцы скользили по чувствительной коже, надавливая в нужных местах, вызывая волны невыносимого наслаждения. Адам чувствовал, как ноги подкашиваются, темнеет в глазах. Он оперся о раковину, стиснув зубы. — Бертран… пожалуйста… остановись… — его протест был слабым, безвольным, почти стоном. Он пытался сжать бедра, вырваться из этого капкана наслаждения и стыда — напрасно. Сила Бертрана была абсолютной. Сопротивление, слабое, но все же сопротивление, не понравилось Бертрану. Его рука резко выдернулась из штанов Адама. Прежде чем тот успел понять, что происходит, Бертран грубо развернул его лицом к себе, прижав спиной к мокрому краю раковины. Резким движением стянул резиновые перчатки с рук Адама. Кинул их в раковину. Вода хлестала Адаму на ноги. Янтарные глаза пылали в полумраке — не гневом, а холодным, хищным огнем азарта и… обиды? Бертран опустился на колени перед ним. Безупречный серый бархат костюма коснулся грязного, мокрого пола оранжереи. Его руки ухватились за пояс Адама, резко расстегнули пуговицу, потянули молнию вниз вместе с резинкой трусов. Возбужденный член Адама выпрыгнул на свободу, напряженный и влажный. — Ne me repousse pas, — прошипел Бертран снизу вверх, его взгляд прикован к лицу Адама. — C'est la première fois que je veux faire ça. Te donner du plaisir. Это первый раз, когда я хочу этого. Подарить тебе удовольствие. Его слова, произнесенные с искренней, почти детской уязвимостью, парализовали Адама сильнее угрозы. Он впился пальцами в холодный алюминий раковины, костяшки побелели. Его тело было рабом наслаждения, разум — в панике. — Ты… ты сумасшедший… — прошептал он, но это был стон отчаяния, а не приказ. И тогда Бертран наклонился. Его губы обхватили головку члена Адама. Горячие. Влажные. Адам вскрикнул, прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить стон. Бертран не стал медлить. Он заглотил его целиком, до самого основания, глубоко, заставив Адама выгнуться дугой от невыносимой волны чистого, животного наслаждения. Медленно, мучительно медленно, он оттянулся, его язык ласкал, исследовал каждую вену, прежде чем сосредоточиться на чувствительной головке, облизывая ее, посасывая с дьявольским мастерством. Адам зарычал в свою ладонь. Слезы выступили на глазах — слезы стыда, непонимания, неконтролируемого экстаза. Он смотрел вниз, на сюрреалистичную картину: безупречный аристократ в костюме, стоящий больше тысячи евро, на коленях на грязном полу среди горшков с ядовитыми орхидеями, его янтарные глаза пылали снизу вверх, не отрываясь от лица Адама, следя за каждой его гримасой, каждым содроганием. Хищный. Властный. Одновременно униженный и возвышенный. Его взгляд был пыткой и наградой. Адам неосознанно запустил пальцы в его идеально уложенные темные волосы, сжимая, сминая укладку в порыве неконтролируемой страсти и потребности хоть как-то уцепиться за реальность. И в этот миг — звук. Четкий, металлический. Стук каблуков по каменному полу. Приближающийся. Мари. — Бертран! — Адам попытался оттолкнуть его голову, вырваться, паника сжала горло. Но Бертран лишь крепче сжал его бедра, вжав его еще сильнее в раковину. Он поднял палец к своим губам в универсальном жесте «тихо». В его глазах вспыхнуло нечто дикое, азартное. И он… ускорился. Его рот работал над членом Адама с новой, почти жестокой интенсивностью, издеваясь над его страхом, над близостью разоблачения. Сглатывая его глубже, заставляя Адама биться в немом крике, стиснув зубы о ладонь. Их прикрывала лишь небольшая ДСП-перегородка для хранения инструментов и пышные листы гигантского папоротника. Тени колыхались. Адам видел, как мелькнул белый фартук, как Мари, не глядя в их сторону, поставила что-то звонкое на металлическую тележку — видимо, тарелки и приборы с их обеда. Звук колес по камню. Шаги. Удаляющиеся. Щелчок закрывающейся двери оранжереи. Как только звук затих, Адам оторвал руку ото рта. Громкий, непристойный стон вырвался из его груди, эхом раскатившись под стеклянными сводами. Пошлость момента, абсурдность, дикая, запретная сладость происходящего — все смешалось в этом звуке. Сопротивление испарилось. Его тело, больше не сдерживаемое страхом, ответило. Он впился пальцами в волосы Бертрана, не столько утягивая его голову глубже, сколько цепляясь за нее как за якорь в бушующем море наслаждения. Его бедра задвигались непроизвольно, судорожно, не в порыве власти, а в полной капитуляции перед невыносимым экстазом. Глубоко. Беспомощно. Отдаваясь. — Oui… comme ça… — прохрипел Бертран сквозь наполненный рот, его голос был искажен, но в нем слышалась восторженная, властная ярость. Еще три мощных, но уже неконтролируемых толчка — и Адам взорвался. Волна оргазма, сокрушительная, неземная, смыла все — стыд, страх, мысли. Он закричал, запрокинув голову, его тело затряслось в конвульсиях наслаждения, которое граничило с болью. Бертран не отпустил его. Он сглотнул все, до последней капли, его горло работало, принимая спазмы. Он высосал его досуха, его язык вылизывал чувствительную головку, продлевая экстаз до невыносимого предела, пока Адам не застонал от переизбытка ощущений. Наконец, он отстранился. Медленно. Его губы, блестящие, опухшие, приоткрылись. Он провел языком по ним, собирая остатки, его янтарные глаза не отрывались от лица Адама, пылающего дикой смесью блаженства и опустошения. Он встал во весь рост, поправил манжеты с безупречной точностью, несмотря на мятый бархат у бедер и растрепанные волосы. В его позе была победоносная, хищная грация. Улыбка, появившаяся на его губах, была дикой, властной, бесконечно соблазнительной. — Mon trésor enfoui… — прошептал он хрипло. Адам не понимал слов. Но тон — притягательный, соблазняющий, полный темного, нездорового восхищения — проник в него глубже смысла. «Спрошу потом… что он сказал…» — промелькнула смутная мысль в опустошенном сознании. Но мысли уже расплывались. Мир качнулся. Края зрения поплыли, покрылись черными точками. Невыносимая слабость, смесь экстаза, эмоционального шока, физического истощения и возвращающейся, рвущей боли в груди, накатила волной. Он почувствовал, как ноги подкашиваются, как темнота смыкается над ним, поглощая янтарные глаза, смотревшие на него с высоты. Он не успел упасть. Сильные руки Бертрана подхватили его тело, уже безвольное, как тряпичная кукла. Последнее, что он ощутил перед тем, как сознание поглотила черная бездна — крепкие руки, держащие его с легкостью, и горячее дыхание Бертрана где-то рядом с виском. Потом — только тишина и аромат черных орхидей, въедающийся в самое нутро, смешанный с собственным стыдом и его кедрово-металлическим шлейфом. Тяжесть тела Адама была ничтожной пушинкой. Бертран ловко поймал падающее безвольное тело, не дав ему даже толком коснуться грязного пола оранжереи. Он аккуратно опустил его на влажный камень, придерживая одной сильной рукой за спину. Его движения были точными, лишенными суеты. Хирургическими. Сначала он натянул спущенные трусы Адама, скрывая влажную, липкую от слюны и спермы плоть. Затем застегнул молнию и пуговицу на рабочих штанах, поправил скомканную рубашку. Каждое прикосновение к теплой, бесчувственной коже было методичным, собственническим. Он поправил воротник, смахнул пыльцу с плеча. Затем он легко поднял Адама на руки — как трофей. Голова Адама безвольно запрокинулась на его плечо, дыхание поверхностное, губы чуть приоткрыты. Бертран поправил захват, чтобы было удобнее нести эту драгоценную ношу, и направился к выходу из царства черных цветов. Шаги его были бесшумны даже по каменному полу, лишь тяжелая дверь оранжереи скрипнула, пропуская их в прохладный полумрак коридора шато. Он шел не спеша, наслаждаясь весом и теплом тела в своих руках, контрастом беззащитности Адама с его собственной неоспоримой силой. Янтарные глаза скользили по бледному лицу на его плече, по влажным ресницам, по слабой пульсации вены на шее. Наслаждение было глубоким, почти медитативным. Его маленькая, сокрытая драгоценность… Впереди, из переплетения теней, возникла знакомая высокая, худощавая фигура. Годфруа. Мажордом замер, увидев их, его восковое лицо оставалось бесстрастным, но черные глаза-бусинки мгновенно оценили ситуацию. Он быстро, почти бесшумно подошел, его сухая тень легла на стену. — Monsieur, — его голос был тихим, ровным, как всегда, но вопрошающим. Он скользнул взглядом по безжизненному лицу Адама. — Qu'est-il arrivé? Бертран не остановился. Он продолжал идти, заставляя Годфруа отступать шаг за шагом, чтобы идти рядом. — Un épuisement, — ответил Бертран спокойно, его бархатный баритон звучал как констатация факта. — Un simple épuisement. Le travail, l'émotion… les nouvelles expériences. — он слегка покачал головой, его взгляд не отрывался от лица Адама. — Il a besoin de repos. Profond. Ne le dérangez pas demain. Pas du tout. Годфруа почтительно кивнул, поспевая за длинным шагом Бертрана. — Bien sûr, Monsieur le Comte. Permettez-moi de vous aider à le porter. Бертран наконец остановился. Повернулся к мажордому. В его янтарных глазах вспыхнула искра — не гнева, а холодного, предостерегающего наслаждения от обладания. Он отрицательно махнул головой, один четкий жест. — Non, — Его пальцы слегка сжали тело Адама, подчеркивая обладание. Он наклонился чуть ближе к бледному лицу на своем плече, его губы почти касались щеки Адама. — Je veux jouer encore un peu avec cette petite bête unique. — слова были произнесены тихо, но с откровенным, сладострастным ударением. Он вдыхал запах пота, спермы и страха, все еще витавший вокруг Адама. Годфруа замер. Его черные глаза сузились почти незаметно. Он оглянулся по сторонам — коридор был пуст — и снизил голос до едва слышного шепота, как будто боялся, что Адам очнется и уловит смысл. — Monsieur le Comte de Lengeven… — он произнес титул с особым придыханием, почтительным и одновременно предостерегающим. — Une lettre est arrivée pour vous. Une invitation. Le dîner de charité annuel des Durand… Бертран фыркнул. Звук был коротким, презрительным, полным глубочайшего пренебрежения ко всему, что находилось за стенами его владений. — Refuse. — он бросил это слово, как ненужный сор. — Je serai occupé. Apporte-moi tout ce dont j'ai besoin dans ses quartiers. Et ne dérange pas. — его взгляд стал острым, как сталь, впиваясь в Годфруа. — Ma petite bête ne doit pas tout découvrir… trop tôt. Годфруа склонился в глубоком, бесшумном поклоне. Его лицо оставалось маской. — Comme vous le souhaitez, Monsieur le Comte. Он выпрямился и бесшумно растворился в темноте коридора, как тень, отступающая перед светом фонаря. Бертран снова двинулся вперед, неся свою ношу к каменной коробке, отведенной Адаму. Мысли его текли плавно, как черная река подземелья. Ему давно не было так весело. Не просто удовлетворенно или заинтересованно. Именно весело. Как ребенку, нашедшему новую, сложную игрушку. Наивность этого американца, его смесь страха и влечения, его попытки сопротивляться, его полная, сладострастная капитуляция… Это было восхитительно. Пикантно. Эти мальчики с их талантами и амбициями, их хрупкой гордостью и глубокой, неосознанной жаждой подчиниться чему-то большему, темному… Они всегда были интересны. Как чистый холст, на котором можно было рисовать самые извращенные, самые прекрасные узоры страха и наслаждения. Адам… Адам был особенно удачным экземпляром. Чувствительный. Податливый. С уже прорастающим в нем зерном безумия от самого шато. Идеальный сосуд. Он донес Адама до его двери. Открыл ее одной рукой, ловко балансируя. Войдя в аскетичную комнату, он аккуратно уложил бесчувственное тело на жесткую койку. Поправил подушку под его головой, снял грязные рабочие ботинки, отбросив их в угол. Он стоял над ним несколько мгновений, рассматривая его в тусклом свете, проникавшем из коридора. Бледность. Синяки под глазами. Следы слез на щеках. И все же… красота. Красота уязвимости, красота сломленности. Бертран наклонился, его губы почти коснулись лба Адама. — Dors, mon trésor enfoui, — прошептал он, и в его голосе звучала странная смесь триумфа и почти нежности. Он выпрямился, поправил безупречный, но слегка помятый рукав костюма. На его губах играла легкая, хищная улыбка. Он вышел из комнаты, закрыв дверь с мягким, но окончательным щелчком. Замок повернулся снаружи. Тишина шато сомкнулась над спящим, не подозревающим, что его «убежище» стало лишь другой клеткой в лабиринте, где архитектором и главным хищником был человек, называвший себя Бертраном Лораном. Человек, для которого веселье только начиналось.