Rue des Orchidées Noires

                  Пробуждение было возвращением в ад. Адам открыл глаза, и мир навалился на него свинцовой плитой. Голова гудела, словно в нее вбили гвозди. Каждое движение отзывалось ломотой в костях, мышцы горели, как после долгой лихорадки. Воздух в каменной коробке был спертым, пахнущим пылью и… чем-то чужим. Он хрипло выдохнул, звук разорвал тишину. Медленно, превозмогая слабость и головокружение, он поднялся, опираясь на дрожащие руки. Комната плыла перед глазами, очертания мебели казались незнакомыми, враждебными. Потом пришло осознание. Шато. Апартаменты. Тюрьма. За окном царила глубокая, непроглядная ночь. Ни звезд, ни луны — только черный мрак. Сколько он проспал? Что… что произошло? Он сжал виски пальцами, пытаясь собрать распадающиеся осколки памяти. И тогда воспоминания врезались, как нож. Столовая. Ледяной взгляд Бертрана. Работа в оранжерее. Напряжение, как натянутая струна. Потом… поцелуй. Нежный, обезоруживающий. Обед. Его исповедь… И потом… Оранжерея. Шум воды. Прижатое к раковине тело. Ледяные пальцы. Шепот. И… янтарные глаза, горящие снизу вверх. Губы… рот… Неистовое, унизительное наслаждение. Потеря контроля. Дикий стон. И… чернота. Адам резко выдохнул, как будто его ударили под дых. Сразу за этим — приступ сухого, рвущего кашля. Его лицо вспыхнуло алым румянцем, жгучим стыдом и смущением. Он закрыл глаза, но картина — Бертран на коленях, его взгляд хищника, поглощающего его целиком — стояла перед ним ярче, чем реальность. Он потерял сознание. От позора? От переизбытка? От истощения? Как он оказался здесь? Он инстинктивно рванул одеяло. Голый. Совершенно голый под грубой тканью. И… тело. Оно пахло. Не его потом. Чистым, чужим, слегка лекарственным запахом геля для душа. Аромат был тонким, но отчетливым — кедр и что-то холодное, металлическое. Его мыли. Бертран? Прикасался к его беспомощному телу? Волна тошнотворного шока и унижения захлестнула его с новой силой. Он втянул голову в плечи, словно пытаясь спрятаться. Щелчок замка. Дверь открылась беззвуно. В проеме, залитый тусклым светом коридора, стоял Бертран. В одной руке он держал небольшой серебряный поднос: фарфоровая чашка с дымящимся чаем, источающим аромат трав и меда, и тарелка с аппетитной, золотистой выпечкой — круассаном или чем-то подобным, от которого веяло теплым маслом и миндалем. Картина была абсурдно домашней. Он вошел, мягко закрыл дверь за собой. Его янтарные глаза сразу нашли Адама, сидящего на кровати, прикрытого лишь до пояса. Лицо Бертрана осветилось теплой, искренней на вид улыбкой. — Mon cher… — прошептал он, его голос был бархатной волной нежности. Затем, легко переключившись на безупречный английский, он сделал шаг к кровати: — Проснулся! Как ты себя чувствуешь? Я принес тебе подкрепиться. Он поставил поднос на тумбочку рядом с кроватью и сел на край матраса, так близко, что Адам почувствовал тепло его тела, смешанное с ароматом чая. Пружины кровати жалобно скрипнули под его весом. Адам отпрянул к стене, натягивая одеяло выше. Его голос сорвался, хриплый и растерянный: — Странно… Голова гудит… Тело… как будто меня переехал грузовик. Что… что случилось? Бертран мягко, но настойчительно положил ладонь ему на лоб. Его пальцы были прохладными. Он слегка нахмурился, изображая сосредоточенность врача. — Температуры нет. Хороший знак. Просто слабость, сильное переутомление и… эмоциональное потрясение, — его взгляд на миг стал пронзительным, будто напоминая о причине этого потрясения. — Тебе нужно поесть. Силы вернутся. — он взял тарелку с выпечкой. Аккуратно отломил пальцами кусочек золотистой, слоеной мякоти. И… протянул его ко рту Адама, намереваясь покормить его с руки. Жест был интимным до неприличия, властным, как с ребенком или… любовником. Адам вздрогнул, как от удара током. Его насторожила эта внезапная, навязчивая забота, это вторжение в личное пространство. Он резко отдернул голову и вырвал кусок выпечки. — Я… я сам, — пробормотал он, избегая взгляда. — Спасибо. Спасибо за… за заботу. Я… я ценю. Но не стоило беспокоиться, — он судорожно закинул кусок в рот, не чувствуя вкуса. Голод был, но страх и стыд перебивали все. — Сколько… сколько я спал? Целый день? Больше? Лицо Бертрана мгновенно изменилось. Теплая улыбка растаяла, сменившись глубокой, театральной обидой. Его губы сжались в тонкую линию. Он резко поставил тарелку обратно на поднос с таким звоном, что Адам вздрогнул. Встал. Отряхнул руки, словно стряхивая невидимую грязь или… прикосновение Адама. — Non, vraiment, c'est insupportable! — заговорил он по-французски, его голос, еще мгновение назад бархатный, зазвучал высокими, обиженными нотами. — Après tout ce que j'ai fait! Les soins, la veille… — он начал ходить по маленькой комнате, его тень металась по стенам. Речь лилась быстрым, отточенным потоком, как приятный на слух, но смертоносный автомат. Он то повышал тон до почти визгливой обиды, то опускал до опасного шепота, полного укора. — Aucune gratitude! Aucune chaleur! Je reste à ton chevet, j'essuie ton front brûlant, je veille sur ton sommeil agité… et au réveil? Du froid. Du rejet. Адам сидел, парализованный этим внезапным взрывом. Он не понимал слов, но интонация, жест, вся поза Бертрана кричали о глубокой, несправедливой обиде. Что он сделал не так? Он просто спросил, сколько спал! Поблагодарил! Отказался от кормления с руки! Бертран продолжал свою тираду, уже явно ругаясь на родном языке. Его шаги стали резче. Он жестикулировал, указывая то на Адама, то на дверь, то в никуда. — …la différence de culture, oui! C'est ça! — он выкрикнул это с горькой иронией. — Vous, les Américains… pragmatiques, froids! L'amour, la tendresse, les soins… pour vous c'est du vide! Du théâtre! — он резко остановился перед кроватью, его глаза пылали. — Ce qui s'est passé dans la serre… un moment de folie? Rien de plus? Un son vide? Адам не выдержал. Паника и возмущение пересилили страх. Когда Бертран в очередной раз проходил мимо кровати, Адам резко схватил его за запястье. — Бертран! — его голос сорвался на крик. — Что?! Что я сказал не так?! Я просто спросил, сколько я спал! Я поблагодарил тебя! Что происходит?! Объясни! Бертран замер. Весь его гневный монолог оборвался. Он медленно повернул голову, его янтарные глаза уставились на руку Адама, сжимающую его запястье, а потом медленно поднялись на его лицо. В них не было обиды. Была ледяная, бездонная ярость. И… удовольствие. Он резко выкрутил запястье из захвата. Одновременно его другая рука впилась в волосы Адама на затылке. Не с целью причинить боль, а доминирующе, соблазнительно, как хозяин берет за холку непослушного, но ценного зверя. Хватка была железной. Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Адама. Его губы почти касались его губ. Дыхание Бертрана, пахнущее мятой и чем-то холодным, обжигало кожу. — Tu me brises le cœur, mon cher, — прошептал он, и его шепот был слаще яда, острее лезвия. — C'est ainsi qu'on accueille celui qui t'a porté dans ses bras jusqu'à ce lit? Celui qui a veillé sur toi? — его пальцы сильнее впились в волосы, заставляя Адама запрокинуть голову. — Pourquoi ce froid soudain, alors qu'il y a peu tu brûlais dans mes mains? Tu gémissais si doucement sous mes caresses. — его губы почти коснулись уха Адама. — Ne joue pas avec moi, Adam. — шепот стал опасно тихим, змеиным. — Je me souviens trop bien de toutes les offenses… Я слишком хорошо запоминаю все обиды. Инстинкт самосохранения взорвался в Адаме ярче стыда и страха. Ярость — чистая, животная — хлынула через край. Он не думал. Он рванулся, пытаясь вырваться из мертвой хватки. Одновременно его сжатый кулак, движимый отчаянием и адреналином, со всей силы врезался Бертрану в солнечное сплетение. Глухой звук удара. Бертран ахнул, его тело согнулось пополам от неожиданности и боли. Хватка на волосах ослабла. Адам вырвался. Он спрыгнул с кровати, одеяло слетело, обнажив его полную наготу. Не думая, не оглядываясь, он бросился к двери, к этому символу выхода, свободы. Его пальцы вцепились в ручку, дернули изо всех сил — напрасно. Замок не поддавался. Он дернул снова, с безумной силой, — только гулкий стук о массивную древесину ответил ему. Отчаяние. Холодное, парализующее. Он оглянулся. Бертран стоял посреди комнаты, слегка согнувшись, одна рука прижата к животу. Но на его лице… на его лице не было ни ярости, ни боли. Была широкая, неестественная улыбка. Янтарные глаза сверкали диким, нечеловеческим восторгом, как у ребенка, увидевшего неожиданный фокус. Адам отшатнулся от двери. Его взгляд метнулся по комнате. Угол. Там, на маленьком столике, лежала тяжелая, старинная книга в кожаном переплете — какое-то забытое украшение его камеры. Он кинулся к ней, схватил толстый фолиант обеими руками, поднял его, как щит, как дубину. Он прижался спиной к холодной стене, голый, дрожащий, с книгой, занесенной для удара. Его дыхание было хриплым, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет грудину. Он смотрел на Бертрана, на эту улыбающуюся, страшную фигуру в центре комнаты, готовый к обороне. К бессмысленному бою в своей каменной клетке. — Зубки… — прошептал Бертран почти с нежностью, его янтарные глаза, все еще сверкавшие диким восторгом, скользнули по Адаму, прижавшемуся к стене. Голому. Дрожащему от адреналина и холода камня за спиной. Сжимающему толстую книгу как последний щит. Его грудь вздымалась тяжело, слишком быстро, выбивая ритм панического бегства, которого не было. Взгляд Бертрана медленно пополз вниз по напряженному животу, задержавшись на тонкой, темной дорожке волос, уходящей от пупка вниз. Остановился. Задержался. Оценивающе. Собственнически. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Неспешно. Уверенно. Его голос, когда он заговорил, был бархатным, спокойным, но каждое слово падало, как камень в колодец души Адама. — Думаешь, что сможешь сбежать? — он мягко покачал головой. — Не от меня. От своих чувств, — еще шаг. Расстояние сокращалось. Адам напрягся, подняв книгу выше. — Я ведь вижу. Ты хочешь меня. — он произнес это как непреложную истину. — Хочешь, чтобы тот… миг в оранжерее перешел во что-то большее. Стал началом, — его губы искривились в холодной усмешке. — Вот только я сразу тебе скажу, мой мальчик. — он остановился в двух шагах, его рост нависал, делая Адама еще более уязвимым у стены. — То был лишь мой мимолетный каприз. Сделать тебе приятно. Подарить милостыню наслаждения потерянному щенку. — он вздохнул, театрально, с преувеличенным сожалением. — Но видимо… зря. Этим решением я лишь избаловал тебя. — Не подходи! — крикнул Адам, его голос сорвался на визгливую ноту. Он занес книгу, готовясь бросить ее или ударить. — Не подходи! Слышишь?! Бертран только усмехнулся. Шире. Откровеннее. В этой усмешке была вся презрительная мощь шато. И тогда он двинулся. Не шаг. Рывок. Хищная скорость, не оставляющая времени на раздумье. Адам инстинктивно швырнул книгу — тяжелый фолиант пролетел мимо, с глухим стуком ударившись о противоположную стену. Бертрана это не остановило. Он был уже вплотную. Началась короткая, жестокая, неравная потасовка. Адам отбивался отчаянно: кулаками, ногами, пытаясь укусить, поцарапать. Его тело, еще слабое после обморока, горело адреналином и слепой яростью. Но Бертран был сильнее. Выше. Невероятно быстрее. И главное — холодно расчетлив. Он не лежал без сознания, его силы не были подорваны стыдом и шоком. Он ловил удары, парировал, его движения были экономными, смертоносными, как удары змеи. Один блок, резкий захват запястья, болезненный перегиб руки за спину. Адам вскрикнул от боли. Бертран притянул его к себе вплотную, его дыхание обожгло щеку. — Успокойся, глупый мальчишка… Адам рванулся, ударил головой — лбом в подбородок. Бертрана это лишь разозлило. Его лицо исказилось мимолетной гримасой ярости. И тогда он действовал. Одной рукой все еще держа скрученную руку Адама, другой он взял его за затылок. И со всей силы — не в порыве бешенства, а с холодной, методичной жестокостью — толкнул его головой в каменную стену. Глухой, кошмарный стук. Адам обмяк. Мир поплыл, закружился, потемнел. Звон в ушах заглушил все. Тошнота подкатила к горлу. Металлический привкус крови наполнил рот — он прикусил язык или губу. Он почувствовал, как по виску что-то теплое и липкое стекает вниз. Кровь. Он попытался сфокусировать взгляд, но все двоилось. Сотрясение? Ушиб? Неважно. Он был дезориентирован. Но инстинкт еще работал. Когда Бертран попытался притянуть его, он снова замахнулся слабой, дрожащей рукой. Жалкая попытка. Бертран фыркнул с презрением. Он развернул Адама, отшвырнул его лицом вниз на жесткий матрас койки. Воздух вырвался из легких Адама со стоном. Прежде чем он смог перевернуться, подняться, тяжелый вес обрушился ему на поясницу. Бертран сел верхом, придавив его к постели. Его колени впились в бока Адама, как тиски. Одной рукой он заломил обе руки Адама за спину, скрутив их в болезненном положении. Боль пронзила плечи. Адам закричал, но крик превратился в хрип. — Псих! Отпусти! — он вырывался, пытаясь сбросить эту нечеловеческую тяжесть, но его движения были слабыми, беспомощными. — Ненормальный! Ублюдок! Отпусти меня! Бертран только цыкнул языком. Звук был спокойным, почти ласковым, и от этого еще более жутким. Его свободная рука потянулась к своему поясу. К крепкому, кожаному ремню с массивной пряжкой. Он расстегнул его одним ловким движением. Вытянул из шлевок. Метр прочной кожи. — Зря, — прошептал он, его голос был обжигающе близок к уху Адама, пока его руки работали. — Очень зря. Он перехватил скрученные запястья Адама одной своей рукой, прижимая их к пояснице. Другой рукой обмотал ремень вокруг них несколько раз, стягивая туго, профессионально. Пряжка щелкнула, зафиксировав петлю. Руки Адама были скованы за спиной. Адам закричал снова. Ругательства, проклятия, мольбы — все смешалось в нечленораздельный, хриплый поток отчаяния и ярости. Бертран вздохнул, как взрослый перед капризным ребенком. Он наклонился, его рука потянулась к тумбочке, где стоял поднос. Он взял шелковую салфетку — ту самую, что была аккуратно сложена рядом с чашкой чая. Белую. Изысканную. Теперь — инструмент затыкания рта. Адам замотал головой, пытаясь избежать прикосновения, но Бертран грубо прижал его лицо к матрасу. Скомканная шелковая ткань была втиснута ему в рот, забивая крики, превращая их в глухое, унизительное мычание. Адам давился, пытаясь выплюнуть шелк, но Бертран затянул узел сзади, на затылке, используя свободный конец салфетки. Кляп был надежен. Удушливый. Пахнущий чаем и выпечкой. Сопротивление в теле Адама начало угасать. Не от принятия, а от беспомощности. Голова гудела адской болью от удара о стену. Каждый удар пульса отзывался огненным взрывом в висках. Вес Бертрана, сидящего верхом на его пояснице, давил, не давая дышать полной грудью. Ремень впивался в запястья. Шелковый кляп заставлял давиться слюной и кровью. Стыд. Унижение. Страх. Они смешались в ядовитый коктейль, разъедающий волю. Его тело дрожало мелкой дрожью, но уже не от ярости. От истощения. От шока. От осознания полного поражения. И тогда пришли слезы. Горячие, предательские. Они навернулись на глаза, защипали, потекли по щекам, впитываясь в грубую ткань матраса. Беззвучные. Потому что кричать он уже не мог. Только мычать в шелковую тряпку, полную вкуса собственной крови и бессилия. Он лежал обездвиженный, скованный, заткнутый, с разбитой головой и разбитой волей, и плакал. Плакал от боли. От страха. От стыда за то, что позволил этому случиться. За то, что в оранжерее… ему это понравилось. За то, что теперь, сквозь весь ужас, в самом низу его существа, мерцал крошечный, постыдный уголек возбуждения от этой абсолютной власти над ним. Бертран сидел на нем, неподвижно, как каменный идол. Его дыхание было ровным. Он не говорил больше ничего. Просто держал. Наслаждаясь тишиной, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами и глухим стуком собственного сердца Адама о ребра. Власть была полной. Зверек загнан в угол. Игра продолжалась. И Бертрану было весело. Тяжесть, давившая на поясницу, словно глыба могильного камня, внезапно исчезла. Воздух рванулся в пережатые легкие Адама, вырвавшись хриплым, болезненным всхлипом. Он не сразу осознал свободу движения ног — лишь тупую, разлитую боль во всем теле и оглушительный гул в черепе, где эхом отдавался кошмарный стук о камень. Стыд, жгучий и всепоглощающий, сковал его сильнее ремня на запястьях. Он чувствовал на своей спине, на ягодицах, на голых бедрах леденящий взгляд Бертрана, изучающий плоды своей жестокости. Затем — прикосновение. Не к коже, а к лодыжкам. Холодные, сильные пальцы обхватили их с спокойной, неоспоримой властью. Адам инстинктивно дернулся, слабое подергивание измученных мышц, но сопротивление было сломлено. Бертрана это не остановило. С медленной, почти ритуальной силой он поднял ноги Адама, закинул их обратно на койку. Адам не упал — его тело само свернулось в тугой, дрожащий клубок, позу зародыша, отчаянно пытающегося спрятаться от невыносимого мира. Голени он прижал к груди, подбородок уткнул в колени, стараясь хоть как-то прикрыть наготу, укрыться от этого унизительного обнажения. Силы покинули его окончательно. Казалось, сама воля вытекла вместе с кровью по виску, теплой и липкой лентой стекавшей на простыню. Мир качался и плыл перед его глазами, очертания комнаты расплывались в серой, болезненной дымке. Он попытался вытолкнуть ненавистный шелковый кляп, напрягая челюсти, давясь собственной слюной, смешанной с металлическим привкусом крови. Но узел на затылке держался мертвой хваткой. Даже этот жалкий акт неповиновения оказался ему не под силу. Он замер, лишь мелкая, неконтролируемая дрожь сотрясала его тело — физиология страха и адреналинового похмелья, бившаяся в клетке поверженного зверя. Бертран стоял рядом. Его дыхание было ровным, спокойным, как у человека, закончившего неприятную, но необходимую работу. Он провел длинными пальцами по своим волосам, смахнув невидимую пыль или, возможно, остатки ярости. Глубокий, размеренный выдох разорвал гнетущую тишину. Его янтарные глаза, холодные и оценивающие, скользнули по сжавшейся фигуре на кровати, по пятну крови на простыне, по ремню, впивающемуся в сведенные за спиной запястья. Затем он повернулся к подносу. Фарфоровая чашка все еще источала тонкий пар, аромат трав и меда казался теперь ядовитым призраком заботы. Бертран взял чашку, поднес к губам. Глоток чая был долгим, нарочито неспешным, демонстрацией полного контроля, абсолютного спокойствия после бури, которую он сам и вызвал. Звук глотания был громким в тишине. Он поставил чашку обратно на серебряный поднос с едва слышным звяканьем, слишком громким для Адама, чьи нервы были обнажены до предела. Теперь взгляд Бертрана устремился на него снова, но не с яростью, а со странной, леденящей душу задумчивостью. — Адам… — его голос был тихим, низким, почти ласковым, но в этой тишине он звучал громче крика. — Адам… — он повторил имя, как будто пробуя его на вкус, растягивая слоги. — Зачем ты делаешь мне больно? — вопрос повис в воздухе, абсурдный и чудовищный в своей искренней, на вид, интонации. — Зачем так яростно сопротивляешься? — он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь туман боли и страха, окутывавший сознание Адама. — Я ведь только хочу помочь. Оградить тебя от глупостей. Направить. Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Только прерывистое, хриплое дыхание сквозь кляп и бесконечная дрожь. Бертран не ожидал ответа. Он лишь вздохнул, театрально, с оттенком глубокой печали, и допил чай до дна. Поставил пустую чашку с последним, окончательным звяком. Затем он повернулся к стулу, стоявшему у стены. Его движения обрели целеустремленную медлительность. Он начал раздеваться. Это не было порывом страсти или похотью. Это был ритуал. Демонстрация абсолютной власти над пространством и телом другого. Каждое движение было выверенным, плавным, почти эстетичным. Пальцы расстегнули пуговицы на изысканной рубашке из тончайшей ткани. Он снял ее, аккуратно встряхнул, разгладил невидимые складки и повесил на спинку стула. Затем жилет. Каждый жест сопровождался его ровным, задумчивым голосом, звучавшим так, будто он размышлял о сорте винограда или погоде за окном, а не о связанном, избитом человеке, лежащем на его кровати. — Ты мог бы быть кем-то, Адам, — начал он, снимая туфли и ставя их аккуратным рядом. — Талант у тебя есть. Редкий дар чувствовать растения… Жизнь. — он расстегнул брюки, снял их, сложил по швам, положил поверх жилета. — Благодаря мне… благодаря моей протекции, моим связям… ты мог бы взлететь очень высоко. Стать именитым садовником. Уважаемым человеком… — его голос был мягок, убедителен, как змеиный шепот. — Тебе нужен лишь… правильный покровитель. Наставник. Кто откроет двери, убережет от ошибок, — он стоял теперь в носках и нижнем белье, его фигура в полумраке комнаты казалась высеченной из мрамора — мощной, неумолимой. — Все, что от тебя требуется… — он снял носки, положил их сверху, — это принять предлагаемое тепло. Проявить… уважение. — он сделал ударение на слове, и в нем прозвучала железная требовательность. — И не отталкивать протянутую руку. Не кусать ее, — последняя фраза прозвучала тише, но острее. Он замер на мгновение, его пальцы зацепились за резинку последнего барьера. Взгляд его скользнул вниз, к явной выпуклости, скрытой тканью. Затем он снял и их. Медленно. Не скрывая. И бросил легким движением на аккуратно сложенную гору одежды. Его тело предстало во всей своей холодной, скульптурной наготе. Мускулатура, отточенная годами, не для грубой силы, а для изящной, смертоносной эффективности. И его член. Полностью возбужденный, напряженный до каменной твердости, темно-багровый, с отчетливо пульсирующей веной. Он стоял, позволяя Адаму видеть, позволяя ужасу и отвращению цвести на его залитом слезами и кровью лице даже сквозь полубессознательное состояние. Это был элемент ритуала — демонстрация того, что даже в своем самом интимном, животном проявлении, он контролирует ситуацию. Без спешки Бертран подошел к кровати. Не сбоку, где лежали скованные руки, а к изголовью. Туда, где было лицо Адама, прижатое к матрасу в жалкой попытке спрятаться. Он остановился так близко, что Адам почувствовал тепло, исходящее от его голого тела, смешанное с запахом дорогого мыла, кедра и чего-то глубоко, нечеловечески мужского и опасного. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, буравил Адама, заставляя его съеживаться еще сильнее. Затем Бертран поднял руку. Не для удара. Его пальцы обхватили основание своего члена с знакомой, почти небрежной уверенностью. Начали медленно двигаться вверх, вниз. Плавные, мерные движения. Кожа натягивалась, головка лоснилась в тусклом свете. Звук был почти неслышным — лишь легкое скольжение кожи, но для Адама он грохотал, как поезд в замкнутом пространстве. Это было представление. Пытка созерцанием собственного бессилия перед его похотью. — Mon beau garçon… — прошептал Бертран, его голос стал густым, как патока, сладким и липким. — Si chaud… si tendu… — его пальцы продолжали свою размеренную работу. — Успокойся… не дрожи так… Он наклонился чуть ниже. Его свободная рука впилась в волосы Адама на затылке — не больно, но недвусмысленно властно. Он приподнял его голову, заставил оторвать лицо от матраса, развернуть его. Адам зажмурился, сжал веки изо всех сил, пытаясь создать последний барьер между собой и кошмаром. Его тело напряглось в тщетной попытке сопротивления, но силы были на исходе, а ремень на запястьях напоминал о плене. — Non, non… — пробормотал Бертран, и его рука, держащая член, опустилась. — Regarde. Regarde ce que tu provoques. Теплая, упругая плоть коснулась щеки Адама. Сначала легко, почти нежно. Провел ею по мокрой от слез коже, смешав влагу с его собственной смазкой. Потом сильнее. Бертран начал тереться о его лицо, метя его, как зверь метит территорию. Головка члена скользила по скуле, по виску, размазывая запекшуюся кровь, смешивая ее со слезами и потом. Каждое движение было медленным, продуманным, оскверняющим. Его дыхание стало чуть глубже, но все так же контролируемым. Он наслаждался ощущением, властью, унижением. — Si doux… ton visage… — бормотал он, продолжая ритмичные толчки бедрами, втирая себя в кожу Адама. — Tu sens la peur… et le sang… un parfum enivrant… — его голос опустился до низкого, похотливого ворчания. — J’ai envie de te salir davantage… de te remplir… Он опустился ниже, балансируя с хищной грацией. Головка члена, липкая и горячая, нажала на шелковый комок кляпа, пересохшие, потрескавшиеся губы Адама. Он провел ею по контуру губ, надавливая, пытаясь проникнуть сквозь ткань, имитируя поцелуй или нечто гораздо более грязное. Адам издал глухой, захлебывающийся стон, пытаясь отдернуть голову, но рука в его волосах держала крепко. — Ouvre… — прошептал Бертран, его голос был густым от желания. — Ouvre pour moi… Он внезапно отпустил его волосы и схватил концы шелкового кляпа на затылке. Резким движением развязал узел. Еще одно движение — и ком мокрой, пропитанной слюной и кровью ткани был выдернут изо рта Адама. Тот закашлялся, захрипел, судорожно глотая воздух, который обжигал горло. Слюна стекала по его подбородку. — Перестань… — вырвалось у Адама хриплым, сдавленным шепотом, больше похожим на стон. Голос был чужим, разбитым. — Пожалуйста… перестань… Бертран не отстранился. Наоборот. Он тут же вернул свой член к его лицу, продолжая тереться о щеку, о подбородок, о губы, теперь уже напрямую, без барьера. Тепло, влажность, незнакомый, чуждый запах мужского возбуждения обрушились на Адама. — Нет, нет, — прошептал Бертран уже на английском, его голос был обволакивающим, как сироп, и острым, как бритва. Он слегка приподнял бедра, проводя чувствительной головкой прямо по губам Адама, оставляя липкую дорожку. — Я только начал. Только начал показывать тебе… твое место. — его пальцы снова обхватили себя у основания, начали медленную, демонстративную стимуляцию прямо перед глазами жертвы. — Будь послушным, — приказал он, и в его тоне не было места для возражений. — Открой ротик. Прими то, что тебе дают. Адам сжал губы в тонкую белую линию. Отвернул голову, уткнувшись лицом в простыню, в отчаянной, последней попытке отказа. Это был жест полного поражения, а не сопротивления. Мгновение тишины. Натянутой, как струна перед разрывом. Затем — резкий, хлесткий звук. Пощечина обрушилась на противоположную щеку Адама с сокрушительной силой. Голова дернулась, в ушах снова зазвенело, свежая волна боли смешалась с гуляющей в черепе. Он ахнул — короткий, перехваченный звук шока и боли. Прежде чем он смог опомниться, железные пальцы впились ему в подбородок. Бертран грубо вывернул его лицо к себе, сжал челюсти с такой силой, что Адам почувствовал, как кости вот-вот треснут. Боль заставила слезы брызнуть из глаз. Он был полностью открыт, беззащитен. Лицо Бертрана, с его леденящей, абсолютной серьезностью, было в сантиметрах от его. — Открывай, — повторил Бертран. Его голос не повысился. Он оставался спокойным, почти монотонным, но каждый слог был наполнен непреложной угрозой. Янтарные глаза, лишенные теперь всякой игры, всякой притворной нежности, горели холодным пламенем абсолютной власти. — Открывай рот. Сейчас же. Или следующий удар будет не по щеке. Его пальцы сжали челюсти Адама сильнее, вынуждая, ломая последние остатки сопротивления физической болью и невыразимым ужасом перед тем, что последует за отказом. Взгляд Бертрана не отрывался от его, буравя, парализуя. Воздух в каменной коробке сгустился, стал вязким, как кровь. Унижение достигло своей кульминации. Сейчас не было места иллюзиям, стыду за прошлое удовольствие или тлеющему угольку возбуждения. Был только первородный страх, боль и неотвратимость того, что его тело, его самые интимные границы, будут окончательно и бесповоротно нарушены. Рот, под неумолимым давлением железных пальцев, начал предательски приоткрываться. Тишина комнаты сгустилась, как запекшаяся кровь на виске. Воздух висел тяжелым, влажным саваном, пропитанным запахом страха, дорогого кедрового геля и чем-то новым, острым, животным — его возбуждением. Адам лежал на спине, скованный ремнем, словно жертвенное животное, приколотое к алтарю. Голова гудела адской симфонией боли, каждый удар пульса отдавался огненным взрывом в висках, сливаясь с глухим стуком сердца о ребра. Беспомощность была тотальной, сминающей. Сопротивление? Бессмысленный жест сломанной тростинки против урагана. Он чувствовал железную хватку на своем подбородке, неумолимую силу, ломающую последний бастион воли. Боль от сжатых челюстей была острой, реальной, якорящей в этом кошмаре. И его рот… предательски приоткрылся. Нижняя губа бешено дрожала, выдавая внутренний ужас, стыд, полную капитуляцию. Не по приказу. По принуждению боли и невысказанной, леденящей душу угрозы в глазах того, кто стоял над ним. На лице Бертрана расцвела улыбка. Не теплая. Не ласковая. Удовлетворенно-хищная. Как у коллекционера, наконец-то втиснувшего в витрину редкий, сопротивлявшийся экспонат. Его янтарные глаза сверкнули ледяным торжеством. — Voilà… — прошептал он. — C’est bien, mon trésor. Он не спешил. Наслаждался моментом. Его пальцы все еще сжимали подбородок Адама, но давление чуть ослабло, превратившись в демонстративное владение. Затем, с змеиной грацией, он приподнялся на коленях, балансируя над распростертым телом. Одна его нога закинулась через торс Адама, как седло. Он осел чуть выше, и тогда Адам почувствовал новое, ошеломляюще интимное прикосновение. Теплая, шершавая кожа мошонки Бертрана коснулась его дрожащих, пересохших губ. Прижалась. Бертран провел ею по линии губ, медленно, чувственно, ощупывая, метя. Это было глумление, доведенное до извращенной нежности. Волосы, жесткие и темные, царапали чувствительную кожу над верхней губой Адама, смешиваясь с его потом, слезами, кровью. Запах, чистый и чуждый раньше, теперь стал подавляюще мужским, доминирующим, оскверняющим. Адам зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули искры. Стыд накрыл его горячей волной, сжигая изнутри. Тело напряглось в последнем, рефлекторном порыве отпрянуть, но ремень впивался в запястья, а вес Бертрана, нависающий над ним, был неодолим. Он замер, затаив дыхание. Сопротивляться было бессмысленно. Оставалось только терпеть. Выживать. Мир сузился до отвратительных тактильных ощущений: шершавость кожи, тепло, липкость, неумолимое давление. Бертран издал тихое, похотливое урчание, словно кот, мнущий добычу. Его рука, свободная от поддержки тела, опустилась. Пальцы обхватили основание своего члена, уже блестящего от смазки и слюны, оставшейся после протирания о лицо. Он направил его, как орудие. Гладкая, пурпурно-красная головка, горячая и пульсирующая, коснулась уголка рта Адама. Потом поползла по линии сжатых, но предательски приоткрытых губ. Вверх, вниз. Давя, скользя, требуя входа. — Si douces… — пробормотал Бертран, наблюдая, как головка члена елозит по дрожащей плоти. — Comme des pétales froissés… Адам не видел его лица, но слышал удовлетворение в голосе. Наслаждение от его унижения. От его полной покорности. Эта покорность была его последним, жалким щитом. Он сильнее зажмурился, пытаясь уйти в темноту за веками, отключиться. Но тело не лгало. Губы, под настойчивым давлением горячей, живой плоти, раздвинулись чуть шире. Не добровольно. Подчиняясь грубой физиологии навязываемого контакта. Рот приоткрылся достаточно, чтобы обнажить влажную темноту внутри, смутный блеск зубов. — Ah, oui… — выдохнул Бертран с искренним, почти нежным одобрением. — Très bien. Très obéissant. — его похвала, звучащая на родном, непонятном Адаму языке, была слаще яда, острее лезвия. Она закрепляла его положение. Покорного объекта. Инструмента для чужого удовольствия. Он не стал медлить дальше. Надавил бедрами чуть вперед. Головка члена, скользкая и упругая, уперлась в зубы, а затем, под легким, но неумолимым нажимом, проскользнула между ними, войдя в влажную, сопротивляющуюся темноту рта Адама. Адам вздрогнул всем телом. Инородное тело. Горячее. Живое. Чужое. Наполняющее. Вкус — солоноватый, металлический, совершенно чуждый, неприемлемый — хлынул на язык. Рефлекс рвоты сжал горло, но он подавил его, задохнувшись. Глаза под веками бешено забегали. Отвращение и паника вспыхнули ярким пламенем. Бертран не вошел глубоко. Только головка покоилась во рту, опираясь на язык. Он замер, наслаждаясь первым моментом вторжения. Его пальцы все еще держали основание члена, контролируя. Он вытащил его почти полностью, чувствуя, как шершавая поверхность языка Адама скользит под чувствительной головкой. Острота зубов, едва не касающихся кожи, добавляла особых ощущений. Затем снова вошел, чуть глубже на этот раз, снова почувствовав сопротивляющуюся плоть, влажное тепло, дрожь внутри. — Ммм… — низкое, глубокое урчание вырвалось из его груди. Звук чистого, животного удовольствия. — Ta langue… si chaude… si timide… — он повторил движение: медленное извлечение, ощущая, как рот Адама неохотно отпускает его, затем такой же медленный, влажный вход. Каждый раз чуть дальше. Изучая реакцию. Наслаждаясь беспомощностью, вынужденным принятием. — Et tes dents… des petites perles acérées… — его голос был хриплым от наслаждения, каждое слово падало, как капля расплавленного свинца на душу Адама. — J’adore sentir leur menace… si proche… Бертрану это нравилось. Бесконечно. Не только физическое ощущение, хотя оно было интенсивным, первобытно-приятным. Но и власть. Абсолютная власть над другим человеком. Над его телом. Над его достоинством. Над его самыми интимными границами. Видеть, как этот дерзкий, сопротивлявшийся американец лежит связанный, с его членом во рту, вынужденный терпеть, принимать, бороться с рвотным рефлексом… Это было опьяняюще. Вкус победы, смешанный с вкусом его страха на его собственном органе. Он установил ритм. Неторопливый, властный. Вход. Пауза, чтобы почувствовать сокращения горла, дрожь губ вокруг себя. Извлечение, почти до кончика. И снова вход. Каждый толчок бедер был выверенным, контролируемым, унизительным. Он не торопился достигнуть кульминации. Сама процедура подчинения была его истинным наслаждением. Его взгляд не отрывался от лица Адама: от сжатых век, от слез, снова пробивающихся сквозь ресницы и стекающих по вискам, от дрожащих ноздрей, от бледных, растянутых вокруг его члена губ. Картина совершенного поражения. Его шедевр. Адам лежал, парализованный ужасом и отвращением. Каждое движение, каждый толчок заставлял его давиться, бороться с тошнотой. Слюна, смешанная с чужим вкусом, обильно стекала из уголков рта. Он пытался отстранить язык, но тот невольно касался скользкой, отвратительной плоти, вторгшейся в его пространство. Острота зубов — единственное, что у него оставалось. Мысль о том, чтобы сжать челюсти, укусить, мелькнула, как ослепительная, безумная вспышка. Но тут же была подавлена животным страхом перед возмездием, перед тем, что последует за этим. Перед тем, что Бертран сломает ему челюсть. Или сделает что-то гораздо худшее. Он был в его власти. Полностью. Оставалось только ждать конца. Ждать, пока этот кошмар насытится. Его сознание начало отключаться, уходить в туман боли и стыда, оставляя тело наедине с унизительной процедурой. Дыхание стало прерывистым, хриплым сквозь нос. Слезы текли беззвучным потоком. Он был пустым сосудом, наполняемым чужим насилием и похотью. И в самой глубине этого сосуда, под грудой отвращения и страха, тлел крошечный, постыдный уголек чего-то иного — признание абсолютной силы, гипнотического ужаса, исходящего от его мучителя. Признание, которое делало его падение еще более полным, а стыд — невыносимым. Глубокий стон, вырвался из груди Бертрана. Звук был животным, сырым, наполненным накопившимся напряжением и звериным удовлетворением. Он не кончил. Еще нет. Но момент был близок, слишком близок, и влажная, сжимающая темнота рта Адама, его вынужденная покорность, довели Бертрана до края. Он резко выдернул свой член, оставив рот Адама пустым, слюнявым, отвратительно липким. Слизь тянулась серебристой нитью между его головкой и перекошенными, дрожащими губами жертвы. Мгновенная перемена позиции. Бертран не просто слез. Он обрушился вперед. Словно черная туча, застилающая последний свет. Его мощное, голое тело накрыло дрожащее тело Адама целиком, пригвоздив его к матрасу всем весом. Грудь к груди. Живот к животу. Бедро к бедру. Давление было сокрушающим, физически стирающим пространство между ними. Воздух вырвался из легких Адама хриплым, захлебывающимся всхлипом под этой тяжестью. Он почувствовал горячую, гладкую кожу Бертрана на своей груди, мышцы пресса, вдавливающиеся в его, упругость сосков, прижатых к его собственной грудине. И самое ужасное — горячую, твердую, пульсирующую плоть, прижавшуюся к его мягкому, безжизненному члену и мошонке. Прямой контакт. Кожа к коже. Бертран замер на мгновение, ощущая этот тотальный контакт. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало губы и щеку Адама. Затем он издал короткий, разочарованный звук — нечто среднее между вздохом и фырканьем, вибрирующим прямо в кожу Адама. — Froid… — прошептал он, его голос был хриплым от неудовлетворенного желания, губы скользнули по скуле Адама. — Comme un petit poisson mort sous la glace… — он слегка приподнял таз, а затем опустил его, протерся своим налитым кровью, пылающим жаром членом о вялую, прохладную плоть Адама в паху. Контраст был вопиющим, унизительным до глубины души. Его неумолимая твердость против полной апатии Адама. Тепло против холода. Жизнь против капитуляции. — Tu refuses même ce petit plaisir? — продолжил он шепотом, уже опасным, с ноткой ледяной досады под липкой сладостью. Его рука, вольная и цепкая, скользнула по плечу Адама, впилась в его волосы у виска, не причиняя острой боли, но властно фиксируя голову, не давая отвернуться. Другая рука поднялась к его лицу. Пальцы коснулись мокрой от слез и запекшейся крови кожи скулы. Они провели по мокрым дорожкам, размазали кровь по щеке, собрали слезы на кончиках, словно ловили драгоценную росу. Жест был парадоксально нежным, как у любовника, вытирающего печаль, но исполненным глумливой собственничности, подчеркивающим его право трогать, пачкать, «утешать». — Mon beau garçon obéissant… — шептал он, его губы скользили по коже Адама к уголку рта, горячее дыхание обжигало. — Si doux maintenant sous moi… si parfaitement brisé… — его пальцы коснулись дрожащих губ Адама, прижали их, почувствовали их соленость, кровавый привкус, отвращение. — Si magnifique dans ta reddition totale… Затем он опустил голову. Цель была ясна. Его губы нашли губы Адама. Не жестко. Не как яростный захват. Сдержанно. Почти целомудренно по сравнению с предыдущим актом. Но от этого не менее отвратительно в контексте насилия и полного подавления. Его губы были сухими, горячими. Он прижался к нижней губе Адама, затянул ее в свой рот, посасывая с медленной, исследующей нежностью, словно пробуя редкий, хрупкий плод. Вкус крови и слез смешивались на его языке, казалось, доставляя ему извращенное удовольствие. Адам застыл. Отвращение и бессилие сковывали сильнее ремня. Он не отвечал на поцелуй. Его губы оставались холодными, деревянными под этим кощунственным прикосновением. Его разум кричал. Но тело… Тело предало его окончательно. От трения — от того, как горячий, твердый, неумолимый член Бертрана настойчиво терся о его мягкую плоть в паху, о внутреннюю поверхность бедер, о основание его собственного члена; от этого омерзительного, властного поцелуя; от всей сокрушающей тяжести тела на нем; от коктейля унижения, боли, страха и абсолютной власти, парализующей волю — в его паху началось предательское движение. Кровь, вопреки всем приказам разума, всем крикам души, устремилась туда. Его вялый член начал наливаться, уплотняться, медленно, но неуклонно подниматься, набухая под постоянным давлением и трением члена Бертрана. Физиологическое восстание плоти против духа. Нежеланное, постыдное возбуждение. Предательство в самом сердце его существа. Бертран почувствовал это мгновенно. Через кожу, через непосредственный, давящий контакт. Его поцелуй оборвался. Он отстранился на дюйм, его янтарные глаза, пылающие в полумраке так близко, что Адам видел в них свое искаженное отражение, устремились в его глаза. И на губах Бертрана расцвела триумфальная, хищная улыбка, шире и осознаннее прежней. Он приблизил свои губы к губам Адама снова, так близко, что их дыхание смешалось — горячее, мятное дыхание победителя и прерывистый, хриплый, отчаянный выдох побежденного. — Oui… — прошептал Бертран прямо в его приоткрытый от шока рот, его голос был обжигающе-горячим, густым от безраздельного торжества, как темный мед. — Mon bon garçon… — он снова провел кончиком языка по окровавленной, разбитой нижней губе Адама, почувствовав ее дрожь. — Voilà… c’est bien… — он чуть сильнее, демонстративно прижался тазом, почувствовав, как под ним упругая, наполняющаяся кровью плоть Адама отвечает на его натиск, как она прижимается к его собственному члену, обретая форму и твердость. — Très bien… — его шепот стал сладострастным, вибрирующим гимном победе над волей, над отвращением, над самой природой сопротивления. — Très bon garçon… Он доказал, что может выжать ответ плоти даже из глубин отчаяния и ненависти. И это возбуждение, это физиологическое предательство тела Адама перед его собственным разумом, было для Бертрана слаще, острее, значимее любой физической разрядки. Это был абсолютный триумф его власти, квинтэссенция унижения. Последняя крепость пала. Тяжесть Бертрана исчезла с груди, оставив ледяную пустоту и липкий след на коже. Воздух рванулся в легкие Адама, но не принес облегчения — только новый спазм страха. Прежде чем сознание успело осмыслить угрозу, железные руки впились под колени, вырвав ноги из безвольной позы. Колени согнулись, бедра раздвинулись. Абсолютная уязвимость. Таз приподнялся, обнажая сокрытое. — Нет… — хриплый шепот сорвался с пересохших губ Адама. — Бертран… остановись… прошу… — слова повисли в спертом воздухе, бессильные и жалкие. Бертран лишь оскалился. Хищный оскал, обнажающий острые клыки торжества. Янтарные глаза сверкнули первобытным огнем, уставившись в точку между приподнятых ягодиц. Медленно, намеренно, он провел языком по нижней губе — жест непристойного обещания. Резкое движение. Бертран вздернул таз Адама выше, подминая колени под грудь. Острая боль пронзила онемевшие, скрученные за спиной руки. Ремень впился в запястья. Пресс судорожно напрягся, пытаясь сопротивляться позору раскрытия. Адам вскрикнул — звук боли и глубочайшего стыда. — Comme un fruit mûr… — прошептал Бертран, голос густой от похоти. Его пальцы впились в подколенные сгибы, в нежную кожу внутренней поверхности бедер. С театральной медлительностью он раздвинул колени Адама шире, обнажая взгляду, а затем и себе, сокровенное. Взгляд пожрал смятенную плоть, сфинктер, сжатый в тугой бутон страха. Адам замер. Взгляд впечатался в потолок — в трещины штукатурки, в пыльную паутину у люстры. Куда угодно, только не вниз. Не на него. Но ощущения прорывали барьер: горячее дыхание там, где дышать не должно. Влажность. Приближение. И — прикосновение. Кончик языка. Горячий. Влажный. Чужой. Коснулся упругого мышечного кольца с кощунственной нежностью. Адам вздрогнул всем телом. Отвращение подкатило к горлу. — Нет… — беззвучный стон, лишь дрожь губ. Бертран игнорировал. Его язык ожил. Плавные круги, будто вычерчивая пентаграмму на святыне. Облизывал напряженную плоть, ощупывал ее дрожь. Нажим усилился. Язык упёрся в центр кольца. Не лизал — давил. Твердо. Настойчиво. Пытаясь проломить сопротивление, ворваться во внутреннюю тесноту. Вторжение. Медленное. Методичное. Извращенно-нежное. Адам сжал веки. Стыд пылал на щеках. Возбуждение — постыдное, неукротимое — пульсировало в налитом члене, предательски отвечая на каждый виток омерзительного языка. Отвращение и желание сплелись в тугой узел внизу живота. Он чувствовал влажность — не только от языка Бертрана, но и свою, предательскую, там, где тело готовилось принять вторжение. Губы зашевелились. Сначала беззвучно. Потом тихий, сбивчивый шепот прорвал тишину, смешавшись с хриплым дыханием мучителя и влажными звуками кощунства: — Господи Всемогущий… Отче наш… сущий на Небесах… Молитва детства. Заклинание против тьмы. Щит против осквернения. Он цеплялся за знакомые слова, как за спасительную соломину. Упирался взглядом в потолок, пытаясь увидеть небеса, святость — всё, что было противоположно горячему влажному кощунству у него между ног. — Огради меня стеной огненной от тварей, что рыщут во тьме… От шепота в стенах, от тени в углу… Во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Каждое слово — камень, брошенный в пучину стыда. «Аминь» — отчаянная мольба о чистоте. Но тело не слушалось. Язык Бертрана работал искусно — теперь он не просто давил, а вибрировал, проникал чуть глубже с каждым кругом, расслабляя мышцы против их воли. Тепло растекалось там, где должно было быть ледяное отторжение. Предательское возбуждение росло. Бертран услышал шепот. Его движения замедлились. Он приподнял голову. Взгляд, тяжелый и насмешливый, скользнул по напряженному животу Адама, по лицу, искаженному экстазом молитвы и агонией стыда. На губах расцвела хищная улыбка. Молитва не разозлила. Восхитила. Это была последняя крепость духа, и он видел, как ее стены рушатся под натиском плоти. — Ты молишься, mon ange? — прошептал он, горячее дыхание опалило внутреннюю поверхность бедра Адама. — Ради прощения? — его язык ласково коснулся расслабляющегося кольца. — Prie plus fort… — широким плоским движением он провел по всей дрожащей области, заставив Адама вздрогнуть и замолчать. — Ton Dieu t’entendra mieux… И он углубился с новым рвением. Язык стал еще настойчивее, еще проникающее, наслаждаясь контрастом: святые слова на дрожащих губах — и греховная реакция тела, которое он так мастерски развращал. Высший пир власти. Абсолютное падение. Абсолютная победа. Игра взлетела к самим небесам, и Бертрану не было равных в этом падении. Резко, как будто наскучила игра, Бертран отпустил колени Адама. Его ноги, лишенные опоры, обвисли, но тут же были перехвачены сильными руками. Бертран закинул икры Адама себе на талию, приподняв его таз еще выше, фиксируя его в позе абсолютной доступности. Адам застонал глухо — боль в скрученных руках усилилась, пресс напрягся до дрожи. Он был распят на алтаре чужой похоти. Бертран выпрямился на коленях между его бедер. Его взгляд, тяжелый и влажный от желания, скользнул от лица Адама, залитого слезами и запекшейся кровью, вниз, к месту предстоящего осквернения. Его рука опустилась, пальцы обхватили основание своего члена, напряженного до багрового лоска, пульсирующего в такт бешеному сердцебиению. Он направил его, приставил широкую, влажную от возбуждения головку к напряженному, влажному от его же языка анальному кольцу Адама. — Non… pas encore… — прошептал он хрипло, больше себе, чем Адаму. Он не вошел. Вместо этого он надавил. Сильно. Упруго. Головка врезалась в мышечное сопротивление, деформируя его, но не проламывая. Адам взвыл сквозь стиснутые зубы — смесь боли, унижения и дикого, неконтролируемого страха перед тем, что вот-вот случится. Бертран отступил на сантиметр, сняв давление. Затем снова надавил, с той же сокрушительной силой, заставляя мышцы Адама беспомощно поддаваться, растягиваться под натиском. И снова отступил. Это была пытка ожиданием, изощренная игра на грани проникновения, продлевающая агонию, заставляющая тело предательски готовиться, выделять смазку, которую он так старательно вырабатывал своим языком. Одновременно другая рука Бертрана опустилась. Его пальцы, ловкие и холодные, обхватили набухший, предательски возбужденный член Адама. Начали стимулировать. Твердо. Ритмично. Снизу вверх, большим пальцем проводя по чувствительной головке, уже влажной от нежеланного возбуждения. Контраст был невыносим: боль и угроза сзади, неконтролируемое, постыдное удовольствие спереди. Адам закрыл глаза. Плотно. Мир погрузился в темноту. Сдался. Не физически — тело все еще дрожало, пресс судорожно напрягался при каждом новом натиске сзади — но духовно. Воля к сопротивлению, и без того надломленная, рассыпалась в прах. Он терпел. Дышал тяжело, прерывисто, как загнанный зверь. Каждое движение руки Бертрана на его члене вырывало тихий, сдавленный стон, смешанный с хрипом. Стыд был всепоглощающим, но тело, преданное гормонами и нервным истощением, отвечало. Бертран замер в точке максимального напряжения, его головка, вдавливаясь в защитный мышечный барьер Адама, но не пробивая его. Напряжение вибрировало в каждом мускуле его тела, в каждом прерывистом вдохе. Его голос, хриплый, срывающийся на низких нотах похоти, зашептал на французском, слова лились как горячий деготь по оголенным нервам Адама: — Si serré… si chaud… — пальцы его руки, сжимавшей член Адама, усилили хватку, заставив того вздрогнуть и тихо застонать. — Comme un bouton de rose trop tendre… — его язык влажно провел по собственной нижней губе, взгляд пожирал искаженное от смеси боли и стыда лицо Адама. — J’ai envie de l’éclore… de sentir tes pétales se déchirer sous moi… — он снова надавил бедрами, глубже, безжалостнее, заставляя Адама выгнуться в немой агонии. — Mais la patience… la patience est la clé du plaisir suprême… — его пальцы закрутились вокруг головки члена Адама, выжимая еще один сдавленный стон. Затем, резко, как удар хлыста, он изменил позицию. Приподнялся, оторвав свой взбешенный член от влажного входа, оставив его пустым, дрожащим от холода и нереализованной угрозы. Воздух со свистом ворвался в легкие Адама. Но передышки не было. Вместо этого — новое осквернение. Горячая, липкая плоть Бертрана прижалась к его собственному набухшему члену. Полный контакт. Кожа к коже, липкая от пота и предсемени. Головка к головке, чувствительные узлы, пульсирующие в унисон безумию. Мошонка к мошонке, жесткие волосы, смешивающиеся, тепло тел, сливающееся в один позорный поток. Бертран издал низкое, глубокое урчание удовлетворения, почти животное. Он начал тереться. Сначала медленно. Изучающе. Его бедра задвигались с гипнотической плавностью, ощущая каждую прожилку, каждую пульсацию на члене Адама, каждую микроскопическую реакцию дрожащей плоти под ним. Его взгляд не отрывался от лица жертвы, ловя каждую гримасу, каждый миг стыда. — Ты чувствуешь это? — прошептал он, его дыхание горячим шквалом на губах Адама. — La chaleur… le frottement… — он увеличил темп, движение бедер стало шире, увереннее. Его рука на члене Адама ускорилась, синхронизируясь с толчками его таза. — Mais qui vaincra, mon doux guerrier? — его голос сорвался на хрип, напряжение в нем нарастало, как грозовая туча. — Желание… или стыд? Трение стало яростным. Бешеным. Бертран вжался в Адама всем весом, его бедра задвигались в неистовом, древнем ритме, словно исполняя какой-то первобытный, звериный танец обладания. Кожа горела, электрические разряды удовольствия-боли пронзали Адама насквозь, смешиваясь с леденящим ужасом и всепоглощающим стыдом. — Смотри на меня! — он вдавил лоб в лоб Адама, заставляя встретить его пылающий взгляд. — Смотри, как ты горишь! Смотри, кто заставляет тебя гореть! Regarde! Lâche tout! — его рука сжала как тиски. — Кончай! Pour moi! Maintenant! Viens! Viens avec moi dans le feu! Его тело затряслось в предвкушении развязки, требование было последним приказом, финальным актом подчинения, которого он так жаждал. И Адам, сломленный, потерянный, не мог не подчиниться. Он добивался этого. Требовал. Оргазм Адама должен был стать его последней победой, окончательной капитуляцией не только тела, но и духа. Его движения стали почти яростными. И тело Адама, измученное, сломленное, переполненное адреналином и постыдным возбуждением, не выдержало. Волна поднялась из глубин, неконтролируемая, разрушительная. Адам взвыл — долгим, пронзительным звуком полного крушения. Его тело затряслось в судорогах наслаждения-стыда-агонии, сперма хлынула горячими потоками между их прижатыми животами, пачкая кожу, простыни. Это стало спусковым крючком для Бертрана. Его собственный стон вырвался — низкий, звериный, победный. Он вжался в Адама всем телом, его бедра замерли в последнем, мощном толчке. Горячая жидкость залила живот Адама, смешавшись с его собственной, липкая, оскверняющая метка. Он простонал прямо в губы Адама, его дыхание было огненным, его губы присосались к пересохшим, окровавленным губам жертвы в пародии на поцелуй, пока последние спазмы сотрясали его тело. Тишина. Тяжелая. Липкая. Пахнущая спермой, потом, кровью и победой. Они лежали, источаемые, искапанные белыми, вязкими потоками. Грудь, животы, бедра Бертрана. Все тело Адама под ним. Картина совершенного падения, полного осквернения. Бертран приподнялся на локтях. Его взгляд, усталый, но удовлетворенный до глубины души, скользнул по покрытому его семенем животу Адама, по его лицу — бледному, пустому, с открытыми, но ничего не видящими глазами. Он вздохнул, и в этом вздохе звучала театральная, преувеличенная досада. — Надеюсь, — произнес он на четком английском, голос слегка хриплый, но уже обретающий привычную холодную гладкость, — что ты мне поможешь с этим беспорядком, mon cher. Надеюсь. Он слез с кровати. Встал рядом, его фигура, мощная и теперь намеренно демонстрирующая следы их соития, возвышалась над поверженным Адамом. Без слов, но с неоспоримым властным жестом, он взял Адама за волосы на затылке — не больно, но твердо, как берут за холку. Потянул. Скованные руки не давали Адаму сопротивляться. Его лицо, вялое, покорное, прижалось к липкому, запачканному спермой животу Бертрана. — Слизывай, — приказал Бертран. Голос был спокойным, ровным, даже ласковым, как если бы он отдавал команду хорошо выдрессированной собаке. — Аккуратно. Тщательно. Ты ведь хороший, чистоплотный мальчик. Адам находился где-то между сознанием и бездной. Шок. Боль. Унижение. Физическое истощение. Его разум отключился, оставив лишь примитивные рефлексы и глубоко въевшееся подчинение. Он открыл рот. Кончик языка коснулся липкой, чуждой кожи. Соленый. Горьковатый. Отвратительный. Он начал слизывать. Механически. Без мысли. Без эмоции. Движения языка были вялыми, робкими, но он выполнял. Это был просто очередной приказ в бесконечной череде приказов этого ада. Слезы текли по его щекам, смешиваясь с чужой спермой на его губах. Бертран гладил его по голове, по волосам. Жест был собственническим, удовлетворенным. — C’est bien… — бормотал он. — Très bon garçon… Si obéissant… Язык Адама продвигался вверх по животу, к груди. Каждое движение давалось с трудом. Каждый сантиметр очищенной кожи был новой ступенью вниз в пропасть самоуничтожения. Когда он дошел до лобка Бертрана, до жестких темных волос, еще липких от выделений, запах стал невыносимым, подавляющим. Тошнота подкатила волной. Темнота сгустилась перед его глазами. Последние нити, удерживающие его в сознании, лопнули. Его тело обмякло, поползло вниз. Но Бертран удержал его. Сильные руки подхватили под мышки, притянули его тело к себе. Лицо Адама утонуло в липкой, уже частично очищенной, но все еще отвратительной коже живота. Бертран прижал его голову к себе, как ребенка к груди. На его губах играла мягкая, почти нежная улыбка. Он наклонился, его губы коснулись макушки безжизненной головы Адама. Шепот был тихим, колыбельным, и от этого — бесконечно чудовищным: — Спи, сладкий. — его пальцы нежно водили по влажным от слез и пота волосам. — Спи, пока можешь. Завтра… завтра будет тяжелый день. Он стоял, держа на руках безвольное тело своей новой игрушки, улыбаясь в полумрак каменной коробки. Игра была далека от завершения. Она только входила в новую, еще более мрачную фазу. А пока… пока он наслаждался тишиной и абсолютностью своей победы. Пахнущей спермой, кровью и слезами.