Rue des Orchidées Noires

                  Рассвет в шато был не золотистым обещанием, а холодной, серой прорехой в ночи. Бертран открыл глаза. Не вздрогнув, не потянувшись сразу. Он лежал неподвижно, как изваяние, впитывая гнетущую тишину своей спальни. Комната была величественной гробницей современной готики: стены из темного полированного камня, впитавшего весь свет, высокий потолок с угрюмыми лепными бордюрами, напоминающими сплетения корней ядовитого плюща. Огромная кровать с черным балдахином из тяжелого шелка казалась островом в море мрака. Мебель — массивная, из черненого дуба с приглушенным блеском металлических инкрустаций — стояла в строгом порядке. Ни безделушек, ни картин. Только на стене напротив кровати висел единственный предмет: огромное, тревожное полотно в темных тонах, изображающее бурю над мертвым лесом. Воздух был стерильно холодным, пахнущим пылью, воском и непрожитой жизнью. Роскошь здесь служила не комфорту, а монументу абсолютного одиночества. Он откинул тяжелое, черное как смоль одеяло. Движение было плавным, лишенным суеты. Встал с кровати абсолютно голый, его тело — скульптура из бледного мрамора и натянутых стальных тросов — резко контрастировало с мраком комнаты. Он потянулся, медленно, кошачьей грацией, заставляя длинные мышцы спины играть под гладкой кожей, широкие плечи округляться, бицепсы напрягаться в четких рельефах. Каждое движение было расчетливым, демонстрацией силы и контроля, даже наедине с собой. Он подошел к огромному, арочному окну, занимавшему почти всю стену. За ним, в предрассветной мгле, угадывались фантасмагорические очертания оранжереи — его стеклянного царства жизни и смерти. Несколько минут он посвятил краткой, интенсивной зарядке. Не суетливой разминке, а ритуалу пробуждения плоти. Глубокие выпады, заставляющие бедра пламенеть, плавные наклоны, растягивающие длинные волокна спины и косые пресса в жесткие ленты, отжимания от холодного каменного подоконника, где каждый подъем трицепса и груди был виден как на анатомическом плакате. Его тело реагировало идеально — послушный, отточенный инструмент. Пресс был не просто кубиками, а бронированной плитой из четко очерченных мускулов, переходящих в глубокую V-линию, уводящую взгляд вниз, к упругим сгибателям бедра. Плечи — широкие, каплевидные дельтовиды плавно переходили в рельефные бицепсы и стальные предплечья. Каждая вена, каждый пучок волокон был доказательством абсолютной власти над собой. Он направился в ванную — просторный, мраморный склеп в черно-белых тонах. Включил душ. Ледяные струи, как иглы, обрушились на него. Он встал под них не моргнув, лишь слегка сжал челюсти. Холод был очищением, наказанием плоти, напоминанием. Намылил руки густым, темным гелем с резким, холодящим ароматом кедра и сосны — запах тайги, вечности и его собственной неизменности. Начал мыться тщательно, механически, как хирург перед операцией. Мыло пенилось на широкой груди, стекало по жесткому прессу, по мускулистым бедрам. И мысли, неумолимо, вернулись к нему. К Адаму. Прямо под этой плитой, в каменной коробке этажом ниже, тот лежал, сломленный, очищенный. После того, как Адам потерял сознание от шока и истощения, Бертрану не потребовалось много времени. Он наслаждался этим процессом — ритуалом ухода за игрушкой. Вынести Адама в предбанник, где уже стоял таз с теплой водой. Мягкой губкой, с почти нежным тщанием, смыть с него следы их близости, крови, слез и позора. Каждое движение губки по бледной коже, каждое касание к синякам (особенно тому, большому, на виске, от удара о стену) — было актом собственничества. Он обработал ушибы и ссадины прохладной, целебной мазью с легким лекарственным запахом — забота палача. Поменял запачканное постельное белье сам, отвергнув молчаливый вопрос в глазах появившегося Годфруа. Он посидел потом на краю кровати, всматриваясь в бледное, безжизненное лицо Адама, в его ровное, слишком глубокое дыхание. Лицо было юным, искалеченным его волей, и от этого — невыразимо притягательным. Потом ушел. Оставил его в тишине. Вода лилась по его телу, смывая пену, но не мысли. Он опустил взгляд. И замер. Его член, обычно такой послушный, такой контролируемый, уже напрягся и налился кровью. Адам. Всего одно имя, один образ — и тело взбунтовалось с силой, которую он давно не испытывал. Никто прежде не вызывал в нем такого неистового, животного влечения, смешанного с жаждой обладания, унижения, полного растворения чужой воли. Рука его сама потянулась вниз. Пальцы обхватили горячую, пульсирующую плоть у основания. Твердо. Уверенно. Он провел ладонью по всей длине, от корня к головке, ощущая каждую прожилку, каждую каплю предсемени. Прикрыл глаза. И увидел его. Адама. Не того, сломленного, что лежит внизу. А того, каким он хотел его видеть сейчас. На коленях на холодном мраморе этой самой душевой. Глаза, поднятые к нему — не со страхом, а с обожанием, с жаждой служить. Послушный песик. Рот, приоткрытый в немом вопросе, в ожидании приказа. И Бертран разрешает. Кивком. Взглядом. И Адам наклоняется, его шершавый, горячий язык скользит сначала по внутренней стороне бедра, потом выше, робко, преданно… Бертран не сдерживал низкого стона, вырвавшегося из глубины груди. Звук потонул в шуме воды. Он полностью погрузился в фантазию. Прижался спиной к ледяному мрамору стены, контраст температур — жар плоти, холод камня — лишь подстегивал. Его рука задвигалась быстрее. Он вспомнил все. Трение их членов друг о друга, животный жар этой близости. Лицо Адама, залитое слезами и запекшейся кровью, искаженное стыдом и презренным наслаждением. Ощущение его шершавого языка во рту, его горячего, сопротивляющегося рта вокруг его члена… — Encore un peu… — прошептал он хрипло, его пальцы сжали член жестче, темп руки стал бешеным, неистовым. Его дыхание сорвалось. Фантазия сменилась: теперь он видел не рот, а другое место. Тугой, неприступный вход, смазанный гелем, его пальцами… Его собственное тело, входящее в эту обжигающую тесноту, разрывающее ее, утопающее в ней… — Il suffit d’attendre… — простонал он, почти моляще, но уже не зная, к кому обращена мольба — к себе или к призраку Адама. Влажный звук трения кожи о кожу, громкий даже под шумом воды, заполнил душевую. Его стоны стали глуше, чаще. Спина выгнулась, прижимаясь к мрамору, таз подался вперед, навстречу бешеному ритму руки. Как же давно… Годы холодного самообладания, годы презрения к слабости других… и вот этот американец, этот дерзкий садовник, взорвал все плотины. Ярость желания, копившаяся годами, готовая смести все на своем пути, требовала выхода. Сомнение мелькнуло, острое, как лезвие: «Смогу ли я сдержаться сегодня? Или я просто сломаю его окончательно?» Оргазм накатил с сокрушительной силой, не как волна, а как обвал. Его тело свела судорога, спина пригвоздилась к ледяному мрамору, голова запрокинулась, рот открылся в немом крике, заглушаемом шумом воды. Семя хлынуло горячими толчками, смешиваясь с ледяными струями, смываясь в слив. Ноги подкосились. Он сполз по мокрой стене вниз, опустившись на кафельный пол душевой кабины. Сидел, обхватив колени, голова опущена, дыхание — частое, рвущееся. Холодная вода лилась на него. Он открыл глаза. Смотрел, как струи бьют по его телу, смывая последние следы наслаждения и слабости. На лице не было удовлетворения. Только глубокое, ледяное понимание. Вода. Холод. Контроль. Они были его щитом. Но щит трещал. Он поднялся. Медленно. Собрав волю в кулак. Выключил воду. Тишина обрушилась, оглушающая. Он вышел, водяные потоки стекали по его мраморной мускулатуре. Вытерся жестким, черным полотенцем — каждое движение было резким, будто стирающим нечто постыдное. Вряд ли он сдержится сегодня. Адам разбудил в нем не желание. Демона. И этот демон требовал своей полной, окончательной платы. Ждать больше не было сил. Он посмотрел в сторону пола — туда, где под камнем спал его пленник. Взгляд был голодным. Предвкушающим.                   Шесть утра. Последний удар старинных напольных часов в холле растворился в каменной тишине коридоров шато. Бертран стоял перед трюмо. Отражение в темном зеркале было безупречным. Он облачался в доспехи дня с ритуальной точностью: угольные брюки, шелковистая черная рубашка, атласный жилет с едва уловимым шитьем, носки, платиновые часы, галстук цвета застывшей крови. Каждый предмет — демонстрация богатства и отстраненности. Он сам отнесет завтрак Адаму. Этот жест «заботы» был очередным ходом в их игре. Он вышел в коридор. Шато просыпался. Где-то скрипнула дверь, пробежали шаги служанки, донесся стук с кухни. Встречные — горничная, рабочий — замирали, прижимались к стенам, бормотали: «Bonjour, Monsieur!». Бертран проходил мимо, не замедляя шага, не поворачивая головы. Его холод был ощутимее утреннего сквозняка. Он был олицетворением этого мрачного величия, бездушным идолом в лабиринте роскоши. Ароматы кофе, топленого масла и хрустящего хлеба усилились у кухни. В огромном, жарком помещении, среди металлического блеска посуды и ярких пятен овощей, стоял Годфруа, инспектируя трюфели. Уловив движение, он мгновенно повернулся, складываясь в безукоризненном поклоне. — Bonjour, Monsieur le Comte de Lengeven, — голос мажордома был ровным, почтительным. Бертран остановился, его янтарные глаза скользнули по Годфруа. — Préparez-moi un plateau pour le petit déjeuner continental, — приказал он холодно. — Croissants chauds, confiture de framboise noire, beurre demi-sel. Une orange pressée. Rien de plus. Годфруа кивнул. Одно движение — повара засуетились. Бертран направился к небольшому столику у стены. Годфруа появился раньше, чем граф сел, поставив перед ним чашку черного кофе и пачку писем. — Le courrier du matin, Monsieur le Comte. Une lettre de Mademoiselle Claudie Jamier. Puis une invitation pour l'anniversaire de Monsieur Lafaille. Une missive de… Бертран поднял руку. Жест окончательный. Годфруа замолк. — Jetez tout. Sauf celle de Mademoiselle Jamier. Je la lirai plus tard. Годфруа взял письма. Поклонился. Его остановил тихий голос Бертрана. Граф не поворачивал головы, слова тише шороха, но весомее свинца: — Envoyez nos gens à la serre dès aujourd'hui. — взгляд Бертрана встретился с осторожным взглядом мажордома. — Qu'ils fassent ce qui était prévu. Adam n'est pas à toucher. — в янтарных глазах вспыхнула искра чего-то глубокого. — Je veux passer plus de temps avec lui. Годфруа замер. Его бесстрастное лицо дрогнуло. Вопрос сорвался с губ, тихий, полный значения: — Monsieur le Comte… pensez-vous que c’est lui? Celui que nous cherchions? Бертран выдержал взгляд. На губах — тень мрачного удовлетворения. — Certain, — непоколебимо. — Si tout se déroule comme je l’ai envisagé… — пальцы постучали по столу. — …mon rêve sera enfin à portée de main. Годфруа не сдержал реакции. Уголки губ дрогнули в едва сдерживаемой торжествующей улыбке. Он кивнул, слишком быстро, слишком эмоционально. — À vos ordres, Monsieur le Comte! Immédiatement! Он шагнул прочь, его обычная бесшумность нарушена нетерпеливой энергией. Бертран наблюдал, равнодушный. Его внимание — на подносе, который держала молодая служанка, замершая в ожидании. Ее глаза опущены, руки дрожат под тяжестью серебра и фарфора, аромат свежих круассанов витал в воздухе. Бертран поднялся. Один повелительный взгляд — служанка поняла. Она шагнула за ним. Они вышли из жара кухни в прохладу коридоров. Его шаги звучали гулко по темному паркету, ее — шаркали следом. Он шел прямо, его черная фигура рассекала полумрак. Его путь лежал вниз, к комнате, выделенной Адаму. Не камера по названию, но не менее надежная тюрьма по сути. Игра продолжалась, и граф де Ленджевен шел делать свой следующий ход.                   Дверь отворилась бесшумно, как крыло ночной птицы. Бертран вошел, его черный силуэт вплыл в полумрак комнаты. Он взял поднос из рук служанки, мгновенным взглядом приказав ей затворить дверь. Щелчок замка прозвучал окончательно. Поднос с тихим звоном хрусталя он поставил на тумбочку. Адам съежился под одеялом, свернувшись в защитный клубок. Только темные пряди на белой подушке выдавали его присутствие. Бертран улыбнулся — губы растянулись в выражении холодного торжества, как у коллекционера, нашедшего утраченный раритет. Он опустился на край кровати, пружины тихо ахнули. Его рука, голая, холодная и сухая, коснулась темных волос Адама. Провела по ним. Медленно. Собственнически. — Réveille-toi, mon cher… — шепот прополз по комнате, сладкий и липкий, как патока. — Он легко потряс Адама за плечо. — Il est l’heure… Адам застонал, сморщился, веки затрепетали. Открыл глаза. Мир поплыл, раздвоился. Глубокая боль раскалывала череп, звон в ушах не стихал. Он напряг зрение. Лицо. Янтарные глаза. Совершенные черты. Улыбка. Парализующая пауза. Потом — взрыв инстинкта. Адам дернулся всем телом, рванувшись прочь, к стене. Но мышцы, избитые и обессиленные, не ответили. Лишь судорожный вздох вырвался из груди. Он замер, глаза расширены от ужаса, грудь вздымалась короткими, частыми рывками. — Тихо, — прошептал Бертран на чистом английском, голос ровный, гипнотически спокойный. — Не бойся. Время завтрака. — он поправил одеяло на плече Адама. — Сегодня отдых. После… — пауза, янтарный взгляд блеснул, — …вчерашнего волнения. Адам дрожал. Не от холода. От животного страха, пронизывающего до костей. Обрывки кошмара всплывали: железные пальцы, боль, унижение, ледяной блеск в глазах куратора. Бертран Лоран. Если он, слуга господина де Ленджевена, способен на такое… Что же тогда сам хозяин шато? Мысль леденила. Протест застрял в горле — любое слово могло обрушить новую беду. — Принес тебе подкрепиться, — продолжил Бертран, тон ласково-деловитый. Он помог Адаму приподняться, подсунул подушки под спину. Движения твердые, не допускающие отказа. Адам сидел, прижавшись к изголовью, тело натянуто как струна, взгляд прикован к Бертрану, полный немого ужаса. Бертран взял золотистый круассан. Отломил крошечный кусочек, источающий аромат масла. Поднес к губам Адама. Тот отпрянул, взгляд метнулся от еды к лицу Бертрана. Инстинкт выживания пересилил. Рот приоткрылся, чуть дрожа. Бертран положил кусочек на язык. Его палец, прохладный и гладкий, нежно провел по нижней губе Адама, снимая крошку. Зрачки в янтарных глазах мгновенно расширились, став бездонными черными озерами. — Voilà… — выдохнул Бертран. — C’est bien… Адам медленно жевал, вкус не доходил, заглушенный комом страха. Палец Бертрана не уходил. Он продолжал водить по губам, очерчивая их контур, ощущая дрожь, напоминая о власти. Ритуал длился. Круассан исчезал. Горло Адама горело от сухости. Он потянулся к стакану с апельсиновым соком. Бертран мягко отвел его руку. — Non, non… — улыбка стала тоньше, острее. — Позволь мне… Он взял стакан. Сделал глоток. Не проглотил. Придвинулся вплотную. Одной рукой крепко обхватил затылок Адама, запрокинул голову. Другой прижал его запястья к постели. Губы обрушились на его губы в жестком, властном поцелуе. Адам вскрикнул — звук поглотил рот Бертрана. Холодный сок хлынул внутрь. Он захлебнулся, закашлялся, но Бертран держал. Его язык ворвался, грубо, исследующе, покоряя рот, ощупывая зубы, нёбо, прижимая его язык. Чтобы не захлебнуться, Адам глотал, смесь сока и чужой слюны. Поцелуй углублялся, становился грязнее, влажнее. Адам отвечал вяло, безжизненно, лишь бы это закончилось. Этот призрак ответа вызвал тихий стон в груди Бертрана. Не отрываясь, его шепот смешался с дыханием: — Я хочу тебя… сейчас… Адам окаменел. Потом — взрыв. Он уперся ладонями в грудь Бертрана, отрываясь от его губ, задыхаясь, слюна текла по подбородку. — Нет… — голос хриплый, сорванный. — Хватит… Бертран, хватит! Бертран не отступил. Он схватил запястья Адама — легко, но с железной хваткой — и резко завел за голову, прижав к подушкам. Одним движением лег на него всем телом, пригвоздив к постели. Губы переместились на шею, облизывая пульсирующую вену, кусая кожу у горла с жестокой нежностью. Адам забился, слабое, беспомощное сопротивление. Внезапно Бертран отстранился. Приподнялся, сидя верхом на его бедрах, костюм смятый, но неприступный. Лицо пылало неистовым желанием. Адам лежал, тяжело дыша, грудь вздымалась, глаза — страх, гнев, полная потерянность. Тишина сгустилась. Они смотрели друг другу в глаза. Адам нарушил молчание. Голос низкий, хриплый, насыщенный яростью и бессилием: — Что тебе от меня надо, Бертран? — он выдохнул имя с ненавистью. — Хочешь трахнуть? Так давай! К черту эти игры! Надоели твои… издевательства! Бертран рассмеялся. Звук короткий, резкий, циничный. — Нет, — покачал головой, взгляд оценивающе скользнул по лицу Адама. — Ты не уличная шлюха, Адам. Ты… уникальный экземпляр. Красивый. Хрупкий. Строптивый. — палец коснулся щеки. Адам вздрогнул. — Мне не нужен просто кусок мяса. Мне нужно наслаждаться. Процессом. Твоим падением. Твоим… приручением. — губы искривились в холодной усмешке. — Но… не сейчас. Пока ты… привыкнешь. К моим прикосновениям. К моей воле. — наклонился ближе. — До конца контракта… много времени, mon cher. Адам взорвался. Забился, пытаясь сбросить тяжесть, вырвать запятья. — Отпусти! — крик полон животного ужаса. — Отпусти! Наплевать на контракт! На работу! Выплачу неустойку! Иначе… — замолчал, ловя воздух, понимая беспомощность угрозы. Бертран лишь усмехнулся шире, глаза сверкнули. — Иначе что, дорогой? — протянул насмешливо. — Что ты сделаешь? Осознание беспомощности. «Его телефон у Годфруа…» И тут же, как вспышка, — слова первого дня: «Восточное крыло, библиотека, семейные апартаменты — строго воспрещены». «Запретная зона. Там… там должно быть что-то! Телефоны? Компьютеры? Хоть что-то для связи с миром. Единственная щель. Но как туда добраться?» - мысли метались. Один путь. Унизительный. Опасный. Но единственный. Адам замер. Дрожь и страх будто схлынули, сменившись ледяной, отчаянной решимостью. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь усмирить сердце. Взгляд поднялся на Бертрана, сидящего на нем, пожирающего его глазами. Голос Адама, когда он заговорил, был тихим, едва слышным, лишенным прежней ярости, но с новой, странной нотой — покорности, слабости, вызова: — Бертран… — повторил имя. Бертран склонил голову набок, внимание внезапно заострилось, янтарные глаза впились с живым, жадным интересом. Улыбка замерла на губах. Адам сглотнул, губы пересохли. Он заставил себя держать этот тяжелый, пронизывающий взгляд. — Бертран… — повторил чуть громче, голос сорвался. — Я… хочу еще пить… — отвел глаза, притворно стыдливым жестом. — Ты… поможешь? Тишина сгустилась, стала осязаемой. Бертран не шевелился, его взгляд сканировал лицо Адама, ища ложь, игру. В глазах Адама — усталость, покорность и… искра чего-то, что можно было принять за робкую надежду или вымученное доверие. На губах Бертрана медленно распустилась широкая, триумфальная улыка. Зрачки снова поглотили свет. Он наклонился ближе, дыхание обожгло кожу. — Mais bien sûr, mon trésor… — шепот густой от предвкушения. — Все, что пожелаешь… Ледяная тишина комнаты взорвалась влажным звуком второго поцелуя. Бертран, упоенный мнимой победой, повторил ритуал. Глоток апельсинового сока, кисло-сладкий на его языке. Железная рука на затылке Адама, запрокидывающая голову. Его губы вновь обрушились, грубее, требовательнее. Язык ворвался без прелюдий, метя прямиком в глубину, выдавливая пространство для себя. Адам не сопротивлялся. Вместо этого он принял. Его губы слабо ответили на натиск. Он сглотнул навязанную влагу, специально издав тихий, прерывистый стон — звук, рожденный не удовольствием, а актерским расчетом, должен был казаться потерей контроля. Часть сока, ярко-оранжевая, выплеснулась из уголков его рта, прокралась тонкими, липкими дорожками по щеке и подбородку, впитываясь в ткань подушки под ним — метки мнимой страсти. Поцелуй длился. Он стал глубоким, грязным, бесконечным танцем двух ртов, где один диктовал, а другой имитировал подчинение. Слюна, густая и тягучая, смешивалась с остатками сока, наполняя рот Адама чужим, навязчивым вкусом Бертрана — мятой, дорогим кофе и чем-то глубоко мужским, доминирующим. Язык Бертрана исследовал с хищной тщательностью: шершавая поверхность неба, гладкая эмаль зубов, чувствительные сосочки на языке Адама, который встречал его вяло, без искры. Воздух кончался. Они разрывали поцелуй на мгновение, задыхаясь, ловя ртом горячие, спертые глотки комнатного воздуха. Губы Адама были припухшими, онемевшими от давления. Грудь вздымалась не от желания, а от панической нехватки кислорода и подавленного рвотного рефлекса. Но он возвращался к поцелую, приоткрывая рот, издавая еще один тихий, искусственный стон, когда язык Бертрана снова входил, глубже, настойчивее. Звуки были сочными, влажными — чавканье, причмокивания, хриплое дыхание Бертрана, смешанное с его прерывистыми всхлипами. Каждый нерв Адама кричал от отвращения, но его тело играло роль с отчаянной убедительностью. — Отпусти руки… — выдохнул он прямо в губы Бертрана в редкий миг отрыва, его голос был хриплым, срывающимся, но с намеренной ноткой мольбы. — Пожалуйста… Бертран замер на долю секунды, его янтарные глаза сверкнули в полумраке. Затем он впился зубами в нижнюю губу Адама — больно, заявка на собственность, предупреждение. Но… хватка на запястьях ослабла. Руки Адама освободились. Мгновение решения. Адам действовал. Его руки, онемевшие от долгого плена, взметнулись, обвили шею Бертрана. Нежно? Нет. Цепко, властно, притягивая его лицо к себе с силой, которая могла показаться страстью. Он углубил поцелуй сам, его язык встретил язык Бертрана с мнимой агрессией, прижимаясь, скользя, симулируя ответный огонь. Его тело приподнялось, прижалось к Бертрану всей грудью, бедрами, пытаясь стереть дистанцию, создать иллюзию полной отдачи. Его пальцы впились в короткие волосы на затылке Бертрана, удерживая, контролируя угол поцелуя. Это был танец обмана, отчаянный и опасно близкий к провалу. Вкус чужих слюней, сока, крови от укушенной губы заполонил его рот, вызывая спазм тошноты, который он подавил силой воли. Он стонал громче, искусственные вибрации передаваясь через соединенные губы Бертрану — сигнал ложной капитуляции. Бертран отстранился первым. Резко. Его дыхание было частыми, рваными ударами по воздуху. Кончики их носов соприкасались. Его горячее, спертое дыхание обжигало кожу Адама. Янтарные глаза, расширенные до бездны, буравили его, искали истину за маской. Его пальцы поднялись, коснулись виска Адама. Провели по линии скулы, собирая оранжевую каплю сока. Скользнули вниз, по напряженной линии челюсти. Остановились на пульсирующей точке под ухом. Спустились ниже, к хрупкому адамову яблоку. Обхватили горло — не душа, но ощупывая, оценивая прыжок артерии под кожей. Адам сглотнул сухо, громко. Ком в горле был реален. Страх и отвращение сжимали его внутренности ледяными тисками. Но он держал взгляд. Должен был держать. Его жизнь, его жалкий шанс зависели от этой омерзительной лжи. Он чуть дернул бедрами под тяжестью Бертрана — едва уловимое, соблазнительное движение, приглашение, мольба, расчет. Бертран замер. Его пальцы сжались чуть сильнее на шее Адама. Взгляд стал пронзительным, пытливым, невероятно опасным. Он искал ответ в глубине карих глаз. Истину. Адам опустил веки. Не полностью. Полуприкрыв глаза длинными, дрожащими ресницами. Он напряг все свои скудные актерские способности, вложив во взгляд, обращенный к Бертрану снизу вверх, всю возможную притворную нежность, покорность, жажду. Искру, которая должна была казаться пробужденным желанием. Его губы, распухшие и яркие от поцелуя и укуса, дрогнули. Шепот был тихим, прерывистым, испещренным искусственными паузами стыда и волнения: — Я хочу тебя, Бертран… — пауза, взгляд скользнул в сторону, потом вернулся, полный мнимой смелости. — Очень хочу… Молчание. Густое, тяжелое, как смола. Бертран не шевелился. Его пальцы все еще сжимали горло Адама, его дыхание обжигало его лицо. Его янтарные глаза сканировали каждую микротрещину в маске. Адам чувствовал, как холодный пот выступил вдоль позвоночника. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. И тогда Бертран засмеялся. Звук был коротким, низким, без тени веселья. Ледяной, презрительный хохот, режущий тишину. Он резко сполз с Адама, встал с кровати одним плавным, полным скрытой силы движением. Его руки поднялись, поправили помятый жилет, сгладили складки на рубашке, привели галстук в идеальное положение. Каждое движение было выверенным, восстанавливающим дистанцию, возвращающим ему облик неприступного куратора. Он засунул руки в карманы брюк, наклонил голову набок. Взгляд его, полный ядовитой насмешки, скользнул по Адаму, прижатому к подушкам. — Думаешь, — произнес он тихо, отчетливо, каждое слово падало, как камень, — что я поверю в эту жалкую пародию, mon cher? Думаешь, я слеп? Адам замер. Кровь отхлынула от лица. Он заставил себя шевельнуться, приподняться на локтях. Игра должна была продолжаться. До конца. — Почему… — его голос дрожал, но он пытался вложить в него искреннее недоумение, обиду. — Почему не веришь? Я же… Бертран резко поднял руку, останавливая его. Его улыбка стала еще шире, еще холоднее. Он шагнул к кровати. Резким движением сорвал одеяло, отбросил его на пол. Адам лежал голый. Его тело, бледное, отмеченное синяками вчерашнего насилия, внезапно обнажилось под холодным, оценивающим взглядом. Воздух обжег кожу. Бертран медленно опустил взгляд. Вниз. К его паху. К его члену. Он лежал вялый, совершенно безжизненный, холодный на вид, ни капли возбуждения, никакого отклика на только что разыгранную страстную сцену. Полная физиологическая немота, опровергающая все слова. Бертран фыркнул. Звук был глубоким, презрительным. Он ткнул пальцем в направлении вялой плоти, его янтарные глаза сверкнули леденящим торжеством. — Вот он, твой «очень хочу», — произнес он тихо, отчетливо, с убийственной ясностью. — Разве так… — он наклонился чуть ближе, его шепот был слаще яда, — …хотят, Адам? Разве так тело говорит о желании? Или оно просто… не умеет врать так же искусно, как твой язык? Провал. Полный, оглушительный провал. Адам сжал веки, пытаясь загнать обратно предательскую влагу, выступившую на ресницах. Глубокий, прерывистый вдох. Раз. Два. Три… Он мысленно отсчитывал, заставляя легкие наполняться, выталкивая ком паники из горла. Десять. Сердце все еще колотилось как бешеное, но ритм уже не рвал грудную клетку изнутри. Лишь тупая, всепроникающая боль во всем теле напоминала о вчерашнем и сегодняшнем. Бертран стоял у кровати, монолитный и безмолвный. Его тень, отброшенная тусклым светом из окна, накрывала Адама целиком, словно саван. В его янтарных глазах горело нечто среднее между презрением и холодным, научным интересом — как у энтомолога, наблюдающего за конвульсиями пойманного насекомого. Ликование было слишком примитивным для него; это была победа предсказателя, чей прогноз о лжи подтвердился с жестокой точностью. Адам откинул голову на подушки, чувствуя, как слезы, наконец, прорывают плотину. Они текли не бурно, а тихо, двумя горячими дорожками по вискам, впитываясь в ткань. Голос, когда он заговорил, был сдавленным, лишенным прежней фальшивой страсти, полным лишь усталости и животного страха: — Прости… — шепот сорвался, оборвался. Он сглотнул, заставил себя продолжить, глядя не на Бертрана, а куда-то в пространство над его плечом. — Я просто… я просто боюсь. Боюсь до дрожи, до тошноты. Боюсь, что ты снова… — он замолчал, губы задрожали, — …что ты снова будешь делать со мной то, что делал ночью. Издеваться. Бить. Ломать. Я всего лишь… всего лишь пытаюсь выжить. Выжить здесь. Слезы текли свободнее, смешиваясь с остатками апельсинового сока и слюны на его подбородке. Он не вытирал их. Пусть видит. Пусть видит этот немой ужас, эту трясущуюся, разбитую тварь, которой он его сделал. Улыбка, застывшая на лице Бертрана, начала таять, как иней под утренним солнцем, которого здесь не было. Легкое, почти незаметное движение бровей. Интерес сменился чем-то более сложным — аналитическим наблюдением. Он молчал, позволяя Адаму говорить, его взгляд сканировал каждую микротрещину в этом потоке отчаяния. — Мне… — Адам снова сглотнул, голос стал чуть громче, но не тверже. — Мне действительно что-то… понравилось. Там, внизу. Не тогда, когда было больно. Не когда ты… бил. А до. Или после. Когда… — он замялся, ища слова, лицо пылало от стыда признания, — …когда было просто… близко. Жарко. Когда ты смотрел, как будто я… что-то значил. Пусть даже как игрушка. Но тело… — он опустил взгляд на свое все еще вялое, не реагирующее ни на что мужское достоинство, — …оно помнит другое. Боль. Унижение. Страх. Оно не может… переключиться так быстро. Оно онемело, Бертран. Как после удара током. Дай мне… дай мне время. Не много. Просто… время. И я докажу. Докажу тебе, что не все было ложью. — он поднял глаза, полные слез, но в них теперь горела искра отчаянной надежды, апелляции к чему-то, что, как он верил, Бертрану было не чуждо. — Вспомни оранжерею. Там… там все было по-настоящему. Для меня. Хотя бы на мгновение. Тишина снова нависла, но теперь она была иной — напряженной, наэлектризованной. Бертран не сводил с него взгляда. Его янтарные зрачки сузились, затем расширились, поглощая свет. В них мелькали тени: воспоминание о тепле оранжереи, о запахе земли и растений, смешанном с потом и страхом Адама; о том, как его тело все-таки ответило тогда, пусть и под давлением обстоятельств и неистовой воли самого Бертрана. Была ли там искра чего-то помимо страха? Возможно. Возможно, он хотел верить, что была. Эта вера была топливом для его демона обладания. Он медленно, очень медленно выдохнул. Звук вышел долгим, усталым, будто после напряженного умственного отчета. Он отвернулся от кровати, его черный силуэт отделился от Адама. Несколько шагов — и он оказался у высокого окна. За свинцовыми стеклами клубился густой, молочно-серый туман, поглотивший сады, оранжерею, весь мир. Небо было сплошным, низким, давящим потолком из пепла. Он стоял, глядя в эту белесую пустоту, спиной к Адаму. Его плечи были неподвижны, но в самой этой неподвижности чувствовалось колоссальное внутреннее напряжение, сдерживаемая ярость или… расчет. Минуты тянулись, каждая — вечность. Адам не смел пошевелиться, не смел сглотнуть слишком громко. Он лишь смотрел на эту темную, одинокую фигуру у окна, чувствуя, как холодный пот выступает вдоль позвоночника, смешиваясь со слезами. Адреналин окончательно отступил, оставив после себя лишь леденящую пустоту, всепроникающую усталость и ноющую боль в каждом ушибленном месте, в каждом перетружденном мускуле. Тело молило о покое, о забытье, но сознание цеплялось за тонкую нить возможности, которую он сам же и протянул. Наконец, Бертран повернулся. Лицо его было непроницаемой маской, но в глазах горел холодный, оценивающий огонь. Он сделал несколько шагов назад, к кровати, остановившись на почтительном, но все еще доминирующем расстоянии. — Хорошо, — произнес он тихо. Слово упало, как приговор, лишенный интонации. — Докажи, Адам. Я хочу видеть это. По-настоящему. Не игру. Не симуляцию страха или покорности. Я хочу видеть, как ты хочешь меня. Как твое тело плавится от одного моего взгляда. Как твой разум тонет в желании, которое я в тебе пробужу. Или… — он сделал едва заметную паузу, и в ней повисла невысказанная угроза, — …или признай свое поражение сейчас. Сэкономишь нам обоим время и… неприятности. Адам коротко кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Чувство облегчения было мимолетным и горьким. Он лишь выиграл отсрочку, но цена была неизвестна, а условия — чудовищны. Адреналин, подпитывавший его последние минуты, окончательно иссяк. Волна изнеможения накрыла с головой. Мышцы ослабли, кости ныли. Он бессильно откинулся на подушки, повернув голову к стене, не в силах больше выдерживать этот пронизывающий, янтарный взгляд. Его веки отяжелели. — Однако, — голос Бертрана снова разрезал тишину, ледяной и четкий. Адам заставил себя вернуть взгляд, через силу. — Знай одно, Адам. И запомни это навсегда. Мои фантазии… мои потребности… они глубоки. Очень темные. — его губы изогнулись в подобие улыбтки, лишенной тепла. — Тебе предстоит не просто принять их. Тебе предстоит погрузиться в них. Стать их частью. Иначе… — он развел руками в изящном, безнадежном жесте, — …иначе весь этот спектакль, вся эта надежда на «время» — бессмысленны. Адам смотрел на него, глаза расширились от немого вопроса, от ужаса перед неизвестностью. Что он подразумевал? Что скрывалось за словами «глубоки», «темные»? Пытки? Унижения хуже вчерашних? Что-то невообразимое? Его воображение, разбуженное страхом, рисовало кошмарные картины. Бертран не стал пояснять. Он лишь удержал этот испуганный взгляд, наслаждаясь смятением, которое сеяли его слова. Затем, с той же ледяной улыбкой, он плавно развернулся и направился к двери. — Позже, — бросил он через плечо, уже почти у выхода, — тебе кое-что принесут. Не Годфруа. Кто-то… менее разговорчивый, — его рука легла на холодную бронзу ручки. — Ты сам поймешь, что с этим делать. Если, конечно, твое желание «доказать» искренне. — он повернул ручку. — Вечером я приду. Проверить твои слова. И твою… готовность. Дверь открылась бесшумно. Черный силуэт растворился в полумраке коридора. Дверь так же бесшумно закрылась. Щелчок замка прозвучал громче пушечного выстрела. Адам лежал, уставившись в место, где только что стоял Бертран. Слова висели в воздухе, тяжелые, ядовитые. «Кое-что принесут». «Сам поймешь». «Специфично». «Темно». Вечер.                   Тишина комнаты, прежде просто угнетающая, теперь казалась зловещей, наполненной незримым ожиданием чего-то ужасного. Даже серый свет из окна стал казаться враждебным. Его тело, наконец отпущенное необходимостью держаться, сдалось полностью. Дрожь вернулась, но теперь это была дрожь полного истощения и нарастающей паники. Боль в виске, в ребрах, в бедре пульсировала с новой силой. Он попытался сглотнуть — горло пересохло, будто набито пеплом. Взгляд упал на поднос. На стакан с недопитым апельсиновым соком, оранжевым, как предвестник заката. Как отсчет времени до вечера. До проверки. До «кое-чего», что должны принести. И тогда, когда последние остатки контроля испарились, когда он остался наедине с гнетущим мраком комнаты и еще более гнетущей неизвестностью будущего, слезы хлынули с новой силой. Не тихие дорожки, а глухие, сдавленные рыдания, сотрясавшие его избитое тело. Он втянул голову в плечи, прижал кулаки ко рту, пытаясь заглушить звуки собственного отчаяния, но тщетно. Спазмы вырывались наружу, болезненные и неконтролируемые. Он плакал о своей глупости, о своей беспомощности, о сломанной гордости, о страхе перед тем, что несет вечер. Плакал о далеком доме, о простой, понятной жизни, которую он променял на золотую ловушку шато. Плакал над унизительной ложью, которая не сработала, и над еще более унизительной правдой, которую ему придется демонстрировать, чтобы выжить. Слюна, слезы и остатки сока смешивались на его подбородке, впитываясь в подушку. Каждое рыдание отзывалось болью в груди, в ребрах, напоминая о силе рук Бертрана. Он плакал, пока глаза не опухли, а горло не сжалось в болезненный спазм. Плакал, пока измученное тело не начало требовать покоя, несмотря на страх. Плакал, пока серый свет за окном не начал медленно, неумолимо сгущаться, отмечая неумолимое приближение вечера. И того, что должно было прийти вместе с ним. «Кое-что». И сам Бертран. Серый свет за окном застыл в неподвижной, безвременной мути. Сколько прошло? Адам не знал. Часы, если они и были в этой каменной коробке, молчали. Время здесь текло иначе — не минутами, а волнами боли, приступами страха, тягучими промежутками леденящего ожидания. Он лежал, прислушиваясь к тиканию собственного измотанного сердца, к глухому гулу в висках, пока наконец не собрал остатки воли в кулак. Боль. Она была повсюду. Глухая ноющая симфония в мышцах спины, острые уколы в ребрах при глубоком вдохе, пульсирующая рана на виске, напоминающая о силе удара о камень. Каждое движение отзывалось эхом вчерашнего унижения. Но мысль, пробившаяся сквозь туман отчаяния, была острее любой физической муки: «Сбежать. Сделать хоть что-нибудь.» Не просто выживать, пассивно принимая удары, а действовать. Вызвать помощь. Дотянуться до мира за стенами этого мрачного величия. Джерри… Старый друг, единственная ниточка. Если бы он мог позвонить, крикнуть в трубку, объяснить кошмар… Может, Джерри смог бы связаться с полицией? С кем-то? Эта мысль, хрупкая, как паутина, но невероятно важная, заставила его двигаться. Адам съехал с кровати, поставив босые ноги на холодный каменный пол. Мурашки побежали по коже. Шаг. Еще шаг. Каждый — преодоление. Он дошел до примыкающей ванной — еще один склеп в черно-белом мраморе, холодный и бездушный. Включил душ. Ледяные струи обрушились на него, заставив вскрикнуть от неожиданности, но он не отпрянул. Встал под них, стиснув зубы, позволив воде смыть липкий след слез, слюны, апельсинового сока, пот страха. Он тер кожу жесткой мочалкой, не щадя, пытаясь стереть не только грязь, но и ощущение чужих прикосновений, чужого властного поцелуя, чужого презрения. «Доказать?» Он должен доказать только одно: что способен вырваться. Вода лилась, смывая дрожь, оставляя после себя ледяную, хрупкую твердость. Он не сломается. Не сейчас. Он вытерся грубым полотенцем, оставив кожу розовой и онемевшей от трения. Оделся механически: чистые пижамные штаны из мягкого хлопка, свежая футболка. Вернулся в комнату. Сел на край кровати, спиной к стене, поджав колени. Теперь он просто ждал. Чего? Он сам не мог сказать. Возможно, возвращения той безликой силы, что управляла его судьбой. Возможно, следующего удара. А может, просто передышки, чтобы собрать мысли, наметить хоть какой-то план в голове, пока еще не охваченной паникой окончательно. Тишину нарушали лишь звуки самого шато. Скрип старинного паркета где-то вдалеке, за стеной. Приглушенный топот каблуков по каменной лестнице — служанка? Стук, похожий на удары молотка, донесшийся со стороны сада, заглушенный толстыми стенами. И вечный, монотонный гул ветра, облизывающего свинцовые стекла окон. За окном царила все та же белесая муть. Утро? Обед? Близился ли вечер? Небо было сплошным, низким саваном, скрывающим солнце, лишая мир теней и надежды. Все застыло в предгрозовой немоте, и это замирание было хуже любого явного зла. И тогда пришел звук. Не скрип, не шаги. Точный, металлический щелчок поворачиваемого ключа в замке его двери. Адам вздрогнул, инстинктивно вжавшись в стену. Дверь отворилась бесшумно, как и все здесь. Вошел не Годфруа с его безупречной вежливостью-маской. Не Бертран с его гипнотической, разрушительной силой. Вошел слуга. Безликий. Как вырезанный из серого камня. Средних лет, в строгой, темной ливрее без каких-либо отличительных знаков. Лицо — маска вежливой отстраненности, лишенное эмоций, возраста, индивидуальности. Глаза смотрели куда-то в пространство над головой Адама, не встречаясь с его взглядом. Он не произнес ни слова. Ни «здравствуйте», ни «извините». Он просто вошел, как призрак обязанности. Его движения были экономичными, выверенными. Одной рукой он взял поднос с пустой тарелкой, крошками круассана, пустым стаканом из-под сока — жалкие остатки утреннего ритуала власти. На освободившееся место на тумбочке он поставил предмет. Не поднос. Не тарелку. Небольшой, но плотный кейс. Гладкий черный пластик. Он блестел тускло, как глаза мертвой рыбы. Слуга даже не кивнул. Развернулся с той же беззвучной точностью и вышел. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как печать на судьбе. Адам не шевелился, затаив дыхание. Его взгляд прилип к черному прямоугольнику на тумбочке. Это было оно. То, о чем говорил Бертран. «Кое-что». Принесенное «менее разговорчивым». Вещественное доказательство его обещания. Его испытания. Его унижения. Любопытство — острое, болезненное, смешанное с отвращением и страхом — поднялось в горле комом. Он должен был посмотреть. Знать врага. Знать, что его ждет. Он встал. Ноги подкашивались, но он заставил их нести себя к тумбочке. Подошел. Кейс лежал безмолвно, загадочно, зловеще. Он протянул руку. Пальцы дрожали. Коснулись холодной, гладкой поверхности защелки. Металл был ледяным. Он нажал. Защелки открылись с тихим щелчком. Адам медленно, очень медленно, словно боясь, что изнутри вырвется ядовитая змея или облако удушающего газа, приподнял крышку. И отпрянул. Резко. Чуть не потеряв равновесия. Воздух вырвался из его легких коротким, хриплым всхлипом. Внутри, на черном бархатном ложементе, лежали предметы. Аккуратно, почти с хирургической точностью, расположенные в углублениях. Они не были грязными или вульгарными по форме. Напротив. Их исполнение говорило о дороговизне, о каком-то извращенном эстетизме. Несколько фаллоимитаторов. Изготовленные из плотного, полупрозрачного силикона цвета слоновой кости или темно-янтарного, почти как глаза Бертрана. Они были гладкими, отполированными до мягкого блеска, с тщательно проработанными деталями прожилок и головок. Разных размеров: от относительно скромного до пугающе внушительного, толстого и длинного, способного внушать ужас одним своим видом. Рядом бутылка. Небольшая, из темного стекла, с простой черной крышечкой-помпой. На ней не было этикетки, но назначение было ясно как день — прозрачная, слегка тягучая смазка внутри мерцала тускло при падении серого света из окна. И записка. Небольшой прямоугольник плотной, кремовой бумаги, лежащий поверх этого арсенала искусственной плоти. Адам, преодолевая волну тошноты, протянул дрожащую руку и взял ее. Почерк был знакомым — изящным, каллиграфическим, с легким нажимом и безупречными росчерками. Всего два слова. Выведенные с холодной, неумолимой точностью: «Докажи, Адам.» Буквы плясали перед глазами. Два слова, которые весили тонны. Которые сжимали его горло ледяными тисками. Он бросил записку, как обжигающий уголь. Она упала на пол, белея на темном камне. Его взгляд снова приковался к содержимому кейса. К этим полированным силиконовым формам, мерцающим в полумраке. К бутылочке с безымянной жидкостью. «Вечером я приду. Проверить твои слова.» Голос Бертрана прозвучал в его голове, четкий и безжалостный. Это не было предложением. Это не было просьбой. Это был ультиматум. Приказ. «Докажи» означало одно: использовать это. На себе. Подготовиться. Сделать себя… доступным. Податливым. Принять «специфичные» и «темные» фантазии своего тюремщика. Сейчас. В одиночестве. В страхе. И быть готовым к его приходу. Готовым показать результат. Показать, что он… чего? Научился хотеть этого? Смирился? Сломался? План побега, хрупкий, как стеклянная нить, оборвался с жалким звоном. Мысли о Джерри, о полиции, о телефоне в запретном крыле — все это рассыпалось в прах перед этим черным кейсом и его содержимым. Как он мог думать о побеге, когда ему приказали это? Бежать сейчас? В пижаме? Босиком? Через лабиринт коридоров, полный слуг, охраны, под взглядом камер? Это было безумием. Самоубийством. «Докажи.» Отвращение поднялось волной, горячей и кислой, сжимая горло. Он зажмурился, пытаясь вытереть из памяти холодную усмешку Бертрана, его пальцы, сжимавшие горло, его голос, шепчущий о «специфичных потребностях». И тогда волна гнева накатила. Гнев на Бертрана, на этот проклятый замок, на свою собственную слабость, на тело, которое отказалось лгать, выдав его с потрохами. Гнев на несправедливость. На насилие, замаскированное под игру. Этот гнев был белым, обжигающим, выжигающим страх дотла. Он не думал. Он решил. Если это цена за время, за глоток воздуха, за шанс найти щель в золотой клетке — он заплатит. Он докажет. Не покорность, нет. Способность вынести. Пережить. Использовать даже это омерзение как ступень. Рука его, больше не дрожащая, а твердая, почти нечувствительная, схватила бутылочку с прозрачной смазкой. Крышка отскочила с тихим щелчком. Запах — нейтральный, чуть медицинский, холодный — ударил в ноздри. Он выдавил обильную порцию на пальцы. Липкая прохлада. Он снял штаны. Холод комнатного воздуха обжег кожу бедер, ягодиц. Он стоял боком к кровати, опершись одной рукой о холодный камень стены. Другая рука, смазанная, скользнула вниз, между ягодиц, к напряженному отверстию. Первое прикосновение собственных пальцев туда вызвало резкий, инстинктивный спазм. Тело сжалось, пытаясь защититься. Он стиснул зубы. Палец, смазанный, осторожный, надавил. Сопротивление мышц было плотным, упругим. Боль — острая, непривычная — пронзила его. Он застонал, низко, в груди, и заставил палец войти глубже. Внутри было тесно, горячо, невероятно чуждо. Двигал пальцем медленно, ощущая каждую складку, каждое сопротивление, пока боль не сменилась тупым, давящим дискомфортом. Лицо было мокрым — он не помнил, когда начал плакать. Слезы текли сами, горячие и соленые, смешиваясь с потом на висках. Вынув палец, он потянулся к кейсу. Его взгляд скользнул по ряду фаллоимитаторов. Выбрал самый маленький. Гладкий, холодный силикон цвета слоновой кости, размером чуть больше его пальца. Он обильно смазал его, ощущая мерзкую податливость материала под пальцами. Позиция у стены казалась неудобной. Он повалился на кровать, на спину, подтянув колени к груди, обнажив себя полностью перед пустой комнатой и своим собственным отражением в темном окне. Позор обжег щеки. Кончик фаллоса коснулся входа. Холодный, чужой. Он надавил. Мышцы сжались в панике. Боль вернулась, острее. Он дышал ртом, коротко, часто, как загнанный зверь, и толкнул сильнее. Силикон уступил, раздвигая плоть с тупым, влажным звуком, который гулко отозвался в тишине. Вошел. Неглубоко. Ощущение растяжения, наполнения чем-то инородным, неживым. Отвращение смешалось со странным, извращенным облегчением — первый шаг сделан. Подождав немного и привыкнув, после он начал двигать им: медленно, осторожно, вводя и выводя. Боль притуплялась, уступая место странному, давящему дискомфорту, а затем… намеку на что-то еще. Микроскопические нервные окончания, никогда не пробуждавшиеся, откликнулись на ритмичное трение. Слабый, предательский толчок тепла где-то в глубине живота. Он замер, потрясенный. Его тело… реагировало? Стыд накрыл с новой силой, но теперь он был смешан с липким, грязным любопытством. Он вынул первый фаллос, уже теплый от его тела, и взял следующий. Больше. Толще. Процесс повторился: борьба, боль, медленное подчинение мышц, растяжение, которое уже не было чистой мукой, а несло в себе отголоски чего-то… стимулирующего. Он двигал им быстрее, глубже, ища тот странный, предательский уголок внутри, который отозвался. И нашел. Внезапный, острый спазм наслаждения, чистый и яркий, как удар тока, пронзил его от копчика до темени. Он вскрикнул — не от боли, а от неожиданности, от силы этого чужого, навязанного ощущения. Его собственный член, до сих пор вяло висевший между ног, дрогнул, наполняясь кровью. Теперь уже не только боль и отвращение вели его. Появился азарт. Грязный, постыдный, но неодолимый. Жажда узнать, что еще может выжать из него это насилие над собой. Он сменил фаллос на следующий, еще больше. Растяжение стало почти болезненным, но уже знакомым, почти желанным. Каждое движение теперь будило целую гамму ощущений: жжение растягиваемых тканей, глухое давление внутри, и эти острые, яркие вспышки удовольствия, когда гладкая головка силикона задевала ту самую точку. Его дыхание участилось, стало прерывистым. Он закрыл глаза. И увидел его. Бертрана. Не настоящего, а фантом, порожденный болью, страхом и этим извращенным возбуждением. Бертрана, стоящего у кровати в своем безупречном черном костюме, смотрящего на него сверху вниз янтарными глазами, полными холодного торжества и… голода. Бертрана, чьи тонкие губы растянуты в едва уловимой усмешке. «Докажи, Адам.» Образ был настолько ярок, настолько властен, что Адам застонал. Он вонзил фаллос глубже, отчаяннее, представляя, что это не бездушный силикон, а плоть и кровь Бертрана. Что это его сила, его воля входит в него, разрывает, наполняет, заявляет права. Мысль была оскверняющей, безумной, но она подожгла его изнутри. Волна жара накатила, смывая остатки стыда. Он схватил последний фаллос — самый большой, самый внушительный, почти пугающий в своих размерах, темно-янтарного цвета, как зрачки мучителя. Смазал его обильно, дрожащими, но уже не от страха, а от предвкушения руками. Кончик казался чудовищным. Он приставил его к своему растянутому, покорному входу. Надавил. Сопротивление было сильным, мышцы кричали протестом. Он застонал, низко, хрипло, и толкнул изо всех сил, используя вес тела. Боль вспыхнула белым огнем, заставив его на миг ослепнуть. Но он не остановился. Он рванул его внутрь, чувствуя, как плоть раздается, принимая невообразимый объем. Ощущение заполненности, распирания изнутри было почти невыносимым, граничащим с болью, но где-то за гранью этой боли бушевало что-то иное. Неистовое. Освобождающее. И тогда он отпустил тормоза. С криком, в котором смешалась агония и экстаз, он начал яростно, бешено насаживаться на чудовищный фаллос, представляя Бертрана над собой. Бертрана, который держит его за бедра, вгоняет в него свой член с той же неистовой силой. Бертрана, чье дыхание горячо обжигает его шею, чей голос шепчет похабности на изысканном французском. Каждый толчок бил по той самой точке внутри, посылая сокрушительные разряды наслаждения по всему телу. Его собственный член стоял колом, пульсируя, предсемя смазывало головку. Он одной рукой яростно дрочил его, в такт безумным толчкам тела на силиконовом стержне. Боль от растяжения смешалась с наслаждением в один сплавленный, неразделимый поток. Он терял границы. Где заканчивалось его тело и начиналось вторжение? Где заканчивалась ненависть и начиналось это безумное, постыдное сладострастие? Он не знал. Он только чувствовал. Огненную волну, поднимающуюся из глубин. Оргазм настиг его. Взрыв. Его тело выгнулось дугой, отрываясь от кровати, мышцы живота и бедер сведенные судорогой невероятной силы. Голова запрокинулась, рот открылся в немом крике, заглушаемом лишь хриплым, рвущимся дыханием. Сперма хлынула горячими, густыми толчками, заляпывая живот, грудь, даже подбородок. Одновременно внутренние мышцы, спазмируя в пике наслаждения, судорожно сжали фаллос внутри него, выжимая последние капли искусственного удовольствия из этого акта самоосквернения. Мир померк, поплыл, сузился до белого огня в глазах и оглушительного гула в ушах. Он рухнул на спину, как подкошенный. Фаллос, огромный и нелепый, все еще торчал из него. Дыхание рвалось из груди частыми, прерывистыми спазмами. Он лежал, уставившись в серый потолок, облитый собственной спермой, чувствуя липкость на коже, странную пустоту и жгучую боль внутри, смазанную остатками эндорфинового кайфа. Физическое источение было тотальным. Мысли отсутствовали. Было только тело — разбитое, использованное, опозоренное, но на мгновение… освобожденное от страха яростным извержением плоти. Стыд, холодный и тяжелый, начал медленно заполнять опустошенное пространство внутри, но пока он был слишком слаб, чтобы ощутить его в полной мере. Он лишь лежал, дыша, ощущая каждый стук собственного сердца, каждую пульсацию в растянутых, ноющих тканях. И черный кейс на тумбочке, теперь пустой, казался немым свидетелем его падения, его доказательства. Двери в запретное крыло, телефон, Джерри, полиция — все это растворилось в липком послесвечении его собственного, вымученного экстаза. Он доказал. Ценой себя. И вечер еще только приближался.

***

                  Тени в спальне Бертрана были густыми. Лишь слабый, холодный отсвет монитора планшета падал на его лицо, подчеркивая резкие скулы и застывшую линию тонких губ. Он полулежал на кровати с балдахином из тяжелого, темно-бордового бархата, подушки из черного шелка холодно блестели под его спиной. В пальцах — тонкий, холодный планшет. На экране — Адам. Бертран наблюдал с самого начала. Видел, как Адам, разбитый, плакал в подушку, содрогаясь от рыданий, которые сотрясали его избитое тело. Видел, как он, словно приговоренный, сидел на краю кровати, поджав колени, взгляд пустой и устремленный в серую пустоту за окном. Видел, как его глаза, полные отвращения и ужаса, прилипли к черному кейсу. Видел мгновение оцепенения, затем — вспышку чего-то иного. Не смирения. Ярости? Отчаяния? Решимости? Бертран не сомневался в исходе — Адам сломается, он должен сломаться. Но сопротивление… оно оказалось короче, чем он ожидал. Хрупкая оболочка гордости треснула быстрее. И вот Адам действует. Резко, почти яростно хватает бутылочку со смазкой. Бертран замер. Его собственное дыхание, обычно такое ровное, чуть участилось. На экране Адам сбрасывает пижамные штаны. Бледная кожа бедер и ягодиц контрастирует с мраком комнаты. Он поворачивается боком, опираясь о стену. Рука скользит вниз. Бертрану виден лишь профиль, напряженные мышцы спины, резкое движение плеча. Но он знает. Знает, что происходит там, внизу. Видит, как тело Адама вздрагивает от первого, болезненного вторжения собственного пальца. Слышит приглушенный, сквозь микрофон камеры, стон — низкий, полный боли и унижения. Внизу живота Бертрана, под тканью дорогих брюк, что-то дрогнуло. Теплая, тяжелая волна покатилась вверх. Кровь прилила, наполняя, заставляя плоть напрягаться и пульсировать под тугой тканью. Возбуждение было острым, почти болезненным, как удар током. Оно не было неожиданным — он ждал этого, предвкушал. Но его интенсивность… Она заставила Бертрана слегка прикусить нижнюю губу. Его янтарные глаза, всегда такие холодные и оценивающие, сузились, стали глубже, темнее, затягиваясь дымкой нездорового, властного интереса. Он не мог отвести взгляд. Адам на кровати, на спине, колени подтянуты к груди, обнаженный и уязвимый, как жертва на алтаре. Маленький силиконовый фаллос, мерцающий слоновой костью. Борьба. Боль. Затем… движение. Медленное, неловкое, но движение. Двери в спальню Бертрана бесшумно распахнулись. Вошли двое: служанка в темно-сером платье с белым фартуком и чепцом и молодой слуга, в строгой темной ливрее. Лица обоих — маски вежливого безразличия. Они приступили к уборке: служанка начала бесшумно вытирать пыль с массивной темной тумбы у стены, слуга поправил складки тяжелых портьер. Они были частью интерьера, как тени. Бертран даже не повернул головы. Его внимание всецело принадлежало экрану. Его пальцы сжали планшет чуть крепче. Адам перешел на следующий фаллос. Больше. Толще. Его движения стали увереннее, отчаяннее. На экране было видно, как его бледное лицо исказилось странной гримасой — смесью страдания и… чего-то еще? Его бедра слегка приподнялись в такт движениям. Бертран видел, как напряглись мышцы пресса, как сжались пальцы ног. И снова стон. Громче теперь. Не такой сдавленный. Хриплый, прерывистый. В нем слышалось сопротивление и… проблеск чего-то дикого, неконтролируемого. Тепло внизу живота Бертрана разгорелось в жар. Член стоял колом, болезненно упираясь в ткань брюк, требуя внимания, освобождения. Дыхание Бертрана стало глубже, чуть шумным. Он оторвал взгляд от экрана лишь на долю секунды, чтобы посмотреть вниз, на явную выпуклость. Потом его пальцы — длинные, изящные, с безупречно подстриженными ногтями — потянулись к поясу. Движение было точным, лишенным суеты. Металлическая пряжка ремня щелкнула тихо, но в тишине комнаты звук показался громким. Ремень расстегнулся. Затем — ширинка. Молния опустилась с низким, шелковистым звуком. Бертрана не смущали присутствующие. Их существование было для него не более значимым, чем присутствие мебели. Его власть была абсолютна, его приватность — понятие условное. Он опустил руку внутрь, под шелковое белье. Его пальцы обхватили горячую, твердую, пульсирующую плоть. Первое прикосновение вызвало тихий выдох — почти облегчение. Он начал медленно, ритмично двигать рукой, его взгляд снова приковался к планшету. Адам взял самый большой фаллос. Янтарный, как его глаза. Бертран видел, как лицо Адама исказилось от боли и усилия при попытке ввести чудовищную штуковину. Видел, как он рванул его внутрь. Тело на экране выгнулось дугой. Глухой, протяжный крик боли и отчаяния, искаженный помехами микрофона, прозвучал в тишине спальни Бертрана. И этот звук… этот звук был как бальзам, как вино. Бертран застонал сам, низко, в груди. Его рука ускорилась. Он представлял ту боль, то растяжение, ту жгучую пустоту, которая кричала о заполнении. Он представлял себя на месте этого холодного силикона. Свою силу, входящую в это сломленное, но все еще сопротивляющееся тело. Он лениво скользнул взглядом по комнате. Молодой слуга стоял у портьер, его профиль был четко виден в полумраке. Юношеское лицо, гладкое, с плотно сжатыми губами. Его взгляд, случайно, мельком, скользнул в сторону кровати. Увидел. Увидел расстегнутые брюки. Увидел движение руки хозяина под тканью белья. Увидел выражение его лица — сосредоточенное, темное, отрешенное и в то же время пылающее внутренним огнем. В глазах слуги не было ни смущения, ни страха — лишь привычная осторожность и немой вопрос. Он мгновенно опустил глаза, но не отпрянул, не сделал шага назад. Просто замер, ожидая. Бертран поймал его взгляд. В янтарных глазах графа не было ни смущения, ни гнева. Только холодное указание, привычное для обоих. Его голос прозвучал тихо, но с абсолютной, не терпящей возражения властью: — Toi. Léo. Approche. Слуга вздрогнул почти незаметно, лишь легкое движение плеч выдало его. Он медленно, с отработанной покорностью, повернулся и сделал несколько шагов к кровати. Его руки висели вдоль тела, пальцы слегка сжаты. — A genoux. Ici. — Бертран кивнул на ковер у края кровати, рядом с собой. — Sers-toi de tes mains. D’abord. Лео опустился на колени без колебаний. Его движения были лишены дрожи служанки, но в них читалась та же абсолютная покорность. Он не поднимал глаз выше пояса Бертрана. Его дыхание оставалось ровным, поверхностным. Бертран слегка отодвинул свою руку, освобождая доступ. Его взгляд вернулся к планшету. Адам на экране был в агонии экстаза. Он бешено насаживался на огромный янтарный фаллос, его тело билось в конвульсиях наслаждения, смешанного с болью. Его рука яростно работала над собственным членом. Стоны превратились в сплошной, хриплый, надрывный вой — животный, первобытный, полный потери себя. Бертран увеличил громкость на планшете. Звук заполнил спальню — хлюпающий, влажный, стонущий, кричащий. Музыка падения. Рука Лео поднялась. Не дрожа. Твердо. Он знал, что делать. Его пальцы, длинные и аккуратные, обхватили обнаженную, горячую, напряженную плоть Бертрана. Прикосновение было уверенным, без робости. Он начал двигать рукой в точном, размеренном ритме — крепко, но без лишней грубости, с выверенным давлением. Это был не первый раз. Это была обязанность. — Plus vite, — пробормотал Бертран, его глаза не отрывались от экрана, где тело Адама выгибалось в немой гримасе приближающегося финала. Лео немедленно ускорил темп. Его пальцы ловко скользили по коже, сжимали основание, двигались вверх-вниз с увеличившейся скоростью. Бертран откинул голову на подушки. Его тело напряглось в ответ на двойной стимул — зрелище падения Адама и умелые руки слуги. На экране сперма хлынула из члена Адама, заляпывая живот и грудь. Звук его вопля достиг апогея — дикий, раздирающий, знаменующий полную капитуляцию души и тела. Бертран издал глухой, гортанный звук. Его бедра слегка приподнялись, подталкиваясь навстречу движениям Лео. — Maintenant. La bouche. — приказ прозвучал резко, без предупреждения, как щелчок пальцев. Лео не колеблясь ни секунды. Он наклонился вперед. Его губы, мягкие и влажные, обхватили головку члена Бертрана. Он начал работать ртом и языком с той же выверенной эффективностью, что и руками. Глубокие, ритмичные движения головы, язык, скользящий по чувствительной уздечке, губы, плотно обхватывающие ствол при каждом погружении. Ничего лишнего. Только точная, почти механическая стимуляция. Его глаза были полуприкрыты, взгляд устремлен куда-то в пространство. Полная отстраненность в исполнении интимного акта. Этот вопль Адама, это зрелище окончательного падения, этого самоосквернения во имя выживания, подчинения… слилось с умелыми действиями Лео. Топливо темной страсти Бертрана воспламенилось. Волна жара накрыла его с головой. Мускулы живота и бедер резко сжались. Его собственное дыхание перехватило. Он издал короткий, сдавленный выдох — выдох торжества и освобождения. Горячая пульсация прокатилась по его телу, сконцентрировавшись в том месте, где рот Лео продолжал свою работу, принимая все. Пульс бешено стучал в висках, сливаясь с гулом в ушах и затихающими стонами с планшета. Он лежал, дыша через силу, ощущая последние судорожные сокращения. Лео оставался на коленях, его рот все еще обхватывал начавший опадать член, выполняя последние движения по инерции. На экране Адам лежал, разбитый, опустошенный, с огромным фаллосом, все еще торчащим из него, облитый собственной спермой. Картина полного поражения. Красивая. Умиротворяющая. Бертран медленно выдохнул. Его янтарные глаза, все еще темные, но уже теряющие безумный блеск, скользнули вниз, по фигуре Лео. — C’est suffisant, — произнес он тихо, голос снова стал гладким, холодным. — Va-t’en. Лео немедленно отстранился. На его губах блестела влага, но выражение лица оставалось абсолютно нейтральным. Он встал с колен, не вытирая рта, лишь слегка сглотнув. Он не взглянул на Бертрана, лишь кивнул в знак понимания, повернулся и бесшумно направился к двери, увлекая за собой служанку, которая все это время стояла у тумбы, потупив взгляд, стараясь стать невидимой. Дверь бесшумно закрылась. Бертран не спеша привел себя в порядок. Застегнул ширинку, ремень. Его движения были точными, выверенными, как всегда. Лишь легкая влажность на коже напоминала о минувшем. Он поднял планшет. Адам на экране не двигался. Глаза его были открыты, уставленные в серый потолок, пустые. Живой труп. Доказательство получено. Цена заплачена. На губах Бертрана дрогнуло подобие улыбки. Не радости. Удовлетворения хищника, насытившегося зрелищем страдания. Он провел пальцем по экрану, сохраняя последние кадры. Потом отложил планшет на тумбочку. Ветер за окном его спальни выл сильнее, гоняя по свинцовым стеклам первые капли дождя. Вечер приближался. И его визит к Адаму. Проверка будет… исчерпывающей. Он знал, что найдет. Сломленного человека, тело которого уже запомнило боль и навязанное удовольствие. Готовую почву для посева новых, более темных зерен.