Rue des Orchidées Noires

                  Тишина в кабинете де Ленджевена была густой, как смола, пропитанной запахом старых книг, пыли и… крови — его собственной крови, струившейся из ссадин на шее. Адам стоял, прижатый спиной к краю монструозного стола, холодный вес револьвера в дрожащих руках казался единственной реальностью в этом кошмарном калейдоскопе. Ствол, ненадёжно прыгающий, был упёрт прямо в грудь Бертрана, в то место, где должно было биться сердце. Но в янтарных глазах напротив не было ни тени страха, лишь ледяное, всепроникающее презрение и… ожидание. — Ну? — голос Бертрана прозвучал мягко, как шелест шёлковой петли. — Чего же ты ждёшь, mon petit chiot désobéissant? Доказательства, что плоть моя столь же уязвима, как и твоя? Или… — его губы растянулись в усмешке, — …ты боишься самого акта? Боишься навсегда запачкать свои невинные ручонки? Стреляй. Освободи нас обоих от этой пошлой пантомимы. Но помни… — он сделал микроскопический, едва уловимый сдвиг корпуса вперёд. Расстояние, и без того ничтожное, сократилось ещё. Адам почувствовал исходящее от него тепло, смешанное с терпким духом алкоголя и медной вонью крови. — …выстрел в упор разворотит мою грудь. Кости, осколки рёбер, лоскуты плоти… и всё это щедро покроет твоё бледное, испуганное личико. Смыть будет сложно. И созерцать… не слишком эстетично. Слова падали, как капли яда. Адам сглотнул ком, подступивший к горлу. Его палец судорожно сжимал спусковой крючок, костяшка побелела. Но нажать… Нажать означало переступить последнюю черту. Стать убийцей. Увидеть, как жизнь, пусть и жизнь монстра, истекает у его ног в луже кровавой грязи. Его собственное детство, окрашенное вспышками насилия на улицах Детройта, кричало внутри него от ужаса перед этим актом. Перед необратимостью. Перед тем зверем, который мог проснуться в нем самом. Револьвер дрожал сильнее. — К-как?.. — хрипло выдавил он, пытаясь отступить. — Ты спал… Я… я видел, как ты спишь! — он мысленно видел ту приоткрытую щель в спальне, свою наивную уверенность, что спящий хищник не проснётся от его осторожных шагов. Ловушка. Всё было ловушкой. Бертран рассмеялся. Коротко, беззвучно, лишь плечи слегка вздрогнули. — Ах, Адам, — в его голосе звучала неподдельная жалость, горше насмешки. — Ты думаешь, сон в Шато де Ленджевен похож на твое беспробудное забытье в нью-йоркской конуре? — он сделал ленивый жест рукой, очерчивая пространство мрачного кабинета. — Эти стены — моя кожа. Эти коридоры — мои вены. Каждый скрип половицы, каждый шорох за дверью… я чувствую. Ты представил план? Я уже знал, что твоя нога коснется паркета в коридоре. Ты крался, прижимаясь к теням? Я был тенью, — его глаза сузились, янтарные зрачки стали щелями. — Ты дышал страхом. Ты потел от отчаяния. Я вдыхал этот аромат. Я наслаждался им. Каждый твой жалкий шаг к этой комнате, к этому «открытию» — был шагом, который я тебе позволил сделать. Отчаяние, черное и липкое, залило Адама с головой. Он не сбегал. Он плясал на ниточке, которую дергал кукловод. Его дерзость, его «побег» — всё это было частью изощренной пытки. Сознание помутилось от унижения и бессильной ярости. — Наказание, — прошептал Бертран, и слово повисло в воздухе, тяжелое, как гильотина. — За вторжение. За наглость. За эту… дерзость. Пора заканчивать этот фарс. «Наказание». Слово ударило, как ток. Адам увидел в его глазах не просто гнев, а холодную, расчётливую жестокость, обещавшую невыносимое. Инстинкт самосохранения, заглушаемый до этого страхом убийства, внезапно взревел внутри. — Стой! — крик сорвался с пересохших губ, хриплый, но полный отчаяния. — Не подходи! Я… я выстрелю! Не сомневайся! — он впился взглядом в спусковой крючок, пытаясь заставить палец нажать. Но он всё ещё был парализован. Мысль о спуске, о грохоте, о последствиях… Она связывала. Бертран прочитал эту долю секунды нерешительности в его глазах. Точно так же, как читал каждую его мысль за эту ночь. В его взгляде мелькнуло нечто — презрение, смешанное с усталой яростью. — Как скучно, — прозвучало почти разочарованно. И он рванул. Не шагнул. Не двинулся. Он рванулся. Как зверь, сорвавшийся с цепи. Вся его мощь, сдержанная до этого момента, взорвалась направленным импульсом, устремленным прямо на жертву. Адам среагировал чисто рефлекторно. Его палец дернулся на спуске. Кабинет вздрогнул от оглушительного выстрела. Грохот выстрела слился с хриплым стоном Бертрана. Пуля вонзилась ему в плечо, рванув плоть и заставив тело коротко вздрогнуть от шока и боли. Именно этот взрыв агонии, а не только рефлекс, придал его движению яростную, почти безумную силу. Левая рука Бертрана, еще мгновение назад инстинктивно потянувшаяся к ране, молнией взметнулась вверх и в сторону. Ладонь Бертрана со свистом рассекла воздух, обрушившись на запястье Адама с чудовищной силой. Пальцы Адама беспомощно разжались, онемев. Револьвер вырвался, грохнулся о полированный паркет и откатился под массивный стол. Но Бертрана оружие уже не интересовало. Его ярость, подпитанная болью, не знала паузы. Первый удар лишь сменил направление атаки. Правая рука, все еще прижимаемая к сочащейся кровью ране, оставалась внизу. Вверх и вперед взметнулась левая. Не кулак. Ребро ладони. Жесткое, отточенное, как топор дровосека. Удар несся не в челюсть, не в висок. Цель была выбрана с хирургической точностью — основание шеи, чуть выше ключицы, где гнездится уязвимый пучок нервов. Адам даже не успел вскрикнуть от боли в запястье. Он лишь мельком увидел тень руки, промчавшуюся в полумраке. Услышал — или почувствовал кожей? — короткий, зловещий свист рассекаемого воздуха. И потом… Глухой удар. Не громкий, но невероятно… окончательный. Будто внутри него перерезали главный канат, удерживающий марионетку. Боль. Белая, ослепительная вспышка в мозгу, мгновенно сменившаяся чернотой. Не боль от удара, а боль от прерывания всего: связи, сознания, жизни. Адам упал безвольной грудой. Колени подкосились первыми, тело сложилось неестественно, как у брошенной тряпичной куклы. Зрение погасло мгновенно, еще до того, как спина и плечи с глухим стуком шлепнулись на паркет. Слух уловил лишь последний звук — собственный хриплый, прерывистый стон — воздух, выбитый ударом из легких. Потом — абсолютная, бездонная тишина и темнота. Он не чувствовал холод пола под щекой. Не слышал, как Бертран, лишь слегка запыхавшийся, прижал руку к ране. Не знал, что его тело, еще секунду назад дрожавшее в ярости и страхе, теперь лежало абсолютно неподвижно, лишь пальцы левой руки подрагивали в последних, агонизирующих нервных импульсах. Сознание было выключено. Вырвано с корнем. Бертран де Ленджевен стоял над ним, как гора над рухнувшим камнем. Он дышал ровно, лишь легкая испарина на лбу выдавала мгновенное усилие. Усмешка вернулась на его лицо, но теперь она была лишена злорадства. В ней читалась усталость и… глубочайшее удовлетворение. Как у скульптора, отсекшего лишнее, чтобы явить миру чистую форму покорности. Он наклонился с нечеловеческой грацией, не сгибая колен. Пальцы, холодные и точные, нащупали на шее Адама пульс. Тот бился — слабо, далеко, но бился. Ниточка жизни. — Вот так-то лучше, — прошептал он, и в его голосе не было ласки. Только холодная констатация. Спящий питомец. Идеальное состояние для коррекции поведения. — Теперь отдыхай. Набирайся сил. — его взгляд скользнул по окровавленному плечу, затем вернулся к безжизненному лицу Адама. — А я займусь нашей… небольшой проблемой. И обдумаю твоё особое вознаграждение за сегодняшний спектакль. Он выпрямился. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, метнулся в самый темный угол кабинета, где тени сгущались до абсолютной черноты. — Годфруа! — голос, властный и отточенный, как клинок, разрезал тишину, не нуждаясь в повышении тона. Через мгновение в кабинет вошел мажордон. Его каменное лицо не дрогнуло, когда тусклые глаза скользнули сначала по распростёртому телу Адама, затем — по стекающей крови из раны. — Monsieur le Comte, — голос был сухим, как осенний лист. — Débarrasse-moi de ça, — Бертран кивнул в сторону Адама. — À vos ordres, Monsieur le Comte. Годфруа двинулся. Его шаги были бесшумны по глубокому ковру. Он наклонился над Адамом не как над человеком, а как над неодушевлённым грузом. Сильные руки, привыкшие к тяжестям, легко подхватили безвольное тело. Голова Адама бессильно откинулась назад, бледное лицо, искаженное последней гримасой ужаса, было обращено к готическим сводам потолка. Бертран наблюдал, как тень мажордома с его ношей растворяется в тёмном проеме двери. Затем его взгляд упал на револьвер, торчащий из-под стола. Он наклонился, поднял его. Холодный металл, отполированный до зеркального блеска, отражал тусклый свет из окна. Бертран протер рукоять о свою брючину, смахивая невидимые следы прикосновения Адама. — Игрушка бунтовщика, — пробормотал он с лёгкой усмешкой. — Как трогательно нелепо. Он подошёл к одному из бесчисленных книжных шкафов, нащупал пальцем почти невидимую точку на резной дубовой панели. Раздался тихий щелчок, и секция шкафа бесшумно отъехала в сторону, открыв нишу. Внутри, на бархатных ложах, покоились другие красивые и смертоносные предметы — изящный кинжал, миниатюрный пистолет с перламутровой рукоятью. Бертран положил револьвер рядом с ними. Панель скользнула на место, слившись со стеной. Секрет был спрятан. В кабинете вновь воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь вечным шепотом дождя за высоким окном. Бертран подошёл к стеклу, глядя в чёрное зеркало ночи, где отражалось его лицо — властное, утомлённое, с глазами, в которых горели не отражённые огни, а собственное, холодное пламя. Он прижал ладонь к ране на плече. Боль была острой, живой. Напоминанием о сопротивлении. О цене власти. О долге, который теперь лежал на нём — превратить бунтующего щенка в послушное, сломанное существо.

***

                  Тяжелый, сладковато-гнилостный воздух ударил в ноздри еще до того, как сознание полностью вернулось. Орхидеи. Этот удушающий, порочный аромат оранжереи въелся в память на клеточном уровне, стал предвестником кошмара. Адам открыл глаза. Сквозь пелену рези в висках и туманной дымки перед зрачками проступили знакомые очертания: гигантские стеклянные своды, пропускающие серый, мертвый свет пасмурного дня, бесконечные ряды стеллажей с чудовищными цветами, чьи лепестки чернели, как старая кровь. И тишина. Гнетущая, звенящая, нарушаемая лишь редким шорохом листьев и собственным неровным дыханием. Он был в центре. В самом сердце этого зеленого ада. Прикованный. Мгновенная волна паники, острая и леденящая, пронзила его, как удар током. Он попытался дернуться — руки, запястья, закованные в толстые кожаные манжеты с холодными металлическими застежками, намертво притянуты к подлокотникам массивного кресла. Не просто кресла. Медицинского. Психиатрического. С высокими спинками, с жесткими ремнями, охватывающими его торс выше диафрагмы, сковывающими каждое ребро. Ноги, босые, в пижамных штанах, были разведены и зафиксированы у щиколоток широкими ремнями к ножкам кресла. Но хуже всего была шея. Жесткий кожаный ошейник, внутренняя поверхность которого была утыкана теми самыми тупыми шипами, впивался в горло, прижимая затылок к высокой спинке. Голова была зафиксирована, лишена возможности даже повернуться. Он мог только смотреть прямо перед собой. Пленник в центре сцены. Физическая боль накатила следом за паникой, волной грязной, разогретой воды. Каждый мускул ныл от перенапряжения и побоев прошлой ночи. Спина горела огнем, будто ее били прутьями. Запястья распухли и саднились под манжетами. Но главным, навязчивым, унизительным напоминанием была боль там. В глубине, в растянутых, поруганных мышцах таза. Тупая, пульсирующая, жгучая боль, отдававшая в низ живота и в бедра, напоминающая о насильственном вторжении, о потере контроля, о том, как его тело было использовано, сломано и выброшено. Каждое неудачное движение в попытке освободиться отзывалось свежим жжением в анусе. Он стиснул зубы, подавив стон. И парадоксально — сквозь эту боль, сквозь усталость, сквозь жуткую слабость, он чувствовал странную, неестественную бодрость. Как будто по его венам бежал чистый, ледяной адреналин. Сердце колотилось часто и поверхностно, как у загнанного зверя. Глаза лихорадочно сканировали пространство перед собой, выискивая угрозу, выход, хоть что-то. Эта бодрость была не живительной, а токсичной, как яд, подстегивающей страх до безумия. Он дернулся изо всех сил, напрягая каждую мышцу, пытаясь сорвать ремни, вырвать руки из манжет. Кресло лишь глухо заскрипело на каменном полу. Металл впивался в кожу, шипы на шее вонзались глубже, вызывая приступ удушья и тошноты. Тщетно. Каждая связка, каждый ремень были рассчитаны на то, чтобы удержать буйного пациента. Он был не просто прикован. Он был выставлен. Подготовлен. Силуэт отделился от тени у одного из стеллажей с особенно крупными, зловеще переливающимися черно-бордовыми цветами. Бертран. Он вышел в полосу серого света, падающего с потолка, как актер на сцену. Безупречность его облика была оскорбительной. Черный костюм-тройка, безукоризненно сидящий на его мощной фигуре, подчеркивавший ширину плеч и узость талии. Белоснежная рубашка, галстук из плотного шелка глубокого бордового оттенка, напоминающего цвет запекшейся крови. На запястье — массивные, но изящные часы из платины, ловящие скупой свет. Туфли — зеркальный блеск. Ни пылинки, ни морщинки. Ни малейшего намека на ночь насилия, на борьбу в кабинете, на пулю, пробившую его плечо. Он выглядел свежим, отдохнувшим, властным. Совершенным антиподом Адама в его грязной, измятой пижаме, босого, с перекошенным от боли и страха лицом, с красными следами от шипов на шее, с запавшими, лихорадочно горящими глазами. Бертран не спеша подошел к креслу. Его шаги были бесшумны по каменной плитке. Он нес с собой не только запах дорогого парфюма и свежего белья, но и ту самую, невыносимую ауру абсолютной власти, смешанную с холодным, расчетливым безумием. Он поставил рядом с креслом простой деревянный стул — контраст роскоши его костюма и аскетизма мебели. Сел напротив Адама так близко, что их колени почти соприкасались. Адам почувствовал тепло его тела сквозь ткань брюк, и это прикосновение, пусть и опосредованное, вызвало новый спазм отвращения и страха. Бертран наклонил голову набок. Янтарные глаза, лишенные сейчас даже намека на человечность, изучали Адама с холодным, научным любопытством хищника, разглядывающего пойманную, еще живую дичь. Взгляд скользнул по его лицу, по застывшей гримасе ужаса и ярости, по следам слез и пота, по перекошенному рту, по зафиксированной шее. В этих глазах не было ни гнева, ни даже привычной ледяной усмешки. Было лишь ожидание. И… странное, жуткое оживление. — Mon cher, — его голос прозвучал тихо, бархатисто, почти ласково, но в этой ласке сквозила непроницаемая сталь. — Мне кажется, что у тебя накопилось… очень много вопросов. — он сделал небольшую паузу, словно давая Адаму осознать беспомощность своего положения. — Я могу ответить на пару из них. А может… и не отвечу. Все зависит от их… контекста. От того, насколько они интересны. Адам снова рванулся в кожаных путах, извергая из горла хриплый, бессильный звук, больше похожий на рычание раненого зверя, чем на человеческую речь. Кресло снова заскрипело, шипы впились в шею, заставив его захлебнуться. Осознание полной беспомощности, как ледяная вода, залило его с головой. Он перестал бороться, тело обмякло в ремнях, только грудь судорожно вздымалась. Он выдохнул. Выдох был долгим, сдавленным, полным отчаяния. Когда он заговорил, голос был хриплым, разбитым, но удивительно четким: — Что… что тебе нужно от меня? Бертран слегка приподнял бровь, как будто вопрос был банальным, даже слегка разочаровывающим. — Ничего особенного, mon petit chiot, — произнес он, разводя руками в изящном жесте. Его взгляд скользнул по стеллажам с орхидеями. — Ты всего лишь… выполняешь свою работу. Здесь. В моей оранжерее. Как и оговаривалось изначально, пусть и под… несколько искаженным предлогом. — он вернул взгляд на Адама, и в его глазах вспыхнул странный, фанатичный огонек. — Меня интересует спасение моих редких коллекций. Моих черных сокровищ. Моих… особых детей. — Спаси меня от этой игры! — голос Адама сорвался на крик, отчаянный и бессильный. — Скажи мне правду! Что на самом деле?! Зачем все это?! — он дернул головой, но ошейник не позволил сделать даже этот жест. Бертран цокнул языком, звук был резким, как щелчок бича. — Tout doux, mon âme, — прошептал он, и в этом шепоте была опасность, куда большая, чем в крике. Он наклонился чуть ближе, его колено теперь плотно прижалось к колену Адама. — Тебе нельзя нервничать. Совсем нельзя. Это вредит… процессу. — его рука поднялась, и Адам невольно зажмурился, ожидая удара. Но пальцы лишь легонько коснулись его щеки, скользнули по скуле, собрали слезу, скатившуюся к виску. Прикосновение было холодным, исследующим, как прикосновение патологоанатома. — Ты спрашиваешь о правде? Хорошо. Ты ее заслужил. Частично. — он откинулся на спинку стула, сложив руки на коленях. Его лицо преобразилось. Исчезла маска холодного аристократа. Проступило другое лицо — фанатика, гения, безумца, одержимого своей идеей. Глаза горели нездоровым, экстатическим огнем. — Я тестирую свои орхидеи, Адам. Но не так, как ты думаешь. Не их выживаемость в почве или под стеклом. Я тестирую их… потенциал. Он сделал паузу, наслаждаясь замешательством и ужасом на лице пленника. — Мир, mon cher, — продолжил он, его голос набирал силу, звучность, становясь проповедническим, — это грязное, жестокое место. Контроль над ним… требует инструментов. Не неуклюжих пуль или громких бомб. Нет. Истинная власть — тихая. Невидимая. Проникающая в разум, в самое нутро. И я нашел ее! — он вскинул руку, указывая на черные цветы. — Здесь! В их соке! В их пыльце! В самой их сути! Их яд… он не просто убивает. Он… перестраивает. Затуманивает разум. Стирает волю. Делает человека послушным, податливым, идеальным инструментом, воином, рабом, любовником… кем угодно! Адам смотрел на него, не веря своим ушам. Бред. Чистейший, безумный бред. Но в глазах Бертрана не было безумия в привычном смысле. Там горел холодный, расчетливый огонь фанатичной убежденности. — Но вырастить такой цветок… — Бертран понизил голос до конспиративного шепота, наклонившись снова, его горячее дыхание касалось лица Адама. — …это искусство. Алхимия. Они капризны. Им нужна не просто почва. Им нужна… жизнь. Энергия. Особенная энергия. — его взгляд впился в Адама, пронзая его насквозь. — Им нужен носитель. Им нужна плоть. Сосуд с кровью, трепещущий от страха. Боль. Отчаяние. Экстаз. Агония. Всё это… они впитывают, как губка тёплую влагу жизни. Они добряют и заставляют цвести по-настоящему мощно. Он встал со стула. Не спеша. С грацией огромной кошки. Но вместо того чтобы отойти, он… опустился на колени перед креслом. Оказался ниже Адама, смотря на него снизу вверх. Этот ракурс был еще более жутким. Аристократ в безупречном костюме на коленях перед своим пленником. Его руки легли на бедра Адама поверх пижамных штанов. Ладони были горячими даже через ткань. — Долгие годы я искал… совершенный метод, — зашептал он, и в этом шепоте звенела неподдельная страсть, смешанная с безумием. Его пальцы сжимали бедра Адама, не причиняя боли, но и не позволяя пошевелиться. — Почва… гидропоника… животные… Все не то. Все дает слабый, нестабильный результат. Пока я не понял… — он поднял глаза. В них горел экстаз открытия. — …что лучший инкубатор… это человек. Разумное существо. Существо, способное на весь спектр эмоций, необходимых для… удобрения. Для симбиоза. Адам почувствовал, как ледяная волна паники начинает подниматься из самого нутра. Этот бред… он звучал слишком… логично в своем безумии. Слишком детально. — Ты… ты сумасшедший, — прохрипел Адам, пытаясь откинуть голову, но ошейник держал ее жестко. — Это… это невозможно! Бред! Хрень собачья! Бертран рассмеялся. Звонко, искренне, как ребенок, которому рассказали смешную шутку. Но в этом смехе не было веселья. Был триумф. Абсолютный и бесчеловечный. — Невозможно? — он перестал смеяться так же резко, как начал. Его лицо стало серьезным, почти нежным. Он поднял руку, коснулся пальцами груди Адама, чуть выше солнечного сплетения. Прикосновение было жгучим. — А скажи мне, mon cher… разве ты не чувствовал? Странное першение в горле? Необъяснимое? Как будто… перышко застряло? — его палец медленно пополз вверх, к горлу Адама, скользя по коже поверх футболки. — Тяжесть здесь? — он надавил чуть ниже ключицы. — Тяжесть, как от камня? Горечь на языке? Постоянная, назойливая? И… — его голос стал шепотом, интимным, жутким, — …разве ты не находил иногда… лепестки? Маленькие? Почти черные? Смешанные с твоей слюной? Когда кашлял? Или просто… ощущал их вкус? Осознание ударило, как молот по стеклу. Не постепенно. Мгновенно. Сокрушительно. Бертран не лгал. Он не бредил. Он… посадил что-то внутрь него. Выращивал. Использовал его страдания как удобрение. — Нет… — вырвалось у Адама хриплым стоном. Это был не протест. Это был звук абсолютного, экзистенциального ужаса. — Нет-нет-нет-нет… Его тело начало трястись в путах мелкой, неконтролируемой дрожью. Паника, черная и всепоглощающая, затопила его. Он задыхался. В горле встал ком, не метафорический, а реальный, мешающий вдохнуть. Он чувствовал его! Чувствовал эту вещь внутри своей груди! Она была живой! Она росла! Питалась им! Бертран наблюдал за этой реакцией с восхищением ученого, видящего подтверждение своей теории. Его глаза сияли. — Да. Зерно было посажено, — прошептал он с нежностью, от которой кровь стыла в жилах. — В самый подходящий момент. Во время… моего мимолетного каприза прямо здесь. Помнишь? Возле раковины. Когда боль, стыд и навязанный экстаз смешались в идеальный коктейль. А после твой страх… твоя ярость… твоя жалкая попытка бунта… твое отчаяние… все это было лучшим нектаром. И теперь… — он медленно встал с колен. — …пора проверить урожай. Адам закричал. Долгий, бессвязный, животный вопль ужаса, вырывающийся из самой глубины его поруганной души. Он рванулся в ремнях, как одержимый, не чувствуя боли в запястьях, в шее, там. Он хотел только одного — вырваться, убежать, выскрести ногтями эту мерзость из себя! Бертран обошел кресло сзади. Адам не видел его, только слышал шаги. Он напрягся, ожидая удара, ножа, чего угодно. Но вместо этого сильные руки схватили его за голову, зафиксированную ошейником. Пальцы впились в волосы, в виски. И с нечеловеческой силой Бертрана его голова была резко, жестоко запрокинута назад, до предела, обнажая горло, заставляя смотреть вверх, на мутные стеклянные потолки оранжереи. Крик оборвался, превратившись в хриплый, захлебывающийся звук. Дыхание перехватило. Шипы ошейника впились в затылок и горло. — Shhh… mon fleur, — прошептал Бертран прямо над его ухом, его губы почти касались мочки. Дыхание было теплым, пахло дорогим кофе и мятой. Нежность в голосе была чудовищной. — Тихо. Не порть момент. Это священнодействие. Рождение красоты из праха. Одна рука Бертрана продолжала держать голову Адама в железной хватке, запрокинутой. Другая скользнула к его лицу. Большой палец с невероятным, грубым давлением уперся ему в подбородок, заставляя челюсть опуститься. Адам попытался сжать зубы, стиснуть челюсти — это был последний бастион, последняя защита. Но палец Бертрана был сильнее. С хрустом, болезненно, челюсть была вынуждена разомкнуться. Адам издал жалкий, захлебывающийся стон. — Вот так… — прошептал Бертран. — Открой. И палец вошел ему в рот. Грубо. Глубоко. Мизинец, а потом и другие пальцы. Они скользнули по языку, к корню, давя на мягкое небо, вызывая немедленный рвотный рефлекс. Адам забился, захлебываясь, слюна и слезы хлынули из него. Он пытался укусить, но пальцы были слишком глубоко, слишком сильны. Они копались там, исследуя, как в ящике с инструментами. Потом ладонь Бертрана легла на его подбородок, а пальцы… они не остановились. Они пошли глубже. В горло. Это было невыносимо. Чудовищное, инопланетное ощущение вторжения. Пальцы, толстые, сильные, проталкивались вниз по спазмирующему горлу, преодолевая сопротивление мышц, вызывая мучительные рвотные позывы, которые не могли завершиться из-за блокировки дыхания. Адам задыхался. Его глаза закатывались, тело билось в истерических конвульсиях, скованное ремнями. Он чувствовал, как его горло насильно растягивается, как что-то рвется внутри. Боль была огненной, раздирающей. Воздуха не было. Бертран втолкнул свою руку Адаму в горло по самое запястье. Мир Адама сузился до точки невыразимой агонии и удушья. В ушах ревел океан крови. В глазах плясали черные и алые пятна. Он чувствовал, как его горло разрывается, как хрящи хрустят под нечеловеческим давлением. Он чувствовал, как… внутри двигалась рука. Глубже. Еще глубже. Неистово, методично. Как будто он хотел пробить горло, добраться до грудной клетки, вырвать сердце прямо через глотку. — Si belle… — шептал Бертран где-то в этом кошмаре, его голос был полон экстатического восхищения, как будто он ласкал возлюбленную, а не насиловал горло своего пленника. — Si parfaite… Ты выносил ее так хорошо… Моя благодарная почва… Моя прекрасная ваза… Чувствуешь? Чувствуешь ее? Стебель… Он сильный… Живой… Адам не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей боли, удушья и чудовищного, неописуемого давления и растяжения внутри. Его тело бешено дергалось на ремнях, как рыба на крючке. Сознание уплывало в черную бездну. И вдруг… пальцы Бертрана нащупали что-то. Не орган. Не плоть. Что-то иное. Плотное. Гибкое. Уходящее вниз, в грудную клетку. Адам почувствовал это изнутри — жгучую, рвущую боль, будто что-то цеплялось за его плоть изнутри. — Oui! Voilà! — воскликнул Бертран с триумфом. — Держись, mon amour! Почти… Почти! И он начал тянуть. Медленно сначала. Потом с нарастающей силой. Его рука двигалась обратно по растянутому горлу Адама, вытаскивая то, что он нащупал. Это было ощущение, превосходящее любое описание. Как будто его выворачивают наизнанку. Как будто через горло вытягивают кишки, сердце, душу. Боль была запредельной, белой, слепящей. Адам издал звук, не принадлежащий человеку — высокий, визжащий, прерывающийся хрипом и рвотными спазмами. Его тело выгнулось в последней, судорожной попытке сопротивления, ремни врезались в плоть. Он видел, как рука Бертрана, окровавленная, покрытая слюной и слизью, появляется из его рта. И в кулаке… было оно. Толстый, жилистый стебель. Темно-бордовый, почти черный, блестящий от слизи и крови. Он был длиной в добрых полфута. И на его конце… свисали три бутона. Плотные, чешуйчатые, тоже темные. Еще не раскрытые. Они выглядели чужеродно, инопланетно, мерзко. Часть его. Выращенная внутри. Выкормленная его болью, страхом, унижением. Бертран вытащил стебель полностью. С хлюпающим, отвратительным звуком его рука освободилась из горла Адама. Адам рухнул вперед, насколько позволяли ремни и ошейник, захлебываясь воздухом, смешанным с кровью и слизью. Его тело билось в судорогах, изо рта и носа хлестали слюна, кровь, куски слизи. Он не видел, не слышал. Он был разбит, опустошен, вывернут наизнанку в буквальном и переносном смысле. Бертран стоял над ним, держа в руке окровавленный, покрытый слюной стебель с бутонами. Он поднес его к свету, поворачивая, изучая с благоговением. На его лице сияла чистая, безумная радость. Восторг творца. Он наклонился к самому лицу Адама, который, захлебываясь и давясь, все еще был в полубессознательном состоянии. — Regarde… — прошептал он с нежностью, почти поцеловав окровавленный стебель. — C’est toi. Это ты, mon cher. Твое творение. Твоя боль. Твой страх. Твое падение. Запечатленное в совершенной форме. — он провел пальцем по одному из бутонов, смазывая кровь Адама. — И она… прекрасна. Самая прекрасная из всех. Моя черная орхидея. Выращенная в самом сердце отчаяния. Он выпрямился, все еще держа стебель, как трофей. Его взгляд упал на Адама, корчащегося в кресле, покрытого кровью, слюной, слезами, с разорванным горлом, с пустотой и ужасом в глазах. Улыбка Бертрана стала широкой, торжествующей и бесконечно жестокой. — Отдыхай, — сказал он мягко. — Тебе нужно набраться сил. Ведь это… только начало цветения.

***

                  Душераздирающий крик, рвущийся из самого нутра, вырвал Адама из бездны. Он вскинулся на кровати, сердце колотилось, как бешеный барабан в клетке грудной клетки. Воздух со свистом врывался в легкие, обжигая горло. Темнота. Густая, бархатистая, но уже не та, кошмарная, из оранжереи. Его взгляд, дикий и невидящий, уткнулся в высокий темный потолок незнакомой комнаты. Не его апартаменты. Чужое логово. Словно на пружинах, он вскочил. Голова закружилась, но страх был сильнее. Руки дрожащие, липкие от холодного пота, полетели к груди, к горлу. Ощупывая, впиваясь пальцами в кожу, ища шрамы, разрывы, следы чудовищного вторжения. Ничего. Только гладкая, целая кожа под тонкой хлопковой футболкой. Он бросился к большому, старинному зеркалу в золоченой раме, стоявшему в углу. Впился в отражение. Лицо — бледное, как полотно, с запавшими, лихорадочно горящими глазами. Волосы — спутанные, влажные от пота. Шея… На шее — четкие, багровые следы от шипов ошейника. Свежие синяки на скуле, на предплечьях. Но рот… Он широко раскрыл рот, оттягивая губы, пытаясь заглянуть в глотку. Зеркало отражало лишь розоватую глубину, здоровые миндалины. Ни разрывов. Ни крови. Ни следа того, как в него втискивали руку по локоть. — Не может быть… — прошептал он хрипло, голос сорвался. — Сон? Это… это был сон? Ощущение было слишком реальным. Запах орхидей, вязкий и сладкий, все еще витал в ноздрях, смешиваясь с пылью этой комнаты. Боль в груди, тот самый колючий комок, чуть затихший, но все еще ощутимый. Лепестки… он чувствовал их вкус, скользкую текстуру на языке! Осознание экспериментов, носительства, оружия из плоти и страха — все это врезалось в мозг с ясностью молнии. — Нет… — Адам зашатался, схватившись за край комода. — Не сон… Не может быть сном… Или… — паника, черная и липкая, поднялась из желудка, сдавила горло. — …или они вылечили? Истерика накатила волной — сухая, беззвучная, выворачивающая наизнанку. Он бил кулаком по комоду, по стене, но звук был глухим, бессильным. Мысли путались, как змеиный клубок. Орхидеи-убийцы. Человек-инкубатор. Безумие Бертрана. Его собственное тело — почва для чего-то чужого, порочного. Реальность расползалась по швам. Он ничего не понимал. Абсолютно. Щелчок. Дверь бесшумно открылась. В проеме возник Бертран. Не во властном костюме, не в одежде палача. В мягких, дорогих домашних штанах из темного кашемира. В таких же мягких тапочках. И… перевязанное плечо. Четко видна аккуратная повязка под разрезанной рукавом просторной рубашки из тонкой льняной ткани. Доказательство. Пуля. Выстрел. Кабинет. Это было. Все это было. В руках у Бертрана — серебряный поднос. На нем — хрустящий круассан, аппетитный кусок бри с янтарным медом, чашка дымящегося кофе, крошечная вазочка с клубникой. Картина утреннего уюта. Французский завтрак в аду. Адам замер у зеркала, как олень в свете фар. Каждый мускул напрягся до предела. Дыхание застряло в горле. Боялся пошевелиться. Боялся дышать. Бертран молча вошел. Его лицо было спокойным, даже умиротворенным. Он поставил поднос с изящным звоном на тумбочку у кровати. Затем опустился на край матраса, аккуратно, чуть склонившись вперед, чтобы не потревожить рану. Сел, как хозяин, у себя дома. Что, собственно, и было правдой. — Утро, — произнес он наконец. Голос был тихим, чуть хрипловатым от недавнего сна, но все таким же бархатисто-властным. — Не самое… радужное, судя по твоему виду. И по твоему ночному… променаду. Адам не ответил. Только сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Очень плохой мальчик, — продолжил Бертран с легким, почти отеческим укором. Он отломил кусочек круассана, но не стал есть, просто покрутил его в пальцах. — Во-первых, тайное проникновение в святая святых. Мой кабинет. — он покачал головой. — Во-вторых… — кивнул на перевязанное плечо. — …это. Совсем не по-джентльменски. Пуля. В упор. Хотя я всего лишь хотел… поговорить. Урезонить. Он вздохнул, театрально расстроенно. Звук был преувеличенно грустным. — Разве я заслужил такое, Адам? — спросил он, поднимая на него янтарные глаза. В них читалась не то чтобы обида, а скорее разочарование. И… любопытство. — Разве тебе совсем не понравилась наша ночь? — голос его понизился, стал интимным, проникновенным. — Я помню… каждый твой стон. Каждый твой вздох. Как ты выгибался… Как ты требовал большего. Как сам насаживался на меня… с таким… отчаянием и жадностью. — он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Адама, как яду. — Это было… прекрасно. Искренне. Дико. Ты был живой. Неужели все это… ложь? Адам содрогнулся. Слова Бертрана били точно в цель, в самое больное, в самое постыдное. Да, он помнил. Помнил ту волну животного, саморазрушительного экстаза, что захлестнула его тогда. Помнил, как его тело, преданное разумом, откликалось на прикосновения мучителя. Как он… участвовал. Сгорая от стыда, он не мог отрицать правду в словах Бертрана. Но потом… Потом была потасовка в кабинете. Стрельба. И… оранжерея. Ужас. Боль. Чувство, что его выворачивают наизнанку… Мысли снова поползли в бездну безумия. Комок в груди, тот самый, сжался, зашевелился. Горло сдавил внезапный спазм. Адам закашлялся. Сперва тихо, потом сильнее. Сухой, надрывистый, болезненный кашель, сотрясающий все тело. Он схватился за грудь, чувствуя, как внутри что-то колет, царапает. Как будто… веточка. Лепестки? — Может… не сон? — хрипло выдавил он сквозь кашель, глядя на Бертрана сквозь пелену слез, выступивших от напряжения. Бертран нахмурился. Искренне? Играя? Сложно было сказать. Легкая тень обеспокоенности скользнула по его лицу. — Адам? — он поднялся с кровати. — Mon cher, что с тобой? Заболел? Простудился вчера, бегая по холодным коридорам? — он сделал шаг к нему, рука потянулась, чтобы прикоснуться ко лбу, проверить жар. — Не подходи! — Адам отпрянул, как от раскаленного железа. Его спина ударилась о комод. Глаза метнулись по комнате, выискивая оружие, защиту. И увидел. На серебряном подносе, рядом с ножом для масла… Нож. Небольшой, с тупым кончиком, для бри. Но лезвие — стальное, блестящее. Он рванулся, схватил его. Дрожащая рука вскинулась, острие направлено на Бертрана. Не для атаки. Для защиты. Последний барьер. — Не смей подходить! — голос Адама сорвался на визгливый крик. — Или… или я… Не подходи! Сначала ответь! На все! Правду! Бертран остановился. Не вздрогнул, не испугался. Его лицо исказила гримаса… скуки? Разочарования? Он тяжело вздохнул, как взрослый, уставший от истерики ребенка. — Merde, — сказал он тихо и прошел к креслу у зеркала, где только что стоял Адам. Опустился в него, откинувшись на спинку. Его движение было чуть скованным — давало знать раненое плечо. — Пуля твоя, mon petit, уже доставила мне достаточно неприятностей на сегодня. Угрожать мне тупым ножом для сыра… Это уже просто нелепо. Утомительно. — он посмотрел на Адама, его взгляд был усталым и… снисходительным. — Спрашивай. Раз уж тебе так необходимо тратить силы на фантазии. Адам сглотнул ком в горле. Нож в его руке дрожал, описывая в воздухе мелкие круги. Он чувствовал себя идиотом. Но страх, сомнение, ком в груди — они были сильнее стыда. — Зачем я тебе? — выдохнул он, стараясь вложить в голос твердость, но получился лишь хриплый шепот. — Правду! Для чего все это? Унижения? Пытки? Чтобы… чтобы я стал… почвой? Инкубатором? Для твоих… твоих чёртовых орхидей-убийц?! Бертран приподнял одну бровь. Высоко. Искренне озадаченно? Или мастерски сыгранно? — Pardon? — переспросил он, наклоняя голову. — Повтори, mon cher. Ты сказал… почва? Для орхидей? — он произнес это так, будто Адам заговорил на марсианском. — Внутри тебя? — он мягко рассмеялся. Не издевательски, а скорее с недоумением. — Адам… Ты слышишь себя? Орхидеи? Оружие? Выращивание внутри человека? — он покачал головой, смотря на него с жалостью. — Мы живем в двадцать первом веке. Не в романе ужасов Мэри Шелли и не в дешевом фантастическом триллере. Это… с научной точки зрения… просто смехотворно. Абсолютно невозможно. Адам почувствовал, как почва уходит из-под ног. Слова Бертрана звучали так разумно. Так логично. Но… но ощущения! Лепестки! Ком в груди! Оранжерея! Боль! — Ты врешь! — закричал он, истерика снова подкатила к горлу. — Я чувствовал! Чувствую! Першение! Горечь! Лепестки! Я… я блевал ими! Ты… ты в оранжерее… ты… ты засунул мне руку в глотку! Вытащил… вытащил стебель! С бутонами! Я все помню! Все! Он задыхался. Кашель снова душил его. Он покачнулся, оперся о комод. Нож в его руке дрожал так, что он едва не выронил его. Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом. Он был на грани. Полного срыва. Полного краха реальности. Бертран слушал его тираду. Внимательно. Не перебивая. Его лицо было серьезным, но в глазах… в глубине янтарных глаз Адаму почудилось что-то. Микроскопическая искорка. Не злобы. Не безумия. Скорее… холодного, научного интереса? Или… удовлетворения? Но это мелькнуло и исчезло. И Бертран… рассмеялся. Сначала тихо, потом все громче. Здоровый, открытый смех человека, услышавшего нечто абсурдное до слез. Он откинул голову на спинку кресла, закрыв глаза, и смеялся, пока слезы не выступили на ресницах. — О, mon Dieu! — выдохнул он, вытирая пальцем уголок глаза. — Орхидеи… Рука в глотке… — он снова залился смехом, но уже более сдержанно. — Что же ты такое начитался? Или… — он сделал паузу, смотря на Адама с преувеличенным сочувствием, — …может, к тебе еще и зеленые человечки из космоса вчера заглядывали? Проверяли, готов ли их инкубатор? — он снова фыркнул. — C'est fantastique! Это гениально! Трагикомично! Ты… ты настоящий художник своего безумия, Адам. Издевка. Чистая, леденящая издевка. Она резала, как нож. Адам смотрел на него, и мир окончательно распадался на куски. Если эксперимент — бред… Значит, он просто сходит с ума. От страха. От насилия. От травмы. А Бертран… просто маньяк. Насильник. Богатый, изощренный садист, который играет с ним, как кошка с мышью. И больше ничего. Никакой высшей цели. Никакого смысла. Только боль. Унижение. И его собственное, постыдное участие в этом. Отчаяние, черное и бездонное, накрыло его с головой. Звук собственного безумия в ушах Бертрана был последней каплей. Силы покинули его. Нож в его руке вдруг стал неподъемным. Не для Бертрана. Для себя. — Я устал… — прошептал он, и голос его был едва слышен, поломанный, детский. Слезы текли ручьями. — Устал бояться… Устал не понимать… Устал от всего этого… — он поднес тупой кончик ножа к своей шее, к пульсирующей артерии. Давил. Кожа вмялась. — Просто… хочу, чтобы это закончилось… Лицо Бертрана изменилось мгновенно. Вся насмешка, все скучающее превосходство исчезли. Взгляд стал острым, сфокусированным, как у хирурга, видящего критическую ситуацию. Он встал со стула. Плавно. Мощно. Но без резких движений. — Адам. — его голос был негромким, но обладал силой стального каната. Четким. Спокойным. Пронизывающим панику. — Послушай меня. Очень внимательно. — он сделал один шаг вперед. Потом второй. Медленно. Сокращая дистанцию, но не угрожающе. — Никаких орхидей. Никаких эксперементов. Никаких зеленых человечков. Понимаешь? Это фантомы. Тени твоего страха. Твоей усталости. Твоей… оторванности от всего знакомого. Еще шаг. Они были уже в двух метрах друг от друга. — Ты напуган. Сильно напуган. То, что произошло между нами… — он сделал паузу, подбирая слова, — …это было интенсивно. Первобытно. Для тебя — шокирующе. Ты не был готов к такой… силе ощущений. К такому… стиранию границ. — его голос смягчился, стал почти ласковым. Убедительным. — Твое сознание ищет объяснение. Рационализацию. И находит… сказки. Кошмары. Все, что угодно, лишь бы не признать простую вещь. Он был уже в шаге. Его глаза, янтарные и глубокие, неотрывно держали взгляд Адама. В них не было лжи. Была… убежденность? Или великолепная игра? — Какую вещь? — прошептал Адам, нож все еще прижат к шее, но давление ослабло. Он тонул в этом взгляде, в этом голосе. Ему отчаянно хотелось поверить. Поверить, что кошмар — лишь сон. Что безумие — не его. — Что между нами есть… притяжение, mon cher, — сказал Бертран тихо, как признание. — Хаотичное. Опасное. Но… реальное. Ты бежишь от него в фантазии об орхидеях-убийцах. Потому что признать, что тебе понравилось… что твое тело жаждало… что в этом был экстаз… — он медленно покачал головой, — …тебе страшнее, чем поверить в инопланетян. Слова били в самую сердцевину стыда. Адам ахнул, как от удара. Нож дрогнул в его руке. — Я обещаю тебе, — продолжал Бертран, его голос стал теплее, тверже. — Все будет хорошо. Сейчас это кажется концом света. Но это не так. Это… начало. Необычное. Сложное. Но настоящее. Дай нам шанс. Дай себе шанс перестать бояться. Просто… доверься. Отпусти нож. Пожалуйста. «Доверься». Слово повисло в воздухе. Ядовитое. Невыносимое. И… единственно возможное спасение от безумия здесь и сейчас. Адам смотрел в эти янтарные глаза, искал в них ложь, безумие, садизм. Видел… уверенность. И обещание покоя. Хотя бы на мгновение. Довериться палачу? Безумие. Но иного выхода не было. Иного спасения от кошмара в собственной голове. С тихим лязгом нож выпал из его ослабевшей руки и упал на ковер. Звук был негромким, но финальным. Адам стоял, опустошенный, дрожащий, слезы текли по его лицу беззвучными потоками. Бертран не заставил себя ждать. Он закрыл оставшуюся дистанцию одним шагом. Не хватал. Не тянул. Просто открыл объятия. И Адам… рухнул в них. Как подкошенный. Его тело обмякло, судорожно всхлипывая. Он уткнулся лицом в грудь Бертрана, в дорогую льняную ткань, пахнущую парфюмом и… лекарством от раны. Бертран обнял его крепко. Осторожно, но твердо. Одна рука — на его спине, другая — на затылке, прижимая его к себе. Адам чувствовал тепло его тела, ритм сердца под ухом. И легкий, почти неощутимый вдох, когда его движение потревожило перевязанное плечо. Но Бертран не отстранился. Он держал его. Казалось, бесконечно долго. В тишине комнаты, нарушаемой только прерывистыми всхлипами Адама и тиканьем старинных часов где-то за дверью. Он держал его. Словно что-то ценное. Хрупкое. Свое. И в этой ложной нежности, в этой ядовитой гавани, Адам на миг перестал чувствовать ком в груди. Перестал видеть лепестки. Просто… плакал. И верил. Потому что иного выхода не оставалось. Адам был пуст. Пуст, как выброшенная на берег раковина. Мысли утонули где-то в туманной дали, оставив лишь смутное ощущение тяжелой усталости в костях. Он позволил Бертрану вести себя в ванную комнату, как послушную марионетку — повел под руку, помог снять пижамные штаны, осторожно, с отеческой заботой, поддерживая, когда Адам шагнул в переполненную ванну. Аромат кедра и лепестков, плавающих на поверхности, как капли крови, был густым, почти удушающим, но Адам его почти не чувствовал. Он просто погрузился, откинувшись на фарфоровый борт, закрыв глаза. Горячая вода обожгла кожу, но боль не дошла до сознания. Было только онемение. Бертран присел на край ванны. Безупречные домашние штаны промокли, но он, казалось, не замечал. Его перебинтованное плечо слегка выдавало напряжение, когда он протянул руку за мягкой мочалкой. Первые прикосновения были почти медицинскими — осторожными, отстраненными. Теплая, намыленная ткань скользила по плечу Адама, по предплечью, смывая пот, следы слез, невидимую грязь страха. — Calme-toi, mon trésor, — его голос был низким, убаюкивающим, как шелест шелка по камню. — Ты в безопасности здесь. Под моей защитой. Защитой графа де Ленджевена. — он подчеркнул титул, вкладывая в слова не столько гордость, сколько непреложный факт. Адам молчал. Мысли, как испуганные рыбы, метались в мутной воде его сознания. Граф. Не куратор. Не работодатель. Владелец. Хозяин Шато. Эта мысль была слишком огромной, слишком чудовищной, чтобы осмыслить ее сейчас. Проще было отключиться. Сдаться течению. Прикосновения мочалки были… приятными. Неожиданно приятными. Теплыми. Успокаивающими. Они разгоняли ледяные сгустки страха в мышцах, заставляли тело понемногу расслабляться вопреки воле разума. Бертран мыл его грудь, живот, осторожно огибая синяки, его движения были почти нежными. Но постепенно, почти незаметно, что-то изменилось. Мочалка исчезла. Ее место заняла ладонь. Голая, влажная, горячая. Она скользнула по мокрой коже Адама — от ключицы вниз, к соску. Палец провел по его ореолу, едва касаясь, вызывая невольную дрожь. Потом ладонь легла плашмя на живот, чуть ниже пупка. Тепло от нее проникало глубже кожи. Глубже костей. В самые потаенные уголки, где еще тлели угли стыда и отвращения, но где уже пробуждалось что-то иное. Что-то животное и непреодолимое. — Видишь? — прошептал Бертран, его голос стал гуще, глубже, потеряв оттенок успокоения. В нем зазвучал голод. — Твое тело… оно помнит. Оно желает меня. — его рука медленно, неумолимо поползла вниз, под воду, сквозь плавающие лепестки роз. Пальцы коснулись лобка, прошли ниже, нащупали вялый, но уже откликающийся на прикосновение член Адама. — Malgré tout… несмотря на страх, на гнев… он мой. Адам ахнул, резко вдохнув воздух. Он прикрыл глаза, откинув голову на холодный фарфор борта. Сопротивляться? Зачем? Слова Бертрана били в самую суть предательства его собственной плоти. Тело помнило. Помнило навязанный экстаз, животную ярость соединения, волну освобождения от всякой ответственности в моменте полной потери себя. И теперь, под этими умелыми пальцами, память оживала, сжигая стыд и страх. Член начал набухать, твердеть, наполняясь кровью под нежным, но уверенным движением ладони Бертрана. — Это странная штука, любовь… — Бертран наклонился ближе, его губы почти касались мокрого уха Адама. Дыхание было горячим, с примесью кедра и его собственного, мускусного запаха. — Но это именно она. Форма любви. Дикая. Опасная. Но единственная, которая чего-то стоит. — его пальцы сжали ствол члена чуть сильнее, скользнули вверх, к набухающей головке. Адам вздрогнул всем телом, подавшись бедрами вперед. — Tu es différent. Unique. Jamais je n’ai eu ça… ce désir de donner, pas seulement de prendre. Его слова лились, как горячий мед, опьяняющие, парализующие волю. Адам тонул в них. В прикосновениях. В густом аромате ванны. В собственной предательской реакции. Движения руки Бертрана стали интенсивнее, быстрее. Большой палец тер чувствительную уздечку, ладонь создавала идеальное трение сквозь воду и пену. Волны удовольствия начали накатывать снизу вверх, смывая последние остатки сопротивления. — Посмотри… — прошептал Бертран с восхищением, наблюдая, как член в его руке становится полностью твердым, напряженным, как струна. — Как он отзывается… как он прекрасен… — он ускорил ритм, движения стали почти грубыми, требовательными. — Я хочу доставить тебе удовольствие, Адам. Позволь мне… Доверься мне. «Доверься». То самое слово. Якорь в бушующем море безумия. Адам открыл глаза, встретив взгляд Бертрана. Янтарные глаза горели не просто похотью. Там было что-то… одержимое. Поклонение плоти, которую он считал своей. И в этом взгляде, в этом шепоте, было гипнотическое убеждение. Будто под гипнозом, Адам кивнул. Почти незаметно. Этого было достаточно. Бертран убрал руку. Помог ему подняться — вода и пена хлынули вниз, лепестки прилипли к его бедрам, животу, как кровавые поцелуи. Адам стоял, дрожа, его возбуждение было явным, вызывающим на фоне бледной кожи и синяков. Бертран окинул его взглядом, полным голого вожделения, задержавшись на твердом члене. Его зрачки расширились, поглощая янтарную радужку. Он помог Адаму выйти из ванны. Мокрые следы на кафеле. И затем, без предупреждения, движение стало резким. Бертран развернул Адама и прижал спиной к холодной, покрытой каплями влаги стене. Удар был не сильным, но неожиданным. Адам ахнул, удивленный, но не сопротивляясь. Бертран опустился перед ним на колени. Мягкая ткань его штанов мгновенно промокла от луж на полу. Его взгляд теперь был снизу вверх — властный, голодный, полный обещания. — Regarde-moi, — приказал он тихо, но так, что ослушаться было невозможно. — Regarde ce que je vais te faire. Он не стал медлить. Не стал дразнить. Он наклонился и взял головку члена Адама в рот. Полностью. Глубоко. Горячая, влажная плоть сомкнулась вокруг него, и Адам вскрикнул, впившись пальцами в кафель стены. Это было… невыносимо. Невыносимо хорошо. Умело. Бертрана не смущал вкус воды, пены, кожи. Его язык скользнул по нижней стороне ствола, обвил головку, надавил на чувствительную щель. Адам застонал, запрокинув голову, чувствуя, как волны огня бегут от основания позвоночника к животу. Бертран не отрывал от него глаз. Янтарные глубины, не мигая, ловили каждую его гримасу, каждый стон, каждый вздрагивающий мускул. Он двигал головой, плавно, глубоко, забирая его все дальше в глотку. Адам почувствовал, как его член упирается в мягкое нёбо, как горло Бертрана сжимается вокруг него. Это было одновременно нежно и властно. Подавляюще. Пальцы Адама бессознательно впились в темные, влажные волосы Бертрана, не толкая, а просто цепляясь, ища опору в этом головокружительном падении. Мысли Адама метались, как пойманные в стеклянную банку осы. Безумие оранжереи. Лепестки. Боль. Страх. И эти глаза. Эти янтарные бездны, смотрящие на него снизу вверх, полные… чего? Одобрения? Власти? Любви маньяка? Он не знал. Он не мог знать. Он мог только чувствовать. Чувствовать невероятное мастерство этого рта. Язык, работающий под головкой. Губы, сжимающие ствол. Глубокие, мерные движения головы Бертрана, создающие вакуум, который засасывал его все глубже в пучину удовольствия. — Tu es si sensible… si réactif… — пробормотал Бертран, ненадолго освободившись, чтобы провести языком по всей длине снизу вверх. Слюна смешивалась с водой, блестя на его губах. — Обожаю это. Обожаю чувствовать, как ты таешь. — и снова он взял его глубоко, до самого основания, заставляя Адама выть от нахлынувшего ощущения. Бертран не торопился. Он растягивал момент, как паук, играющий с жертвой. То медленные, глубокие движения, почти до рвотного рефлекса, то быстрые, жадные подергивания головой. Его руки скользили по бедрам Адама, сжимали ягодицы, впивались в них пальцами, притягивая бедра ближе к своему лицу. Он контролировал каждый его вздох, каждый стон, каждое подрагивание. И все время смотрел. Смотрел ему в глаза. — Tu es à moi, Adam. Complètement. Totalement. — его шепот был горячим на коже члена. — Отпусти… кончи для меня… Это был приказ. Заклинание. Последняя капля. Адам почувствовал, как сжимаются мышцы живота, как неудержимая волна поднимается из глубин. Он вскрикнул, его пальцы судорожно сжали волосы Бертрана, тело выгнулось дугой, прижимаясь к холодной стене. Он кончил. Бурно, судорожно, с хриплым рыком, вырывающимся из пересохшего горла. Горячие струи ударили Бертрану на высунутый язык, брызнули на его подбородок, щеки. Бертран снова вогнал член себе в рот. Он принял все, глотая, его горло работало, его губы плотно сжаты у основания. Он смотрел на Адама снизу вверх, в эти мгновения полной, животной капитуляции, и в его глазах горел триумф. Абсолютный. Первобытный. Когда последние спазмы стихли, он медленно, с отвратительным, влажным звуком освободил член. Но не отодвинулся. Он наклонился вперед и провел плоским языком по чувствительной, еще пульсирующей головке, собирая остатки семени. Потом поднял голову. Его лицо было запачкано. Белые капли на скуле, на губах, на подбородке. Слюна и сперма блестели в свете ламп. Он не вытирался. Он смотрел на Адама, тяжело дышавшего, сползавшего по стене, и улыбался. Широко. Довольно. Безумно. Как художник, любующийся своим самым порочным шедевром. — Parfait, — прошептал он хрипло, его голос был грубым от напряжения. Адам стоял, прислонившись к стене, ноги подкашивались. Тело было опустошено. Разум — опустошен вдвойне. В нем не было ни стыда, ни гнева. Только ледяная пустота и сладковатый привкус собственного безумия на языке. И в глубине грудной клетки, под этой пустотой, тот самый колючий комок снова зашевелился. Словно что-то темное и живое внутри него тоже получило свою порцию удовольствия.