сталкер.

Она тяжело вздохнула, перешагнула порог и захлопнула за собой дверь. Внутри — всё было как всегда. Тихо, слишком тихо. Мягкая вечерняя тень легла на пол и стены, комната будто вымерла. Шинобу машинально кинула сумку на столик в прихожей, сбросила ботинки и осторожно, как мышь, прошла в квартире. Перед входом в спальню, она включила свет в выключателе. Жёлтый свет лампы медленно растёкся по комнате, в которую она зашла. И в тот же миг она замерла. На прикроватной тумбочке стоял высокий хрустальный вазон с букетом роз — глубокий, чарующе фиолетовый цвет лепестков был точно таким, какой она любила с самого детства. Шинобу не могла дышать. Кто-то был здесь. Совсем недавно. И этот кто-то знал её так пугающе хорошо. Она даже не успела сделать шаг к букету, как лампочка вдруг мигнула и погасла, захлопнув её в кромешной темноте. Девушка вздрогнула, сердце сжалось от паники. Рука сама дернулась к двери, но сделать хоть шаг не позволили чьи-то сильные руки. Кто-то очень высокий, массивный, пахнущий чем-то терпко-дорогим, как тёплый сандал и холодный металл, рывком прижал её к стене. Одна ладонь с силой сжала оба её запястья над головой, вторая — нежно, почти ласково скользнула по щеке. — Доума… — едва слышно выдохнула она. — Быстро же догадалась. — Его голос был мягок, низок, сладок до противности. Он не дал ей времени что-то сказать. Его губы накрыли её губы, язык легко проник внутрь, будто туда и принадлежал. Шинобу замерла на миг. А потом сдалась. Не было больше никакой «я пьяна», «я напугана», «я не в себе». Её тело тянулось к нему само. Она отвечала на поцелуй жадно, глубоко, впиваясь пальцами в его рубашку. Ненавидела его появление, ненавидела свою слабость, но… как же она его любила. Так глупо, так отвратительно любила. Когда Доума чуть отстранился, она обняла его, прижавшись лбом к его груди. С её глаз потекли слёзы — злые или отчаянные, она и сама не знала. — Я тебя ненавижу… — прошептала она дрожащим голосом. — Почему ты тогда просто ушёл, не сказав ни слова?.. Он медленно обнял её в ответ, прижимая к себе. — Ты бы меня убила. — сказал он с лёгким смешком, но уже гораздо более серьёзным, глубоким тоном. — У меня к тебе много вопросов… ты это знаешь? — Шинобу чуть отстранилась, посмотрела ему в лицо сквозь набежавшие слёзы. Её глаза горели. — Знаю. — Доума усмехнулся, легко, даже тепло. — И полностью готов ответить на всё. Но… Он наклонился так близко, что его дыхание щекотало её ухо. — У меня есть одно условие. Она хотела что-то возразить, но тут в комнате загорелась лампа — он щёлкнул по небольшому включателю прикроватной лампы. Мягкий свет залил всё вокруг. И перед ней, совсем близко, снова предстал он — безупречный, невозможный, как с картинки. Высокий, с расстёгнутой на несколько пуговиц белой рубашкой, стянутым галстуком, чуть небрежными длинными светлыми волосами, которые мягкими прядями спадали на плечи. Его глаза сияли почти мальчишеским озорством и жаждой. Доума легко подхватил её на руки. Шинобу тихо пискнула и вцепилась в него, но он лишь усмехнулся, донёс её до кровати и осторожно опустил, сам усаживаясь рядом. Он медленно стянул с неё водолазку, целуя кожу — каждое движение было таким неторопливым, будто он распаковывал драгоценный свёрток. Увидев свежие порезы на запястьях, он замер, а потом наклонился и начал целовать их — осторожно, даже благоговейно, словно пытаясь вылечить своей нежностью. — Ещё раз увижу это… — шёпотом сказал он, прерываясь, чтобы снова коснуться её кожи губами. — Будешь наказана. — Прости… — едва слышно выдохнула Шинобу. — А теперь… задавай свои вопросы. Я сегодня добрый. — Он хищно улыбнулся, продолжая лёгкими касаниями ладоней гладить её руки, плечи, талию. — Почему именно я?.. — её голос дрогнул, но взгляд остался твёрдым. Он на секунду оторвался от её кожи и серьёзно посмотрел ей в глаза. — Потому что я полюбил тебя. Сколько бы «идеальных» девушек ни ходило вокруг меня, ни одна не зацепила. Моё сердце ёкнуло только при виде тебя. Я люблю твой характер, твои колкие слова, твою злость, твои странные грустные глаза, которые ты так упорно скрываешь за фальшивыми улыбками… люблю твоё маленькое, упрямое тело. Люблю твои дурацкие привычки. Всё в тебе люблю. Шинобу смутилась, опустила взгляд, чувствуя, как лицо предательски заливает жар. Доума прищурился, ухмыльнулся ещё шире — ему это явно нравилось. — Ну а почему… ты не сделал всё нормально? Почему сразу — тайны, влезания в мой дом, все эти… мерзости? — спросила она уже более напряжённо. — Потому что это было бы не так весело. — беззаботно сказал он, касаясь кончиком пальца её губ. — Ты что, странный? Любая нормальная девушка уже давно бы вырвалась, вызвала полицию… тебя посадили бы! — Но ты ведь не «любая нормальная девушка», Шинобу. — тихо рассмеялся он, наклонившись так близко, что их носы соприкоснулись. — Да и ничего бы мне не было. — Идиот… — пробурчала она, но не смогла не улыбнуться краешком губ. — Возможно. — он снова улыбнулся, но уже как-то мягче. — Но ведь ты влюбилась в этого идиота. Он поймал её ладонь и поцеловал внутреннюю сторону запястья, так нежно, что по её спине побежали мурашки. — Противная… но моя. И Шинобу ничего не ответила. Только слабо сжала его пальцы в ответ, позволяя ему снова обнять её. А в голове продолжала хаотично крутиться одна и та же, до противного болезненная мысль: «Как же я тебя ненавижу… и как же безумно люблю.» — Сегодня я кое-что узнала о тебе… и о твоей семье. — произнесла Шинобу, глядя куда-то в пространство, будто боялась встретиться с ним глазами. Её голос звучал тихо, но напряжённо, словно внутри за этим простым признанием скрывался целый вихрь чувств. — Странно, конечно… что узнаю подобные вещи о тебе не от тебя самого, а от своей одногруппницы. Шинобу лежала на его широкой груди, едва прикрытая лишь кружевным лифчиком, который он недавно так нетерпеливо снимал, а потом всё же позволил оставить. Она крепко держала его за ладонь обеими своими руками, как будто боялась, что он исчезнет, если отпустит. Медленно, сосредоточенно, она проводила кончиками пальцев по его длинным пальцам, изучая линии на его коже. — Хах… — тихо усмехнулся Доума, будто её слова были для него просто забавой. — Это не так уж важно. Он говорил так лениво и безразлично, что у неё внутри будто что-то перевернулось. — Нет! — Шинобу почти вскрикнула, её голос сорвался от нахлынувших эмоций. — Это как раз очень важно! Ты не понимаешь… всё это такое… ненормальное. Мы ведь знакомы всего несколько дней, а уже… уже переспали и ведём себя, как будто встречаемся годами. Хотя мы даже толком не разговаривали, не узнавали друг друга по-настоящему… Она сердито нахмурилась, словно сама злилась на себя за эту искренность. Её слова звучали как обвинение — не только ему, но и себе. — Всё придёт со временем, любимая. — ответил Доума так же спокойно, словно говорил о том, что завтра будет солнце. Он наклонился и нежно поцеловал её в мочку уха, его дыхание горячо обожгло кожу. — Всё будет. Обещаю. — Ты… странный. — буркнула Шинобу недовольно, стараясь не смотреть на него, но при этом прижимаясь щекой ещё сильнее к его груди, как маленький обиженный зверёк. — А ты? — хищно улыбнулся он, медленно проведя рукой по её боку и чуть коснувшись нежной кожи на ребрах, прежде чем лениво, почти невинно, накрыть ладонью её грудь. — Ты ведь тоже странная. Разве нет? Шинобу дернулась, покраснела и со злостью пробормотала: — Извращенец… — Ты только сейчас это поняла? — тихо рассмеялся Доума, но в его голосе сквозила какая-то странная нежность. Он легко сжал её грудь, вызвав у неё сдавленный вздох. Она больше не выдержала. Потянулась к нему и поцеловала первой — так отчаянно, так безоглядно, будто это был её последний шанс дышать. Доума сразу откликнулся, углубив поцелуй, скользя ладонями по её спине, а потом ловко расстегнул застёжку лифчика. Ткань упала куда-то в сторону, уже неважная. Он впился губами в её шею, оставляя новые, алые метки на её бледной коже. И снова. Всё повторялось, но теперь уже совсем по-другому — горячее, откровеннее. Его ладони блуждали по её телу, касаясь так чувственно и в то же время властно, что Шинобу не могла даже подумать о том, чтобы сопротивляться. Его поцелуи становились всё более жадными, зубы иногда чуть болезненно вгрызались в её кожу. Её пальцы крепко вцепились в его плечи, потом — в его волосы, она срывалась на прерывистые стоны, едва хватая воздуха. Когда он вошёл в неё, Шинобу уже не отрицала ни желания, ни страха, ни этой странной, пугающей потребности быть именно с ним. Она обхватила его бедра ногами, вцепилась руками в его запястья, словно сама не хотела отпускать. Её тихие, сдавленные стоны тонули в его груди, а он двигался в ней медленно и мучительно нежно, будто наслаждаясь каждым моментом. — Блять… Доума… пожалуйста… — прошептала она почти всхлипом, не понимая сама, чего умоляет. — Молчи… — хрипло выдохнул он. Его рука легко обхватила её горло, сжала. Не до боли, но ровно настолько, чтобы она почувствовала — она полностью во власти его силы. Её глаза расширились, дыхание стало рваным. Было странно и дико — от его руки на шее одновременно хотелось вырваться и, наоборот, чтобы он держал крепче. Через несколько минут их тела вздрогнули почти синхронно. Шинобу закусила губу до крови, а по её щекам потекли слёзы. Она не знала, плакала ли от боли, от стыда или от счастья. Доума тяжело дышал, убирая руку с её горла, прижимаясь губами к её виску, оставляя короткие нежные поцелуи. Затем он осторожно вышел, снял презерватив и натянул штаны, не сводя с неё глаз. А потом просто лёг рядом и заключил её в крепкие объятия. Его пальцы мягко стерли слёзы с её щёк. — Глупая… — прошептал он почти ласково. Шинобу уткнулась лицом ему в грудь и снова разрыдалась, сжимая его руку так, будто он был её последней соломинкой в этом мире. И он лишь крепче прижал её к себе, позволяя плакать сколько угодно, не отпуская. Две полураздетые душы, раненные до костей заснули в обнимку, цепляясь друг за друга как за последний шанс.