сталкер.

Утро. Полуголая Шинобу медленно открыла глаза, словно из затяжного, тяжёлого сна. Первое, что она ощутила — её руку кто-то крепко сжимал. Чужая, тёплая, но почему-то уже такая родная ладонь обвивалась вокруг её узкого запястья. Он не ушёл. Лёгкий, почти беззвучный выдох сорвался с её губ. Она и не поняла, сколько страха было в ней секунду назад, что он исчезнет — что всё окажется лишь бредом. Но нет, Доума был здесь. — Надеялась, что я останусь, да?.. Его голос раздался ровно над ухом — чуть ниже, чуть мягче, но всё ещё с той сладковатой, чуть насмешливой интонацией. Он говорил так, словно раскусывал её сокровенные мысли и смаковал их вкус. Шинобу не сразу посмотрела на него. Лишь через пару мгновений повернула голову. Доума лежал на спине, устремив взгляд в потолок. Его длинные волосы были растрёпаны, несколько светлых прядей щекотали обнажённую грудь. Он выглядел чуть уставшим, но всё равно безупречно красивым — до боли. Она даже на миг задумалась, насколько это вообще честно — быть таким. — Да, — тихо, но уверенно ответила она, и тут же, словно пожалев о слишком быстром признании, неловко придвинулась ближе, уткнувшись в его бок. — Я люблю тебя, — произнесла Шинобу вдруг. Так просто, будто это обычные слова, как «доброе утро» или «как спалось?». Доума на этот раз посмотрел прямо на неё. Его губы медленно растянулись в лукавую улыбку — слишком довольную, слишком красивую, чтобы не сводить с ума. — А я ведь ждал этого. Ты наконец признала, золотце моё, — с ленивым наслаждением протянул он, будто дразня каждую её молекулу. — Это не значит, что я перестала считать тебя странным, — с вызовом бросила она. — Ещё слово — и будешь вытрахана, — произнёс он, резко скосив взгляд в сторону и усмехнувшись так по-хищному, что у неё по спине пробежали мурашки. Шинобу не стала спорить. Вместо этого она подалась вперёд и поцеловала его — чуть неловко, чуть жадно, будто это было единственным способом остановить дрожь в груди. Его ладонь почти сразу легла на её талию, с силой прижимая ближе, углубляя поцелуй. Когда они отстранились, Шинобу уже не улыбалась. Напротив — её лицо застыло, а взгляд стал странно стеклянным. Но, впервые за долгое время, она не пыталась натянуть свою выученную, примерную маску милой и идеальной девочки. Наверное, Доума был единственным в её жизни, кто видел её такой настоящей — сломанной, усталой, разочарованной. Он заметил это сразу. — Что такое, Шинобу-чан? — в голосе прозвучала не только его обычная насмешка, но и тень любопытства. Он любил её сломленной, срезанной до костей — без дурацких улыбок и приличий. — Я чувствую себя грязной. — Она говорила почти шёпотом, уставившись в потолок. Её рука всё ещё крепко сжимала его пальцы. — Почему я занимаюсь такими… мерзкими вещами? Почему мне это нравится? Тем более с тобой. Это так отвратительно. И я — отвратительная. — Как глупо, любимая моя кошечка, — он чуть приподнялся на локте и легко коснулся её щеки. Его холодные пальцы приятно обожгли кожу. — Разве ты не имеешь права любить и быть счастливой? Все имеют. Даже ты. Особенно ты. — Я не знаю… — Шинобу закрыла глаза, и вздохнула так тихо, будто пыталась исчезнуть вместе с этим воздухом. Доума скользнул ладонью ниже, обрисовал контур её талии. — Хватит… — Она судорожно выдохнула, слабо ударив его по руке. — Боишься щекотки? — ехидно прищурился он, и уже через секунду она почувствовала, как его пальцы безжалостно и ловко заскользили по рёбрам и бёдрам. — Не смей, идиот!.. — Шинобу попыталась отползти, но выдала предательскую улыбку, в которую вкрался даже лёгкий смех. Доума тут же повалил её обратно на кровать, сам довольный, как кот, и принялся вновь безжалостно щекотать. Шинобу мило смеялась, но в какой-то момент он замер — и она замерла тоже. Он смотрел на неё — чуть более серьёзно, чем обычно. А она… просто подняла руки и стиснула его плечи, притянув ближе, чтобы уткнуться лицом ему в грудь. Так крепко, словно боялась, что, если отпустит — он исчезнет. Такие чужие. И такие ужасно родные. — Я пойду приготовлю нам завтрак, — негромко сказала Шинобу, чуть сжав в своей ладони его руку, словно боялась, что если отпустит — всё исчезнет. На лице у неё мелькнула мягкая, усталая, но настоящая улыбка. Такая, какой Доума теперь жил. — Справишься без меня? — он чуть приподнял бровь, глядя на неё своими светло-голубыми глазами, в которых плясал всё тот же хитрый, насмешливый огонёк. — А то с твоими крошечными, сантиметровыми ладошками и ложку-то держать сложно… — он нарочно протянул её руку, разглядывая тонкие пальчики, и вдруг, с совершенно другим выражением, легко коснулся их губами, поцеловав чуть дольше, чем позволяла обычная нежность. — Заткнись, идиотище! — рассмеялась Шинобу, поспешно выдернув руку, будто обожглась, и тут же слегка шлёпнула его по плечу. Смех у неё получился лёгкий, но почему-то дрожащий, как если бы она держала в себе слишком много несказанного. — Плохая девочка… — в голосе Доумы что-то изменилось, стало ниже, чуть тягучее. Он лениво протянул руку к её талии, будто готовясь снова притянуть к себе. — Грубить нельзя. Сейчас как возьму, и моим завтраком уже станешь ты… Шинобу так и замерла, чуть раскрыв губы. Она никогда не понимала, шутит ли он, или на самом деле говорит то, что думает. Но вместо ответа лишь наклонилась и быстро чмокнула его в лоб, как что-то между шуткой и настоящей привязанностью. — Дурак ты… — пробормотала она чуть теплее, и, не дожидаясь, пока он снова что-то скажет, направилась к выходу из спальни. Они вместе приготовили завтрак — неуклюже, но как-то удивительно уютно. Шинобу смеялась, когда Доума неправильно резал хлеб или, нарочно, щекотал её поясницу холодными пальцами, будто бы «случайно». Он то ставил кастрюлю слишком близко к краю, то неумело размешивал рис, но всегда делал это с таким довольным видом, словно участвует в самом важном процессе на свете. В такие моменты он был странно живым, почти нормальным. Таким, каким она начинала его любить по-настоящему, а не только через болезненные, запретные ласки. После завтрака Доума ушёл. На прощание он только протянул ей записанный в телефоне свой аккаунт в соцсетях и, чуть склонившись, поцеловал в висок так осторожно, словно боялся сломать. Шинобу ещё долго стояла в дверях, глядя, как он скрывается за поворотом лестницы, и ощущала в груди болезненный, тёплый комок. С тех пор они виделись почти каждый день. Иногда это были их «игры» — когда он появлялся неожиданно, с таинственной улыбкой. Иногда всё было почти обыденно: он звонил ей, и Шинобу открывала дверь, встречая его взглядом, в котором было слишком много отчаянного счастья для простой студентки. Они много разговаривали. Шинобу делилась тем, чего никогда не говорила даже родителям — о своих страхах, о ненависти к самой себе, о белых шрамах на запястьях, которые так тщательно прятала под длинными рукавами. А Доума вдруг открывался тоже. Рассказывал о семье, о безумной гонке за популярностью бренда и богатством. о том, как чувствует себя чужим в мире золотых карточек и журналов с его лицом на обложках. О том, как все его ненавидит за «странность», хотя это то, кем он является на самом деле. Они сидели на полу, уткнувшись лбами, и их слова звучали как самые опасные признания. А потом всё снова превращалось в животную страсть. Доума трахал её так, будто хотел забрать каждый её стон, каждую дрожь, сделать своей без остатка. Шинобу плакала после — иногда от боли, иногда от сладкого унижения, а иногда — просто так. И каждый раз он убирал её слёзы своими длинными пальцами, словно это была его драгоценность. Его Шинобу…