Воры любезные

Вечер опустился на лагерь, принося с собой прохладу и относительное спокойствие после безумного дня. Костёр потрескивал, отбрасывая причудливые тени на лица спутников, собравшихся вокруг. Тав, чья кожа уже вернула свой обычный оттенок, а волосы перестали искриться, задумчиво помешивал палкой угли. Рядом с ним, уютно устроившись у огня, лежал поросёнок, тот самый, что появился из ниоткуда во время битвы. Он мирно похрюкивал, изредка поглядывая на людей своими крошечными глазками, словно был полноправным членом отряда. Карлах с довольным урчанием чистила свой топор, а Шэдоухарт, сидя чуть в стороне, тихо напевала какую-то мелодию, перебирая свои амулеты. Гейл, всё ещё возбуждённый произошедшим, что-то быстро записывал в свой потрёпанный дневник, бормоча под нос термины о дикой магии и непредсказуемых эффектах. Астарион, выглядевший значительно лучше после «завтрака», сидел, откинувшись на бревно, и с откровенной брезгливостью наблюдал за поросёнком. Он то и дело поправлял рукава и складки одежды, словно пытался стереть невидимые пятна унижения. — Думаю, мы можем назвать его... Хаос, — вдруг произнёс Тав, почёсывая поросёнка за ухом. Тот в ответ довольно хрюкнул. Астарион фыркнул, скосив взгляд: — О, конечно. Идеальное имя для твоего нового фамильяра. Не сомневаюсь, он будет появляться в самые неподходящие моменты – прямо как ты. Лаэзель, до этого молчавшая, резко подняла голову. — Поросёнок? Это не гитьянский способ ведения войны. Он бесполезен. — Бесполезен? — Тав усмехнулся, подмигнув ей. — Он отвлёк бандитов лучше любого заклинания. И, кажется, он неплохой слушатель, — он погладил поросёнка, который блаженно закрыл глаза. — Хрюшка как оружие. Восхитительно, — пробормотал Астарион, прикрыв глаза. — Осталось только обучить его танцевать и бросаться на врагов с криком «За Тавом!». Поросёнок, будто в ответ, громко хрюкнул. Карлах засмеялась, Гейл лишь покачал головой, а Шэдоухарт скользнула взглядом по Астариону и вновь опустила глаза к амулетам. * Постепенно, один за одним, спутники разошлись спать по своим палаткам, и у костра остались только Шэдоухарт и Астарион. Тишину нарушал только треск поленьев и редкие звуки ночного леса. Шэдоухарт, не поднимая головы, вдруг произнесла ровным, почти безразличным голосом: — Ты выглядишь... потерянным, Астарион. Даже твоя бравада не скрывает этого. Астарион вздрогнул, словно её слова задели его глубже, чем он хотел бы показать. Его глаза сузились, и он медленно повернул голову, изучая её взгляд: — О, Шэдоухарт. Как трогательно. Ты решила поиграть в исповедника? Или это новый способ развлечь себя перед сном? Шэдоухарт наконец подняла взгляд, её глаза встретились с его. Астарион не увидел в них ни осуждения, ни жалости, лишь пристальное внимание. — Я ищу ответы, — сказала она спокойно. —Ты прячешься за шутками и флиртом, но я вижу, что тебя что-то гложет. Астарион напрягся. Он отвернулся, уставившись в пламя. Тени на его лице сделали его выражение почти звериным. — И о чём же ты говоришь, дорогая? — О тех тенях, что пляшут в твоих глазах, когда ты думаешь, что никто не смотрит, — её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась сталь. Он замер, сжав пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Наконец, он тяжело выдохнул, словно выпустив из себя часть напряжения. — Что ты хочешь услышать? — его голос стал тише, глухой и горький. — Мою историю? Поверь, она не для твоих нежных ушей. Шэдоухарт чуть склонила голову, её голос стал ещё мягче: — Мои уши не такие уж и нежные, Астарион. И да, я хочу услышать, если ты… готов поделиться. Он усмехнулся коротко и безрадостно, его губы дрогнули в едва заметной улыбке: — Готов... — он сжал челюсти. — Как ты уже наверное поняла, моя жизнь была не таким уж пикником в последние двести лет. Личинка стала моим спасением, поэтому я, в отличие от вас всех, не так уж стремлюсь избавиться от неё. — Но тем не менее, ты всё ещё с нами. — Мда, — Астарион коротко кивнул. — Видимо, инстинкт самосохранения – единственное, что у меня осталось. — Ты сказал, что был рабом этого Касадора? — Рабом? — его губы скривились в кривой улыбке. — Хуже. У вампирского отродья нет своей воли, он делает всё, что его мастер ему прикажет. Всё. — И что ты делал для него? — О, я делал многое. Я приводил ему жертв. Каждый вечер я выходил на улицы, чтобы соблазнить и привести кого-то ему во дворец на утро. Чем моложе, симпатичнее и глупее, тем лучше. Если я возвращался ни с чем, то меня ожидали пытки. Пытки, которые продолжались весь день, вечером мне снова надо было выползать на улицу, чтобы продолжить свою охоту, надеясь, что на этот раз мне повезёт. Я соблазнял тонкой игрой взглядов и завлекающими улыбками. Я убеждал лживыми обещаниями и искусными комплиментами, шепча именно то, что они хотели услышать. Я приводил их, словно овец на бойню, и наблюдал, как они исчезают в его комнатах, зная, какая судьба их ждёт. Он замолчал, тяжело дыша. Его плечи дрожали, а рука, сжатая в кулак, чуть побелела от напряжения. Шэдоухарт не отводила взгляда, позволяя ему высказаться. В голосе Астариона слышалась глубокая усталость: — Двести лет. Двести лет этого дерьма. Он отвернулся, его плечи поникли. Шэдоухарт не отвела взгляда. Её голос стал едва слышным: — Мне так жаль, Астарион. Эльф кивнул, не оборачиваясь. Он смотрел в огонь, будто надеялся, что пламя сожжёт воспоминания. Тишина между ними больше не казалась неловкой – в ней было что-то почти доверительное. Наступила тишина. Шэдоухарт не стала настаивать. Она понимала, что этого достаточно. Она видела боль, которую он так тщательно скрывал за своей маской. Шэдоухарт прошептала еле слышно: — Спасибо, что поделился, Астарион. Он ничего не ответил, продолжая смотреть в огонь. Шэдоухарт вернулась к своему амулету, но теперь её взгляд на Астариона был другим – в нём появилось нечто вроде понимания и, возможно, даже зарождающегося сочувствия. * На следующий вечер Астарион снова был смертельно голоден и смертельно оскорблён. Они провели большую часть дня в сыром, прогнившем подвале под Вымершей Деревней, прорубаясь сквозь толпы нежити. Скелеты – отвратительные, медлительные противники, которых было легко рубить и сжигать. Но совершенно бесполезные для утоления его жажды. Каждый раз, когда он видел, как Карлах добивает очередного мертвеца, или Шэдоухарт испепеляет скелета Направляющим лучом, внутри у Астариона всё сжималось от бессильной ярости. Они были мертвы. Уже мертвы. И их кровь была... непригодна. Ненавистный же дроу весь день не переставал отпускать язвительные комментарии в адрес Астариона, словно невзначай бросая их в воздух: «Почему ты больше не флиртуешь с Уиллом, милый? Думаешь, что охотника на монстров отпугивают, гхм, монстры? Хорош охотничек. О, а что это за застывший взгляд? Неужели мысли о непригодном мясе так тебя расстраивают? Я, конечно, не могу похвастаться такой... деликатной конституцией, чтобы выдерживать подобный «пир». Но, как говорится, каждый выживает, как может, верно, питомец? Приятного аппетита, если найдёшь что-нибудь подходящее. О, подожди, нежить не в твоём вкусе? Ну что ж, мои соболезнования». Астарион едва удерживался, чтобы не вонзить кинжал в эту самодовольную ухмылку. Хуже всего было, когда они наткнулись на «Некромантию Тхая» — древний, тёмный фолиант, от которого веяло могущественной, запретной магией, Астарион почувствовал, как в нём просыпается интерес. Это была сила, несомненно. Но Тав, этот мерзкий ублюдок, даже не подумал дать ему прочесть её. Он просто взял книгу, кинул её в свой походный мешок, а на вопрос Астариона лишь отмахнулся: «О, я уверен, что ты бы её с радостью прочёл, милый, но, знаешь ли, я люблю, когда мои спутники не превращают нас в очередную нежить. Прости, но сегодня ты не звезда вечеринки», — он улыбнулся так, будто только что рассказал удачную шутку. Эта улыбка преследовала Астариона весь вечер. Теперь он сидел чуть поодаль от остальных, скрестив руки на груди, и смотрел в пляшущие языки пламени. Но видел он не костёр — а своё собственное бессилие. Его пальцы непроизвольно скользнули к клыкам. Он стиснул зубы так сильно, что в висках зазвенело. Он ненавидел Тава. Почти так же сильно, как ненавидел Касадора. Вздохнув, он оторвал взгляд от пламени и наконец-то заметил шум, который до этого отступил на второй план, заглушённый его собственными мыслями. Почему они все такие шумные? Карлах, раскинувшись у костра, что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя так, что её топор всё время звякал о камни. Тав, конечно же, рыдал от смеха, словно её история была самой смешной вещью на свете. Шкряб носился по лагерю, оставляя за собой пыль и визгливые вопли. Квазит по имени Лопата громко шуршал в куче объедков, копаясь там, будто пытался отыскать философский камень. Шэдоухарт, сидя на земле, спокойно играла с поросёнком – но тот, блаженно развалившись на спине, хрюкал так, будто собирался перекричать всех остальных. Тав, похоже, решил открыть собственный зоопарк. Все эти звуки смешивались в единую, раздражающую какофонию. Астарион закрыл глаза и стиснул зубы, чувствуя, как его терпение медленно утекает, словно песок сквозь пальцы. * Ночь легла на лагерь плотным, вязким покрывалом. Все уже спали, костёр догорал, отбрасывая редкие оранжевые отблески на палатки и лица спутников. Астарион вернулся в лагерь тихо, почти бесшумно, но внутри он был бурей. Голод жёг его изнутри, раздирал нутро, превращая мысли в одну-единственную навязчивую идею: кровь. Тёплая, свежая, живая кровь. Он провёл несколько часов в лесу, выискивая хоть что-то, хоть кого-то — и ничего. Ни одного гоблина, ни даже оленя. Только пустой лес и издевательски далёкий стук чужих сердец, который он не мог достать. А потом он увидел его. Поросёнок спал возле почти погасшего костра, уютно свернувшись клубком. Его мягкий бок поднимался и опускался в такт размеренному, безмятежному дыханию. Он выглядел отвратительно довольным и сытым. Слишком сытым. Астарион остановился, вцепившись взглядом в его круглое тельце. В ноздри ударил запах – едва уловимый, но такой соблазнительный: тёплая кровь, плотная и сладкая, с оттенком молока и лесных орехов. Голодный зверь внутри него завыл. — Ну уж нет… — прошептал он сам себе, почти умоляюще. — Это просто животное. Ты же не… Поросёнок сонно хрюкнул, перевернулся на бок и обнажил мягкую, розовую шею. И в этот момент Астарион сорвался. Он двинулся молниеносно. Одним рывком оказался рядом, прижал животное к земле и, не давая ему даже вскрикнуть, вонзил клыки в шею. Поросёнок дёрнулся пару раз, издав жалобный, захлебнувшийся звук, и затих. Астарион всё ещё держал его, сжимая, будто боялся, что еда исчезнет, если он ослабит хватку. Наконец он оторвался, тяжело дыша. Глаза его горели красным, а губы были измазаны тёмной, почти чёрной кровью. Он посмотрел на неподвижное тело в своих руках — маленькое, беззащитное, уже холодеющее. Медленно, очень медленно, в его лице проступило что-то вроде осознания. Он опустил тушку на землю и вытер рот рукавом, оставив на нём тёмные пятна. — Ну что ж, дорогуша, — пробормотал он с мрачной усмешкой, глядя на мёртвого поросёнка. — Похоже, теперь ты действительно стал частью лагеря. Он сел рядом, закрыв глаза и откинувшись на бревно. Голод исчез. Вместо него внутри поселилась тяжёлая, тупая сытость и… странное ощущение вины, которое он тут же оттолкнул. — Всего лишь животное, — сказал он самому себе. — Никто и не заметит. Но где-то в глубине души он прекрасно понимал, что заметят. И что Тав, когда увидит пустое место у костра, станет ещё более невыносимым, чем раньше.