Воры любезные

В лагере стояла давящая тишина. Даже птицы в ветвях над поляной казались смущённо молчаливыми, будто боялись нарушить хрупкое равновесие. Ни для кого не оказалось сюрпризом, что на следующий день Тав оставил Астариона в лагере. И в день после этого – тоже. Он командовал, планировал, распределял задания, и каждый раз – без лишних слов – вычёркивал вампира из списка тех, кто идёт с ним. Ни взгляда, ни объяснения (да оно и не требовалось). Астарион выходил из палатки, бродил по лагерю, садился у костра, слушал разговоры, но был как тень. Не шутил, не искал одобрения, не пытался очаровывать. Просто существовал – тихий, аккуратный, почти прозрачный. Будто наблюдал за спектаклем, из которого его вычеркнули, но сцена всё ещё разворачивалась у него перед глазами. По вечерам он сидел у потухающего огня, когда остальные уже расходились. Прокручивал в пальцах высохший лист, гладил ладонью шершавый камень под собой. Дышал, словно учился этому заново. Никто не звал его к еде – нужды в этом не было. Но и разговоров с ним никто не заводил. Только Карлах пару раз кивала или бросала короткое «живой?» мимоходом. Тав держался отдельно. Не кричал больше – просто смотрел сквозь, как будто Астарион стал частью пейзажа, камнем у дороги. Однажды тот попытался заговорить. Когда Тав проходил мимо, Астарион приподнялся с бревна: — Послушай, я… — Отвали, — отрезал Тав, даже не повернув головы. — Не сегодня. Шкряб, проскочивший рядом, зарычал. Не зло – скорее от страха. * Прошло три дня. След от удара на лице Астариона давно побледнел, но взгляд оставался мрачным. На четвёртый день Карлах осталась в лагере вместе с ним. Остальные ушли в разведку. — Ты выглядишь как выброшенная на берег рыба, — бодро заявила она, вваливаясь в его пространство с парой котелков. — Только менее обаятельно. — Очаровательно, — хрипло отозвался он, не открывая глаз. — Уверен, ты так же обходительна со всеми проклятыми душами. — Не совсем. Но ты – особенный. Сам себе яму вырыл, сам в неё лёг. Так что я просто пришла покидаться камнями. — Великолепно. Карлах плюхнулась рядом, разожгла костёр и сунула в руки Астариону деревянную кружку. — Пей. Не бойся. Просто отвар из цветков Боуэна. Помогает не свихнуться. Проверено на мне. Он долго смотрел на кружку, как будто пытался вспомнить, когда в последний раз держал что-то тёплое, неопасное. Потом сделал глоток и поморщился. — Умеешь ты утешать, Карлах. Почти как огненное заклятие по сердцу. — Зато работает. — Она подбросила ветку в огонь. — А теперь расскажи мне, что в тебе ещё осталось – кроме зубов и вины. Они просидели так почти весь день, неспеша перебрасываясь словами. О глупостях. О жаре. О том, как Лаэзель раздражающе поправляет чужие стойки. О том, каково – быть тем, кому нельзя доверять даже самому себе. И хотя день тянулся лениво и пусто, в тишине между их репликами появилось нечто новое – тонкая, почти незаметная трещина в его изоляции. * Напряжение в лагере теперь висело в воздухе, как сырой туман: тяжёлое, липкое, оставляющее следы на языке и в груди. Лаэзель всё чаще морщила нос от непонимания, когда Тав отрезал Астариону доступ к обсуждению планов – почему вампир, с его опытом и хитростью, должен сидеть в стороне, если он может помочь победить? Уилл однажды попытался вставить слово, но Тав отмахнулся, вскинув руку с раскрытой ладонью, словно ставил стену, и колдун мгновенно умолк, будто отрёкся от собственной инициативности. Потрескивал костёр, Гейл помешивал похлёбку, Лаэзель методично чистила клинок, Карлах тихо переговаривалась с Шэдоухарт. Уилл читал вслух какие-то строки, больше для самого себя, чем для слушателей. Даже голос его звучал неуверенно – будто боялся потревожить хрупкое равновесие вечера. Когда Астарион появился, разговоры стихли сами собой. Он подошёл бесшумно, словно и не касался земли, и сел на краю пенька чуть поодаль – ни ближе, ни дальше. В его плечах сохранялась привычная лёгкая поза надменности, но глаза – те самые глаза, что прежде сверкали ехидцей и игривостью – были потускневшими, как если бы в них угас странный огонёк удовольствия, которым они питались. И все молчали. Несколько секунд тянулись, как вечность, затем – как будто по команде – Карлах нарушила паузу своей прямотой: — Астарион, а у тебя в прошлом были… друзья? — её голос прозвучал просто, тепло и без осуждения. Эльф чуть вскинул брови, словно вопрос позабавил его. Некоторое время он молча водил пальцем по краю кинжала, будто прикидывая, стоит ли вообще отвечать. — Друзья, — повторил он наконец тихо, почти с усмешкой, но без веселья. — Под властью Касадора? Нет. Были «братья» и «сёстры» – так мы называли друг друга. Но это слово ничего не значило. Только холод, зависть и вечное соревнование за его благоволение. Каждый шаг, каждое слово – борьба. Победа одного означала поражение другого. Он поднял взгляд, и на мгновение в глазах мелькнула усталость. — А все остальные… те, кто не входил в наш маленький, ядовитый круг, – были лишь жертвами. Источниками пищи для Касадора. Им уготована роль добычи, ничего больше. Если они и были «счастливы», то только в своей короткой, обманчивой безопасности. Его губы тронула лёгкая ухмылка – привычная, отточенная, но в ней не было ни капли радости. — Вот так, моя дорогая Карлах, — закончил он, чуть склонив голову. — У нас не было места для дружбы. — Ты говорил, что приводил ему людей, — вдруг тихо проговорил Тав. Все замерли. — Да, — сказал Астарион, бросив быстрый взгляд на Шэдоухарт. Только с ней он позволил себе такие откровения. Жрица неловко отвела глаза, переминаясь на бревне, словно пытаясь найти удобное место для сидения. — Приходилось. — Ты знаешь, а ведь ты мог бы ничего из этого не делать, — неожиданно резко сказал Тав. Голос его прозвучал глухо, но твёрдо, словно камень, упавший в воду. Астарион медленно повернул к нему голову. Взгляд его был холоден и озадачен одновременно. — Каким образом, дорогуша? — протянул он с мягкой, почти ленивой интонацией, в которой, однако, таилась угроза. — Или ты пропустил ту часть, где я объяснил вам, что у вампирского отродья нет собственной воли? — Воля есть всегда, — не отводя взгляда, ответил Тав. — У тебя хватило бы крупицы решимости… чтобы выйти на солнце. И покончить с этим. Астарион резко вдохнул, его пальцы чуть сильнее сжали рукоять кинжала. — Я бы предпочёл умереть, чем каждый день приводить людей на погибель, — продолжил Тав, всё так же спокойно, но с нажимом на каждом слове. — Не понимаю, как ты не отвратителен сам себе. Астарион тихо рассмеялся – коротко, сухо, без капли веселья. — Ах, вот оно как, — протянул он, и в его голосе уже не было ни иронии, ни ленивого изящества, только хриплая злость. — Ты бы предпочёл умереть, да? Какая трогательная благородность. Как удобно рассуждать о смерти, когда у тебя всегда был выбор! Он резко вскочил, кинжал в руке блеснул в отблесках костра. — Ты, Тав, понятия не имеешь, что значит жить в клетке двести лет. Каждый день просыпаться и знать, что твоё тело не принадлежит тебе. Что даже твоя мысль не твоя. Что ты – игрушка в руках того, кто может превратить твою жизнь в нескончаемое издевательство одним щелчком пальцев. — Он говорил всё громче, слова срывались почти на крик. — И ты смеешь смотреть на меня сверху вниз? Ты смеешь обвинять меня в том, что я не вышел на солнце, как благородный мученик?! Он шагнул ближе, его лицо исказила ярость: — Знаешь, что ты для меня, Тав? Очередной судья. Очередной голос, решивший, что имеет право измерять мою жизнь по своим меркам. Ты думаешь, что отличаешься от моего Мастера? Ха! Он тоже говорил, что я – ничтожество, что я грязь. Только он делал это со смаком, а ты – с жалкой мнимой праведностью. На несколько секунд наступила гробовая тишина. Пламя костра треснуло, словно в ответ. Астарион медленно провёл рукой по волосам, будто возвращая себе контроль, и хрипло выдохнул: — Довольно. Я не собираюсь сидеть здесь и слушать твои высокоморальные речи. Если я для тебя всего лишь чудовище, то чудовище не должно сидеть рядом с твоим костром. Астарион шагнул к своей палатке – быстро, но не суетливо, будто каждое движение было заранее решено. Полог он отдёрнул с такой силой, что ткань жалобно хлопнула по воздуху. Внутри он склонился к своим вещам и начал собирать их с резкой, небрежной энергией: плащ, флягу, несколько книг, пара инструментов. Особое внимание он уделил небольшому сундучку с драгоценностями – открыл его, проверил содержимое, пальцами переложил пару побрякушек, словно убеждаясь, что всё на месте. В свете костра камни блеснули, отразив в его глазах злой огонёк. Он защёлкнул замок и поднял сундучок так, будто это было единственное, что действительно имело для него значение. Кинжалы он затолкал за пояс небрежным движением, словно они были не оружием, а продолжением его тела. Плащ перекинул через плечо. Сложив палатку, он вышел к спутникам – осанка прямая, лицо застывшее в холодной маске. — Ну что ж, — сказал он ровно, но каждое слово резало воздух. — Раз я здесь лишь чудовище и обуза, не буду портить вам идиллию. Справляйтесь сами. Он скользнул взглядом по спутникам, задержавшись на Таве чуть дольше, чем нужно. В этом взгляде не было мольбы – только отравленная смесь обиды и презрения. — Наслаждайся своей праведностью, дорогуша, — добавил он почти ласково, и в этой ласке таилась холодная усмешка. Через мгновение он растворился в темноте леса, а лагерь наполнился нервными взглядами и тихими жестами, каждый пытаясь осознать произошедшее. — Фух… наконец-то от него избавились, — Тав с облегчением выдохнул, опустив плечи. — Вообще-то ты перегнул, — резко возразил Уилл, глядя на него с неприкрытым осуждением. — Да, Тав, — пророкотала Карлах, сжимая кулаки. — Это было совсем не круто. Тав отшатнулся, глаза расширились. Внезапно до него дошло: не все в его отряде разделяли его злость на Астариона. Не все были рады его уходу. — Ну что ж, — сказал он медленно, словно обдумывая каждое слово, — если кто хочет, может попытаться догнать его и вернуть… раз уж вы так настаиваете. Карлах поднялась с бревна, и её глаза загорелись решимостью. — Я пойду за ним, — сказала она твёрдо, без всякой драмы, просто констатируя факт. — Он не может уйти так… оставив всё висеть в воздухе. Уилл посмотрел на неё, словно пытаясь понять, серьёзна ли она. Он нервно поёрзал на месте, но затем кивнул: — Я… я тоже пойду. Он не один, если мы рядом, — сказал он тихо, почти извиняющимся тоном. Карлах кивнула в ответ, коротко и спокойно, как будто это решало вопрос раз и навсегда. Она шагнула к краю лагеря, Уилл осторожно последовал за ней, а позади оставался Тав, который смотрел им вслед с растерянностью и лёгкой тревогой. Шёпот ветра и потрескивание костра казались громче, чем обычно: лагерь словно задержал дыхание перед их уходом.