Воры любезные

Костёр полыхал ярко, но тепла в нём не было. Вокруг царило невысказанное напряжение, которое не могли развеять ни скрежет клинка о точильный камень в руках Лаэзель, ни раздражённые комментарии Гейла по поводу плохо высушенных дров, ни глухие шаги Шэдоухарт, раскладывающей вещи в тени палаток. Лагерь казался меньше, обмелевшим – словно с уходом Астариона исчезла его часть. Тав сидел ближе к огню, бессмысленно вертя в руках табачный кисет. Мысли скользили одна за другой: о том, что Астарион сам виноват, что это его выбор, что всё это не имеет значения. Но чем упорнее он пытался заглушить голос внутри, тем настойчивее тот возвращался, напоминая о хищной улыбке, о той злой надежде в глазах, о резком разрыве, после которого стало невыносимо тихо. Часы тянулись вязко. И только под утро – когда луна уже клонилась к горизонту, а тени были тусклыми и рваными – в лагерь вернулись Карлах и Уилл. Первой показалась Карлах. Она шагала тяжело, с поникшими плечами, будто неся на спине невидимый груз. Лицо её было испачкано грязью, волосы торчали во все стороны. Уилл шёл следом: молчаливый, хмурый, в его походке не было обычной уверенности. — Ничего, — выдохнула Карлах, едва вступив в круг света от костра. — Как сквозь землю провалился. Тав поднял взгляд и заметил усталость в каждом её движении. — Мы обошли всё, что смогли, — продолжила она. — Но ты же понимаешь… Он не оставляет следов. Исчезнуть для него – дело одной минуты. Уилл присел ближе к костру и потянулся к сапогу, разминая ногу. Он так и не произнёс ни слова. — Он и должен был исчезнуть, — сказал Тав, слишком резко, почти на автомате. Карлах медленно повернула голову. В её взгляде вспыхнула искра – не злость, а горькое недоумение. — Ты серьёзно? — её голос звучал устало, но твёрдо. — Ты правда собираешься вот так махнуть рукой? Тав упрямо вскинул подбородок. — А что я должен? Искать его? Он всё равно всегда играет. Он ни разу не был с нами искренним. Постоянно эта ухмылка, это притворство… Меня бесит, что я не знаю, где он настоящий, а где – театр. Слова прозвучали громче, чем он рассчитывал. Из палатки Лаэзель послышалось сонное бормотание про никогда не затыкающихся истиков. Карлах шагнула ближе, присела на корточки напротив него, так, чтобы смотреть прямо в глаза. — А ты пытался когда-нибудь? — спросила она негромко. — Пытался поговорить с ним по-настоящему, без издёвки, без маски? — Зачем мне пытаться? — саркастично усмехнулся он. — Ты думаешь, он ждал, когда кто-то придёт и будет копаться у него в душе? Да он скорее перегрызёт себе горло, чем скажет хоть одно честное слово. — Неверно, — твёрдо возразила Карлах. — Я пыталась. И знаешь что? Иногда, на миг, он открывается. Совсем чуть-чуть. Но этого хватает, чтобы понять: там, под всей этой игрой, есть кто-то настоящий. Тот, кто боится. Тот, кто устал. Она выпрямилась, отряхнула ладони от грязи. — Ты просто не хотел этого увидеть, — заключила она, направляясь к своей палатке. Тав остался сидеть один. Огонь ослабел, угли тлели и едва выбрасывали искры. В голове эхом звучал её голос: «Ты просто не хотел этого увидеть». Тав встряхнул головой, пытаясь отогнать нахлынувшее на него чувство происходящей несуразицы, слегка приправленное… виной? Нет, это абсурд. Карлах всё принимает слишком близко к сердцу (ну, вернее к этому адовому механизму в её груди), и это начинает влиять и на меня. И сейчас я не могу пойти спать из-за воздействия этой фантомной вины. Тав устало провёл рукой по лицу. Внутри было пусто, но он заставил себя развернуть спальник, решив, что хотя бы попытка погрузиться в транс лучше, чем бессмысленные мысли у костра. * Болото встретило их удушливой тишиной и вязким запахом тины. Воздух был густым, как кисель, и лип к коже, заставляя каждый вдох казаться слишком тяжёлым. Над поверхностью воды клубился туман – густой, серый, изредка разрываемый хриплыми всплесками, будто кто-то невидимый скользил под поверхностью. — Великолепно, — пробормотал Гейл, поднимая плащ, чтобы не запачкать край. — Идеальное место для прогулки. Ещё бы комаров побольше – и можно считать день удавшимся. Лаэзель метнула на него такой взгляд, что волшебник предпочёл умолкнуть. Она шагала впереди, выверяя каждый шаг с такой сосредоточенностью, будто шла по лезвию меча. Тав шёл чуть позади. Земля то поддавалась, то прогибалась, скрывая под слоем тины жуткие провалы. Приходилось идти почти на цыпочках, проверяя каждую кочку, каждую корягу. Первый тревожный знак они заметили у полуразвалившегося пня. Тонкая нить, почти сливавшаяся с мхом, тянулась к соседнему кусту. Лаэзель склонилась, внимательно осмотрела. — Ловушка, — сухо сказала она. — Верёвочная петля. Гейл нахмурился: — Но кто её здесь оставил? — Тот, кто не хочет гостей, — вмешалась Шэдоухарт. Её голос звучал так, будто в этом была для неё своя логика. — Значит, мы на правильном пути. Они двинулись дальше – медленнее, внимательнее. Но болото не прощало ошибок. Вскоре Шэдоухарт, ступив чуть в сторону, попала ногой на непрочную землю – и та мгновенно ушла вниз. Она успела вскрикнуть, прежде чем провалилась в трясину по пояс. Тав и Карлах бросились одновременно: один протянул руку, другая ухватила её за плечи и рывком вытянула наружу. Шэдоухарт жадно хватала ртом воздух, её одежда была вся в грязи, на ноге остался длинный кровавый след – где-то в жиже таились острые камни или, может, раковины. — Прекрасно, — процедила она сквозь зубы, морщась. — Теперь у меня ещё и нога как решето. Карлах крепко сжала её плечо: — Держись. Дойдём – перевяжем. Но времени на отдых не было. Лес будто оживал, и каждый шорох казался угрозой. Через какое-то время снова: хруст – и Лаэзель резко замерла. Под её ногой оказался замаскированный настил, под которым зияла яма с кольями. В последний момент она отдёрнула ногу, но один из колов всё же чиркнул по голени, оставив рваную рану. — Будь здесь кто-то с глазами, а не только с мечами и книжками… мы заметили бы её раньше, — пробурчала Карлах. — Я заметила, — огрызнулась Лаэзель. — Слишком поздно, — холодно бросила Шэдоухарт. — А один вампир заметил бы ещё до того, как мы сюда сунулись. — Мы справляемся и без него, — отрезал Тав, но стиснутые зубы Лаэзель и капающая с её сапога кровь выдавали обратное. — Справляемся? — Шэдоухарт резко повернулась к нему. — Я уже вся в грязи и с разодранной ногой, гитьянки истекает кровью, и ещё даже полдень не настал. А справлялись мы раньше, именно потому что он шагал впереди и обезвреживал эти чёртовы ловушки до того, как они нас ранили. Тав нахмурился и рыкнул: — Хватит. Он сам выбрал уйти. — Но мы расплачиваемся за этот выбор, — глухо сказал Гейл. Молчание повисло над отрядом. Даже Тав почувствовал, как слова кольнули его – слишком точно, слишком близко к правде. * Когда они вышли на чуть более сухой участок, дорогу им преградил человек. Среднего роста, жилистый, с лицом, в котором угадывалась хищная угловатость. Его глаза были прищурены, губы – изогнуты в самодовольной усмешке. Одет он был в кожаный доспех, не новый, но ухоженный, за спиной висел арбалет. — Ну-ну, — протянул он, разглядывая отряд, — какие любопытные пташки в этих краях. Лаэзель сразу положила руку на рукоять меча. — Убирайся с дороги. Мужчина приподнял ладони, будто в знак примирения, но усмешка не исчезла. — Мирно, мирно. Я всего лишь охотник. Я из племени гуров, имя моё — Гандрел. — Охотник? — с подозрением переспросил Гейл. — Охотник на монстров. По вам не скажешь, что вы из местных, — продолжил тот. Его взгляд скользил по каждому из них, задерживаясь чуть дольше, чем следовало, на лицах. — Может, встречали кое-кого, кто мне нужен. Бледный, светловолосый, с манерами эдакого щёголя. Скользкий тип. Карлах едва заметно напряглась. — Зачем он тебе? Гандрел ухмыльнулся шире. — Моя цель – поймать его живым. Но полагаю, вам известно, что он не тот, за кого себя выдаёт. — Кто? — невинно спросил Гейл, но в его голосе звучала ирония. — Вампир, — сказал Гандрел, будто выплёвывая слово. — И уж поверьте, с ними нельзя быть мягким. Пока он мне нужен живым, чтобы вытрясти из него информацию. Тав почувствовал, как что-то внутри него неприятно кольнуло. Вытрясти из него информацию… Он вспомнил слова Карлах о том, что внутри Астариона живёт страх. Явно обоснованный, как выясняется. Шэдоухарт скрестила руки. — И что, ты решил просто так спросить у первой встречной группы, не видели ли мы его? — Именно, — невозмутимо ответил Гандрел. — Круг поисков всё сужается. Рано или поздно я выйду на след. Так что если вам вдруг попадётся этот «друг» – держите ухо востро. С виду он обаятельный, но это маска. Улыбнётся, заговорит – и не заметите, как его клыки окажутся у вашего горла. Тав до боли сжал рукоять посоха, но промолчал. Его раздражала не только наглая самоуверенность Гандрелa, но и то, как правдоподобно звучали его слова. Обаятельный. Маска. Улыбнётся – и в горло. Это было слишком близко к его собственным мыслям о Астарионе. Однако быть одного мнения с этим самоуверенным ублюдком не особо его радовало. Карлах, однако, шагнула вперёд. Её взгляд стал жёстким. — Если бы мы его видели – тебе бы не сказали. — Вот как? — Гандрел приподнял бровь. — Ну-ну. Значит, вы уже успели привязаться к этому чудищу. Ваше дело, конечно… Но я бы на вашем месте не обольщался. Когда он проголодается, дружба ему будет до лампады. Он ухмыльнулся ещё шире, кивнул им и, не дожидаясь ответа, развернулся, растворяясь в тумане. Тишина после ухода Гандрела была липкой и тяжёлой, как сама топь. Даже треск болотных кузнечиков казался издёвкой. — Он мне не нравится, — наконец сказала Карлах. — Никому он не нравится, — согласился Гейл. Тав молчал. Внутри у него кипело раздражение, смешанное с неожиданной волной беспокойства: если Гандрел и правда выслеживает Астариона… то у того может не остаться ни шанса. * Лагерь постепенно стихал. После ужина все разошлись: кто-то занялся ранами, кто-то лёг отдыхать. Костёр потрескивал, бросая искры в ночное небо, и в этом потрескивании было что-то особенно назойливое – как будто огонь не давал забыться. Тав остался сидеть у огня, вертя в руках маленький кожаный кисет. Пальцы сами нашли знакомый табак, привычно скрутили самокрутку. Он закурил, глубоко затянулся. Горячий дым обжёг горло и лёгкие, но вместе с этим пришло ощущение пустоты – той, что бывает после драки, когда силы уходят, а злость остаётся висеть где-то в воздухе, не находя выхода. Он смотрел, как дым растворяется в темноте, и думал об Астарионе. «Неискренний ублюдок». Так он называл его про себя. Так говорил и вслух. Всегда с насмешкой, всегда со злостью. И ведь правда – маска, ухмылка, игра. Но… разве я сам не играл? Разве та моя «выходка» не была такой же маской, только грубой и жестокой? Он поморщился, выпуская дым сквозь зубы. В памяти всплывало лицо Астариона – то, которое мелькнуло на миг, когда он понял, что обманут. Ни ухмылки, ни язвительности –только ошарашенная боль. «Чёрт», — выдохнул Тав и снова затянулся. Если честно, злость на него – это было проще, чем признать собственную вину. Проще было убедить себя, что это Астарион играет, что он сам виноват. А теперь – когда его нет – лагерь будто стал меньше, будто кусок пространства вырвали. И каждый шаг в болоте напоминал об этом. Гандрел тоже не выходил из головы. Его слова застряли, как осколки. Поймать. Допросить. Вампир. Маска. Слишком просто представить, что Астарион где-то сейчас сталкивается не только с охотником, но и с чем-то хуже. И что никто не прикроет его спину. Тав затушил окурок в землю и какое-то время просто сидел, глядя в угли. «Да, я перегнул. Сильно. Может быть, слишком сильно». Мысль прозвучала неожиданно трезво. И впервые за все эти дни Тав позволил себе признать: было бы не так ужасно, если бы Астарион был с ними. Он глубоко вдохнул ночной воздух, уже остывший и тяжёлый. Решение ещё не оформилось в слова, но зерно уже проросло. Завтра – он найдёт способ начать поиски.