Воры любезные

Астарион шел по тропе лёгкой, почти бесшумной походкой, будто не прикасаясь к земле. Он мог бы раствориться в тени, исчезнуть до рассвета и уйти так далеко, что никто бы его больше не нашёл. Но он не сделал этого. Несколько дней в одиночку показали всю прелесть свободы – и все её недостатки. Он с лёгкостью ушёл от пары патрулей гоблинов, заставил одного разведчика поверить, что тот видел лишь мираж, а не беловолосого эльфа с кинжалом. Но вот медведь на берегу оказался куда более упрямым противником. Астарион до сих пор чувствовал, как ноет плечо от того, как зверь попытался сомкнуть челюсти. Он, конечно, справился. Справился красиво, с привычной изяществом, превратив схватку в танец. И всё же в глубине груди сидело неприятное раздражение: слишком неопрятно, слишком много риска. Зато находка стоила того. В логове медведя он наткнулся на спрятанный тайник – заплесневелый сундук, в котором пылились бумаги, пара безделушек… и карта. Простая, но с явными пометками, что говорили только о том, кто знал, что искать. Арфисты. Ещё один тайник, а значит – припасы, возможно, золото, возможно, магические игрушки. Астарион улыбнулся сам себе. Даже злость на Тава на миг отступила. О, дорогой, если уж ты так жаждешь искупить свою вину – кто я такой, чтобы не воспользоваться этим? Он видел, что Тав действительно корчился от раскаяния. Ему даже не пришлось сильно напрягаться, чтобы это заметить: вина сочилась из него, как кровь из свежей раны. И, пожалуй, это можно было обратить в свою пользу. Угроза, обида, демонстративная холодность – всё это оружие, и отказываться от него не стоило. Он вышел к опушке, где вдалеке уже мерцали огни лагеря. Сначала замер, прислушиваясь. Голоса спутников были глухими, усталыми, без привычного смеха. Тяжесть в воздухе висела даже отсюда. Прекрасно. Явление блудного вампира будет эффектным. Астарион расправил плечи, словно актёр, готовящийся выйти на сцену. Маска уже была на месте: лёгкая усмешка, прищур, походка ленивой кошки, в каждом движении – намёк на изящество и силу. Когда он шагнул в круг света, тишина опустилась мгновенно. Карлах вскочила, готовая что-то воскликнуть, но сдержалась. Шэдоухарт приподняла бровь. Лаэзель лишь нахмурилась, как будто и не сомневалась, что он вернётся. А Тав поднял глаза от костра. В них мелькнуло облегчение – настоящее, чистое, без притворства. Астарион почувствовал укол раздражения. Не делай это так очевидно, милый. Ты же знаешь, что я не люблю дешёвых эмоций. — Ах, — протянул он, усаживаясь с другой стороны костра, — а я уж думал, вы успеете погибнуть без меня. К счастью, вы столь же живучи, сколь и унылы. Тав хотел что-то сказать, но промолчал. Просто посмотрел, чуть дольше, чем нужно было. Астарион повернулся к огню, делая вид, что не замечает. Хорошо. Пусть думает, что у него есть шанс исправиться. Пусть думает, что его слова значат для меня хоть что-то. А я возьму то, что нужно. Он коснулся пальцами карты, спрятанной во внутреннем кармане плаща. Улыбка стала чуть шире. Пожалуй, эта партия только начинается. * Утро выдалось пасмурным, в воздухе тянуло сыростью и гарью недавнего костра. Спутники шли в тягостном молчании: каждый думал о своём, но тишина была хрупкой, и даже Шкряб, обычно бодро тявкающий на любую птицу, держался ближе к ногам Тава. Когда из-за холма донёсся звериный вой, ни у кого не осталось иллюзий. Гноллы. Их голоса – не просто лай, а хриплые, ненасытные вопли, от которых стыла кровь. Стая вырвалась из-за скал, словно сама жадность обрела форму. Мелкие, худые твари с косматой шерстью, и среди них – исполинша, почти вдвое выше остальных, с горящими глазами и окровавленной мордой. — Великолепно, — скривился Астарион, выхватывая клинки. — Ещё немного – и мы соберём коллекцию всех самых отвратительных тварей Фаэруна. Гноллы бросились вперёд. Ударились щиты, загремели клинки, свистнули стрелы. Карлах с боевым криком рассекала их секирой, Лаэзель выла, как сама орда, вгрызаясь мечом в плоть врагов. Шэдоухарт плела заклинания, прикрывая фланг. Но исполинша двигалась, как буря. Каждое её движение ломало строй, каждый взмах когтистой лапы грозил чьей-то смертью. Она кинулась прямо на Тава, и в этот миг в голове у дроу вспыхнуло жгучее ощущение – личинка. Голос в его черепе зашипел, требуя. Тав шагнул навстречу чудовищу. — СТОЙ. Гнолл замерла. Её глаза налились кровью, но тело предательски застыло. Воины вокруг обернулись, не веря своим глазам. Тав стиснул зубы, чувствуя, как чужая воля скребётся изнутри. Личинка жгла, обжигала, но он усилил нажим. — Служи мне. Исполинша зарычала… и обернулась против своих. Её лапа с хрустом переломила шею ближайшему гноллу, челюсти рвали плоть на куски. Вскоре поле боя заполнилось воплями и треском костей: стая пожирала сама себя, ведомая своей бывшей вожачкой. А потом – финал. Тав вложил в приказ последнее усилие. — А теперь… жри себя. Крики перешли в вой. Исполинша вонзила когти в собственное брюхо. Вырвала клочья плоти, утопая в собственной крови. Она рухнула на землю, и её конвульсии смолкли лишь тогда, когда поле боя уже было усыпано изломанными телами гноллов. Ни один не уцелел. Астарион не сразу опустил оружие. Он смотрел на Тава – и его усмешка была не издёвкой, а почти искренним изумлением. — Ты чудовище, — сказал он мягко, как комплимент. — Прекрасное, пугающее чудовище. Я даже начинаю верить, что у тебя есть вкус. Тав молчал. Его трясло, пот стекал по вискам, взгляд был тяжёлым, словно он только что заглянул в пропасть. — Не смотри на меня так, — добавил Астарион, и уголок его губ дёрнулся. — Я всего лишь восхищаюсь. В этот момент из расположенного поблизости входа в пещеру вышли двое. Лица их были бледны, глаза бегали, доспехи в грязи и крови. — Стойте! — сипло выкрикнул один. — Мы не враги! Мы… последние, кто выжил. Меня зовут Руган, а это – Олле. Олле, моложе, кивнул, держа копьё скорее как костыль, чем как оружие. — Вы спасли нас от гноллов, — быстро заговорил он. — И мы хотим отплатить. Есть убежище неподалёку, возле Приюта Вокин. Там люди, запасы… золото. Всё, что может пригодиться. Вы можете прийти с нами. Тав шагнул ближе. Взгляд у него был тяжёлый, дыхание ещё неровное после сражения. Вся земля вокруг была залита кровью и внутренностями гноллов, и эта картина делала его слова особенно весомыми. — Убежище, говорите… — он склонил голову набок, сжимая посох. — А что, если я скажу, что не намерен тащиться за вами в Приют? Что если я хочу расплату здесь и сейчас? Олле дёрнулся, Руган напрягся, но промолчал. Тав сделал ещё шаг. В его голосе не было ни крика, ни угрозы – только холод. — Вы живы только потому, что я так решил. Я мог бы оставить вас на съедение этим тварям. Но вместо этого вы стоите здесь, дышите. Так что… расплатитесь. Деньги. Сейчас. Олле нервно сглотнул, переводя взгляд с Тава на Астариона и обратно. Вампир ухмыльнулся, скрестив руки на груди. — О, милый, как это… освежающе. Обычно ты любишь безвозмездно причинять добро, а тут ты сразу к сути. — Деньги, — повторил Тав, его глаза вспыхнули. Руган выругался сквозь зубы и дрожащими руками вытащил из-за пояса мешочек. Металл звякнул. — Вот. Берите. Только… не трогайте нас. Тав взял мешочек, чувствуя тяжесть монет. Кинул короткий взгляд на Астариона, и тот едва заметно склонил голову, словно признавая – да, это было сделано красиво. — Умницы, — сказал Тав холодно. — Теперь убирайтесь. Если решим посетить ваш Приют – найдём сами. Незадачливые воины торопливо попятились прочь, и вскоре их силуэты растворились в сгущающемся мраке. * Вечер опустился на лагерь, тихий и тревожный. Костёр потрескивал, бросая оранжевые отблески на усталые лица. Тишина, сгустившаяся после битвы, давила на всех сильнее, чем крики гноллов днём. Тав сидел напротив огня, взгляд его был тяжёлым. Астарион устроился неподалёку, лениво откинувшись назад. Первой заговорила Карлах. — Я всё думаю про то, что случилось с этим огромным гноллом. — Она покачала головой, сжимая кулаки. — Тав, то, что ты сделал… это было неправильно. Неверно до мозга костей. Гейл подался вперёд: — Знаешь, я не могу не признать… в этом есть своя эффективность. Опасная, пугающая – но эффективность. Шэдоухарт вздохнула, но в её тоне не было мягкости. — Я знаю, что такое использовать чужую силу ради выживания. Это всегда ведёт в тупик. Ты открыл дверь, которую лучше держать запертой. Лаэзель не выдержала – вскочила, её глаза горели яростью. — Тупик?! Это позор! — Она шагнула ближе к Таву, будто готова была схватить его за грудки. — Гитьянки уничтожают этих паразитов, а ты… ты сам дал ему власть! Раб! Слабак! — Она ткнула пальцем в его грудь. — Лучше умереть в бою, чем позволить такой мерзости коснуться твоего разума. Карлах громко выдохнула, будто поддерживая её: — Вот именно. На фоне этого вспыхнула усмешка Астариона – тихая, но ядовитая. — Боги, какие же вы все зануды. — Он развёл руками. — Он спас вам жизни, а вы ему читаете морали. Честно, я не знаю, смеяться мне или зевать. — Ты называешь это спасением? — процедила Шэдоухарт. — Да, дорогая. Именно так. Он использовал то, что у него есть, и превратил кошмар в победу. — Астарион склонил голову, уголки его губ чуть дрогнули. — Изящно, не находите? Тав ничего не ответил. Лишь чуть дольше, чем нужно, задержал взгляд на Астарионе. Тот, заметив это, довольно прищурился – и отвернулся к огню. Остальные переглянулись, кто-то с раздражением, кто-то с недоумением. Разговор иссяк, и вскоре лагерь вновь наполнился только треском костра и редким вздохом усталых спутников.