savior

      Дайан не заговорила с ним, просто молча собралась и ушла в свой грёбанный университет. Прошла мимо, как мимо мебели, как мимо пустого места, собрала свои вещи с такой методичной аккуратностью, будто стирала все следы своего присутствия в его жизни. Каждое её движение отдавалось в его висках тупой болью. Когда ее пальцы поправили прядь золотистых волос, пахнувших тем самым шампунем с ароматом персика, который он узнавал даже в толпе, в его горле сжалось так, будто кто-то затягивал удавку. А когда она натягивала те черные джинсы — те самые, в которых ее бедра выглядели так, что у него перехватывало дыхание — он почувствовал, как его сердце буквально разрывается на части, каждая клетка тела кричала в немом ужасе: «Останься! Не оставляй меня!».       Дверь захлопнулась.       «Она уходит. Навсегда.» — голос в его голове не просто говорил, он вгрызался в сознание, как стальная проволока, обмотанная вокруг висков. Каждое слово оставляло кровавые следы в его мозгу, и он физически ощущал, как трещины расходятся по черепу, как будто его голова вот-вот расколется от этой невыносимой боли. Воздух в комнате внезапно стал густым, как сироп, он задыхался, его легкие отказывались расширяться, а где-то за грудиной горел огонь, будто кто-то влил в его грудную клетку раскаленную смолу.       На кухне стояла её чашка с недопитым кофе. Его пальцы, дрожащие как у алкоголика в состоянии ломки, обхватили чашку, и он прижал ее к губам, как святыню, как последнюю нить, связывающую его с ней. На краю остался едва заметный след ее помады — бледно-розовый полукруг, почти стершийся, но все еще пахнущий ее губами. Его язык, движимый животным отчаянием, сам потянулся лизнуть это место, впитать последние молекулы ее присутствия, как наркоман впитывает последние капли дозы. Кофе был холодным. Горьким. Совершенно не таким, каким она его пила — с двумя ложками сахара и каплей сливок.       Каждый час тянулся невыносимо долго.       Телефон. Надо позвонить. Объяснить. Выплакать клятвы у ее ног.       Его пальцы, покрытые липким потом, сами набрали ее номер — эти цифры он знал лучше, чем собственное имя. Гудки звучали как удары молота по наковальне его сердца. Раз. Два. Три.       — Алло? — ее голос прозвучал как удар ножом в солнечное сплетение. Такой знакомый. Такой далекий.       Он открыл рот, но вместо слов из горла вырвался только сдавленный стон, звук раненого зверя, запертого в клетке собственного бессилия.       — Нам Гю? Всё в порядке? — пауза. — Я на паре, перезвоню позже.       Щелчок.       Тишина.       Телефон выскользнул из его пальцев и упал на пол, но он даже не услышал звука удара — в ушах стоял такой гул, будто он находился на дне океана. Его ноги сами понесли его к столу, к тому самому дальнему углу, за стопкой ненужных бумаг, где лежал его позор, его спасение, его проклятие — маленький сверток, завернутый в фольгу, и шприц. Руки дрожали так сильно, что он трижды ронял порошок, прежде чем смог собрать дозу. Вены на руке прятались от иглы, как испуганные зверьки, но он знал это тело лучше, чем собственную душу — игла вошла с привычным жгучим уколом.       «Один раз. Всего один раз — и боль уйдет».       Но он-то знал — это самая сладкая ложь, в которую он верил десятки раз.       Тьма накрыла его, как теплое одеяло из детства, на мгновение, всего на одно бесценное мгновение.       Звонок разорвал тишину подобно удару ножом по натянутой коже — резкий, пронзительный, впивающийся в сознание острыми шипами. Вибрация телефона заставила дрогнуть его пальцы, и шприц выскользнул из ослабевших рук, повиснув на тонкой ниточке вены, будто последняя связь с реальностью, готовая оборваться в любой момент. Игла качалась в такт его прерывистому дыханию, а по внутренней стороне локтя медленно стекала алая дорожка, смешиваясь с каплями пота, которые падали с его подбородка на грязный пол.       Экран телефона вспыхнул слепящим синим светом, выхватывая из темноты его дрожащие руки с проступающими синяками на венах, обои с отклеивающимися уголками, пустую пивную банку под столом — весь этот жалкий антураж его падения. Надпись «Неизвестный номер» мерцала, словно предупреждение, но выбора у него не было — он поднес аппарат к уху, и его собственный голос прозвучал чужим, проржавевшим от бессонных ночей и передозировок, будто скрип несмазанных дверей в заброшенном доме.       — Алло? — хрипло вырвалось из его пересохшего горла, и в ответ раздался голос, который он узнал бы даже сквозь наркотический туман — жесткий, отшлифованный годами криминальной жизни до состояния бетонного блока.       — Нам Гю? Это Чон, — в этих трех словах содержалась вся их история — друг детства, годы бок о бок, кровь на асфальте, невыплаченные долги и та незримая грань, которую он переступил, когда впервые вколол себе дозу вместо того, чтобы разобраться с проблемами по-мужски.       Пауза после этих слов растянулась на вечность, в течение которой он успел заметить, как тень от оконной рамы дрожит на стене в такт его учащенному сердцебиению, как пылинки кружат в луче уличного фонаря, как его собственная тень на полу сжалась в комок, будто пытаясь спрятаться от неизбежного.       — Ты нужен в клубе. Сейчас же, — бросил Чон, и в его интонации не было вопроса, только приказ, высеченный на камне.       — Я не могу, — прохрипел Нам Гю, глядя на каплю крови, которая медленно ползла по его руке, оставляя за собой липкий след, напоминающий те трещины, что давно уже разъедали его жизнь.       Чон не терпел слабости — его голос стал тверже алмаза, каждое слово вбивалось в сознание, как гвоздь в крышку гроба:       — Мне не важно можешь ли ты, ты должен быть тут. Здесь твои люди. Твоя ответственность.       И прежде чем он успел что-то ответить, в трубке раздались короткие гудки, оставившие после себя лишь гнетущую тишину, в которой особенно громко звучало предательское бульканье в его легких при каждом вдохе.       Нам Гю сидел, сгорбившись, как девяностолетний старик, и наблюдал, как капли пота, смешиваясь с кровью, образуют на его руке мутные розовые разводы, стекая на пол, где уже давно въелись пятна от алкоголя, сигаретных ожогов и других, менее приличных следов его падения. Где-то там, за стенами этой вонючей квартиры, была Дайан — возможно, сейчас она поправляет очки на носу, конспектируя лекцию, или пьет кофе с подругами, смеясь тем смехом, который заставляет его сердце биться чаще.       Где-то там был клуб — его клуб, его детище, его крест, где по потрескавшемуся паркету ходили люди, которые до сих пор верили в него. Где-то там была жизнь — настоящая, кипящая, с ее запахами, звуками и красками, в которой он когда-то умел плавать, как рыба в воде.       А он… Он был здесь. В темноте, которую не могли разогнать даже уличные фонари, бьющие в окно, как прожектора тюремной вышки. С иглой, болтающейся в вене, которая уже почти не чувствовала боли. И с пустотой внутри — той самой, что начиналась где-то под ребрами и расширялась с каждым днем, заполняя собой все пространство, вытесняя воспоминания, надежды, даже боль — оставляя лишь ледяное безразличие, страшнее любой физической муки.       Но мир не собирался отпускать его так легко — телефон зазвонил снова, и снова, и снова, настойчиво, как долговая расписка, о которой нельзя забыть. Каждый звонок вбивал в его череп гвоздь осознания — бегство невозможно. Нельзя просто раствориться в химическом блаженстве, нельзя сгореть в огне собственного саморазрушения. Есть люди, которые ждут. Есть обязательства, которые висят, как гиря на шее. Есть жизнь, которая, как назойливый кредитор, требует продолжения платежа.       Он глубоко вдохнул, и воздух обжег легкие, как серная кислота, заставив закашляться — его тело, измученное злоупотреблением, уже не могло дышать без боли. Игла вышла из вены с тихим хлюпающим звуком, оставив после себя маленькую дырочку, из которой сочилась алая ниточка — очередная метка на дороге в никуда. Он встал, и его колени подкосились, словно у новорожденного жеребенка, но он удержался, ухватившись за край стола.       Мужчина смог себя пересилить и вышел тот мир, где его ждали — не с распростертыми объятиями, а со счетами, которые нужно оплатить, с проблемами, которые нужно решить, с людьми, которые до сих пор смотрели на него с надеждой, несмотря на все его падения. Где он, вопреки всему, был кому-то нужен — не как объект жалости, не как проект по реабилитации, а как человек, от которого что-то зависит.       Шёл, потому что остановка означала смерть — не мгновенную и яркую, а медленную, позорную, в луже собственной крови на полу шикарной видовой квартиры. Шел, потому что остаться означало сойти с ума окончательно — и тогда уже не будет ни клуба, ни Дайан, ни даже этой проклятой иглы, только бесконечный коридор психушки с мягкими стенами. Он шёл в тьму, которая давно перестала быть просто отсутствием света, а стала живой, дышащей субстанцией, пульсирующей в его венах вместо крови, смотрящей на мир его глазами, шепчущей его ушами те слова, которые он больше не мог говорить сам.       И где-то на краю сознания, в том уголке, который еще не захватила тьма, теплилась мысль — а что, если этот звонок был не проклятием, а спасением? Что, если Чон, сам того не зная, протянул руку, чтобы вытащить его из трясины, в которую он погружался с каждой новой дозой? Но такие мысли были слишком болезненны, и он гнал их прочь, сосредоточившись на том, чтобы просто ставить одну ногу перед другой — потому что иногда именно это и означает быть живым.       Он шагнул в лифт, и холодный металл кабины прилип к его вспотевшей спине, будто пытаясь удержать, не дать уйти. Отражение в зеркале было чужим: глаза, обведённые синяками, будто тенями, губы, пересохшие и потрескавшиеся, волосы — чёрные, спутанные, будто их рвали пальцами в бессильной ярости. Он отвернулся. Не мог смотреть.       Улица встретила его слепящим светом фонарей, которые плыли в его сознании, как размытые пятна, будто кто-то стёр границы мира ластиком. Воздух был влажным, тяжёлым, пропитанным запахом асфальта и чужих сигарет. Он шёл, не чувствуя ног, ступни ударялись о тротуар с глухим стуком, будто тело было модно одетой марионеткой, а кто-то другой дёргал за нитки.       Каждый шаг отдавался в висках.       Каждый вздох обжигал лёгкие.       Он видел её везде — в силуэте девушки на остановке, в чьём-то смехе, доносящемся из кафе, в аромате духов, который уловил на секунду, проходя мимо незнакомки. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль была ничем по сравнению с тем, что разрывало его изнутри.       «Она уйдёт. Она уже ушла. Она никогда не вернётся.»       Мысли кружились, как стая ворон, каркая, клюя его мозг, вырывая куски разума. Он хотел закричать. Хотел упасть на колени и разбить голову о брусчатку, чтобы хоть что-то перекрыло этот шум. Но вместо этого он достал телефон.       Экран был чистым. Ни звонков, ни сообщений.       Он зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули кровавые спирали, но её лицо не исчезло — оно проступало сквозь веки, как проявляющаяся фотография в темной комнате, каждый чертёж её черт выжженный кислотой в его сознании. Её губы — чуть приоткрытые, будто застывшие на полуслове, на фразе, которую она так и не сказала, когда уходила. Её ресницы — длинные, влажные от слёз. Её взгляд — глубокий, как колодец, в который он падал бесконечно, и теперь, в этой тьме, он тонул в нём снова, пытаясь разгадать, что же именно светилось в её глазах в тот последний момент: разочарование, как тусклый свет угасающей лампы? Жалость, холодная и осторожная, как прикосновение к больному месту? Или отвращение — густое, липкое, как смола, прилипающее к коже и не смывающееся никаким количеством алкоголя или наркотиков?       «Ты её уничтожаешь,» — прошептал голос в его голове, и это был не просто шёпот, а что-то живое, ползающее по извилинам мозга, как червь в гниющем яблоке. «Ты — яд. Ты — игла. Ты — змея, которая затягивает её за собой.» Каждое слово вонзалось в него, как нож, но не приносило облегчения, только подтверждало то, что он и так знал: он был болезнью в её жизни, паразитом, высасывающим из неё свет, оставляя после себя только выжженную пустыню.       Он открыл глаза — резко, будто пытаясь сбросить с себя кошмар, но реальность оказалась не лучше.       Впереди был клуб.       Неоновая вывеска «Пентагон» мигала в ночи, как предупреждающий сигнал, её кроваво-красный свет разливался по асфальту, превращая тени в лужицы чёрной краски. Буквы плавали в воздухе, расплываясь перед его глазами, будто написанные на воде, и он поймал себя на том, что смотрит на них, как загипнотизированный, пытаясь сосредоточиться на чём-то, кроме пульсирующей боли в груди. У входа стояли люди — те, кто по какой-то нелепой случайности всё ещё зависел от него, те, кто смотрел на него с ожиданием, будто он всё ещё мог что-то решить, что-то исправить, будто он всё ещё был тем самым Нам Гю, каким когда-то был.       Чон ждал его, скрестив руки на груди, лицо мужчины было каменным, без единой эмоции.       — Ты опоздал, — бросил он, даже не глядя на него, и эти слова прозвучали не как упрёк, а как констатация факта, как диагноз, поставленный безнадёжному больному.       Нам Гю не ответил. Он чувствовал, как наркотик всё ещё пульсирует в его венах, как мир вокруг слегка колеблется на грани реальности, будто кто-то держит плёнку над огнём, искажая изображение. Пол под ногами казался мягким, воздух — густым, как сироп, а звуки доносились до него сквозь вату, но он знал — он должен держаться. Хотя бы сейчас. Хотя бы до тех пор, пока не решит то, что нужно решить.       — Внутри проблемы, — Чон наконец повернулся к нему, и его глаза, холодные, как лезвие бритвы, скользнули по Нам Гю с таким отвращением, будто он был не человеком, а чем-то разлагающимся, чем-то, что лучше не трогать голыми руками. — Ты выглядишь дерьмово.       Нам Гю не стал отрицать. Просто кивнул, чувствуя, как его голова тяжелеет, будто наполняется свинцом.       Дверь клуба распахнулась перед ним, и на него обрушился шум — настоящая стена звука, обжигающая, как кипяток. Грохот баса бил по рёбрам, крики и смех сливались в один безумный гул, звон бокалов напоминал разбитое стекло, которым кто-то режет по нервам. Запахи ударили в нос волной — алкоголь, резкий и обжигающий, пот, густой и терпкий, духи, сладкие и удушающие, всё это смешалось в один коктейль, от которого кружилась голова.       Где-то здесь была жизнь: настоящая, кипящая, неостановимая, та, что шла дальше, несмотря ни на что. Где-то здесь был шум, который мог заглушить голоса в его голове, хотя бы на время, хотя бы на несколько часов, пока он не останется один в темноте снова. Нам Гю сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё.       Нужно подняться в офис, добежать, доползти. Кровь пульсировала в венах, будто вот-вот выльется наружу. Чьи-то тёплые руки схватили Нам Гю, заставив поднять глаза. Танос стоял перед ним, размахивая руками, как марионетка с оборванными нитками, его глаза — стеклянные, зрачки расширенные до нелепости, — смотрели сквозь Нам Гю, будто он был всего лишь очередной галлюцинацией в этом бесконечном калейдоскопе химического бреда. Его губы растянулись в улыбке, слишком широкой, слишком неестественной, обнажая отбелённые зубы, а пальцы, покрытые татуировками с похабными надписями, судорожно сжимали Нам Гю за плечи, словно боясь, что тот растворится в воздухе, как дым от его последней затяжки.       — Бля, братан, ты выглядишь, как дерьмо после запоя, — прохрипел Су Бон, и его голос звучал так, будто кто-то натер ему горло наждачной бумагой. — Где ты пропадал, а? Мы тут без тебя чуть не разъебали весь клуб!       Запах от него был густой, сладковато-гнилой — смесь парфюма, перегара и чего-то химического, резкого, что въедалось в ноздри, как запах сожженной пластмассы. Нам Гю моргнул, пытаясь протрезветь хотя бы на секунду, но мир вокруг продолжал плыть, как в дурмане.       — Отъебись, — пробормотал он, но его голос потерялся в грохоте музыки, и Танос лишь засмеялся, еще сильнее встряхнув его, будто пытаясь вытряхнуть из него последние остатки здравомыслия.       — О, да ты совсем ебнулся! — заорал Танос, и его смех превратился в какой-то истерический визг. — Чувак, тебе надо закинуться, а то ты как зомби, блять.       Его пальцы полезли в карман рваных джинсов, вытаскивая смятый пакетик с белым порошком, и Нам Гю почувствовал, как в горле подступает тошнота — не от отвращения, а от желания. От той самой чертовой жажды, которая грызла его изнутри, даже когда он только что вколол себе дозу.       — Нахуй, — прошипел он, но его рука уже сама потянулась к пакетику, пальцы дрожали, как у паралитика.       Танос захихикал, подмигнул ему мутным глазом и сунул порошок ему в ладонь.       — Бери, браток, а то сдохнешь прямо тут, — он шлепнул его по плечу, и Нам Гю почувствовал, как его колени подкашиваются.       Он сжал пакетик в кулаке, чувствуя, как бумага впивается в кожу. Где-то в глубине сознания еще теплилась мысль, что он не должен, что он только что пытался держаться, что Чон ждет его, что Дайан обещала прийти.       Ее имя пронеслось в голове, как удар током, и на секунду он увидел ее лицо — не то, что мерещилось ему в наркотическом тумане, а настоящее, каким оно было в последний раз: холодное, отстраненное, без тени той нежности, что заставляла его сердце делать сальто.       — Нахуй, — резко повторил Нам Гю и швырнул пакетик обратно в Таноса, который только закатил глаза.       — Ну и хуй с тобой, — буркнул тот, тут же сунув порошок себе за губу. — Иди тогда к Чону, он там уже рвет и мечет, как пиздюк без своей дозы.       Нам Гю не ответил. Прошел мимо, чувствуя, как его тело качается, как будто он идет по палубе корабля во время шторма. Каждый шаг давался с трудом, но он шел, потому что остановиться — значило упасть. А упасть — значило признать, что все кончено.       Чон ждал его у лестницы на второй этаж, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — в этих черных, как уголь, глазах — горело что-то, что заставило Нам Гю замедлить шаг.       — Наконец-то, — произнес Чон, и его голос был тихим, но таким острым, что казалось, он режет воздух. — Я уже думал, ты сдох где-то в сортире.       Нам Гю хотелось что-то сказать, но слова застряли в горле, как комок грязи.       — В кабинете барменша, — Чон кивнул в сторону узкого коридора. — Опять нанюхалась. Рвет уже полчаса. Если сдохнет — нам всем пиздец.       Нам Гю закрыл глаза. Еще одна проблема. Еще один ебаный кошмар в этой бесконечной череде дерьма.       — Я разберусь, — пробормотал он и пошел, чувствуя, как хочется хохотнуть — он должен был разобраться с тем, что даже в себе не мог изменить. Наркоман разбирается с наркоманкой.       Коридор к офису клуба был узким, как горло висельника, бетонные стены впитывали в себя годы табачного дыма, пота и чего-то еще — чего-то гнилостного, что въелось в само здание. Нам Гю шел, цепляясь плечом за стену, чувствуя, как его сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот разорвет грудную клетку изнутри. Каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью, а в ушах стоял звон — то ли от передоза, то ли от бесконечного стресса, то ли от того, что его мозг медленно, но верно отказывался работать.       Дверь в офис была приоткрыта, и оттуда доносились звуки — невнятное бормотание, потом резкий, надрывный кашель, потом тихий стон. Нам Гю толкнул дверь плечом, и перед ним открылась картина, которую он видел уже сотню раз, но от которой каждый раз хотелось зажмуриться и убежать.       Барменша — рыженькая Со Ён, которая когда-то смеялась над его шутками и подливала ему виски — сидела на полу, прислонившись к стене. Ее лицо было серым, как пепел, губы — синими, а глаза, обычно такие живые, теперь смотрели в никуда, стеклянные и пустые. На полу перед ней лужа рвоты, в которой плавали кусочки чего-то белого — таблеток, наверное, или того дерьма, что в баре продавалось из-под полы. Руки ее дрожали, как у старухи, а на запястьях краснели свежие следы от иглы.       — Твою мать, — выругалась она, увидев его, и попыталась улыбнуться, но вместо этого ее лицо исказила гримаса боли. — Нам Гю, ты выглядишь даже хуже, чем я.       Он хотел рассмеяться. Хотел сказать что-то резкое, но вместо этого просто опустился перед ней на колени, чувствуя, как пол качается под ним, как волны.       — Сколько ты съела? — его голос хрипел, а к горлу подкатывала тошнота. Со Ён закатила глаза и слабо махнула рукой.       — Не помню, — она закашлялась, и изо рта у нее вырвалась струйка слюны с примесью крови.       — Ты сейчас сдохнешь, — сказал он, глядя на нее, и в его голосе не было ни жалости, ни страха — только констатация факта. — Ты это понимаешь, да?       Девушка засмеялась, а звук был похож на скрип ржавых петель.       — Всё равно, — она попыталась подняться, но ее тело не слушалось, и она снова рухнула на пол. — Всё равно… всё равно всё это дерьмо…       Нам Гю посмотрел на нее — на ее впалые щеки, на синяки под глазами, на руки, покрытые следами уколов. Она была зеркалом. Его зеркалом.       — Надо вызывать скорую, — пробормотал он, но даже не потянулся за телефоном. Они оба знали, что скорую вызывать нельзя. Не потому, что она не приедет, а потому, что потом начнутся вопросы. А вопросы — это проблемы. А проблемы — это то, чего Чон не потерпит.       Со Ён слабо потянулась к нему, ее пальцы схватили его за рукав.       — Не надо, — она уже не могла говорить громко. — Просто посиди со мной, ладно?       Он посмотрел на ее пальцы — грязные, с обломанными длинными ногтями, дрожащие, потом поднял глаза на ее лицо и вдруг увидел там не Со Ён, а Дайан. Дайан, которая лежит на полу клуба и умирает.       — Блять! — он рванулся назад, как ошпаренный, и вскочил на ноги. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Блять, нет, нет, нет.       Он стоял, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, его пальцы судорожно впивались в собственные волосы, вырывая целые пряди, но он не чувствовал боли — только всепоглощающий ужас, разливающийся по венам вместо крови. Перед глазами плыли пятна, дыхание сбилось, сердце колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку изнутри. В ушах стоял звон, перекрывающий все другие звуки — звон пустоты, звон отчаяния, звон приближающегося безумия.       Со Ён лежала на полу, ее тело время от времени сотрясали судороги, изо рта вытекала струйка слюны, смешанная с кровью. Она больше не пыталась говорить — только смотрела на него стеклянными глазами, в которых уже не было ничего человеческого, только животный страх и пустота. Ее пальцы слабо шевелились, царапая по грязному бетонному полу, оставляя на нем едва заметные следы.       «Я должен что-то сделать. Я должен…» — мысли путались, натыкаясь друг на друга, как пьяные посетители в переполненном баре. Но что он мог сделать? Вызвать скорую — значит подписать себе и всем остальным смертный приговор. Оставить ее здесь — значит стать убийцей.       Он опустился на колени рядом с ней, чувствуя, как дрожь охватывает все его тело. Его пальцы, покрытые потом и кровью от собственных царапин, потянулись к ее лицу, но остановились в сантиметре от кожи — он боялся прикоснуться, боялся почувствовать, как жизнь покидает ее.       — Со Ён, — его голос звучал чужим, сдавленным, будто кто-то душил его невидимыми руками. — Держись, блять, держись.       Но она уже не слышала. Ее зрачки расширились настолько, что почти не осталось радужки, дыхание стало прерывистым, поверхностным. На губах выступила пена с розоватым оттенком — кровь смешивалась со слюной.       Нам Гю схватился за голову, чувствуя, как реальность распадается на куски. Где-то там, за стенами этого ада, была Дайан — чистая, светлая, живая. А здесь, в этом вонючем кабинете, умирала девушка, и он не мог ничего сделать. Ничего, кроме как наблюдать, как жизнь покидает ее тело, капля за каплей.       Но это происходило. Со Ён сделала последний, судорожный вдох, ее тело напряглось, а затем резко обмякло. Глаза остались открытыми, смотрящими в никуда, в какую-то точку за пределами этого мира, за пределами всего.       Тишина. Глубокая, всепоглощающая тишина, в которой только слышалось жужжание ламп дневного света где-то на потолке и далекие звуки музыки из зала.       Нам Гю сидел на полу, не в силах пошевелиться, не в силах даже заплакать. Он чувствовал только одно — ледяную пустоту, разливающуюся по всему телу, вытесняющую все остальные чувства. Пустоту и осознание того, что теперь он действительно стал убийцей. Может, не своими руками, но своей халатностью, своим бездействием, своим пиздецовым выбором окружить себя такими же людьми, как он сам.       В его клубе, под его ответственностью, умер человек.       Он медленно поднялся на ноги, чувствуя, как мир вокруг плывет, как картинка в разбитом телевизоре. Последний раз взглянул на тело Со Ён — маленькое, беззащитное, уже не похожее на ту жизнерадостную девчонку, которая слишком громко смеялась над его шутками, с которой его связывали воспоминания.       — Прости, — тихо произнёс Нам Гю, хотя знал, что эти слова ничего не значат.       Шаги за дверью становились все ближе. Скоро придет Чон. Скоро начнется новый ад. Но Нам Гю уже почти ничего не чувствовал — только ледяную пустоту внутри и тихий голос в голове, который шептал одно и то же:       «Ты следующий. Ты следующий. Ты следующий.»       Тело Со Ён лежало неестественно вывернутое, как сломанная марионетка, брошенная кукловодом после последнего представления. Ее рука застыла в воздухе, пальцы скрюченные, будто в последний момент она пыталась ухватиться за жизнь — за край стола, за чью-то руку, за ниточку, которой уже не существовало. Голова запрокинута назад, и в свете мерцающей лампы дневного света ее шея казалась слишком тонкой, почти прозрачной, с проступающими синеватыми венами, похожими на трещины на фарфоровой вазе. Глаза стеклянные, широко раскрытые, зрачки расширенные до бездонных черных дыр, в которых отражался весь ужас ее последних мгновений.       Нам Гю стоял над ней, и мир вокруг начал расплываться, как акварель под дождем. Стены дышали, сжимаясь и расширяясь, пол под ногами колебался, будто палуба тонущего корабля, а воздух стал густым, как сироп, наполненным запахом смерти — медной, сладковатой, с примесью химической горечи наркотиков и рвоты. В ушах звенело, и этот звон нарастал, превращаясь в гул, будто где-то далеко ревел поезд, неумолимо приближаясь.       «Она дышит.»       Мысль пронзила его, острая, как лезвие. Он пригляделся и ему показалось, что грудь Со Ён слегка приподнимается. Ее пальцы дернулись, ногти царапнули бетон, издав скрежет, от которого по спине пробежали мурашки.       «Она живая.»       Он рухнул на колени, схватил ее за плечи, ощутив под пальцами холодную, липкую кожу.       — Со Ён! — его голос сорвался, но она не отвечала. Только губы ее, бледные, с синевой по краям, слегка дрогнули, будто пытаясь что-то сказать.       «Она шевелится. Она смотрит. Она видит меня.»       Ее глаза — эти огромные, черные, бездонные зрачки — медленно, с жутким скрипом, словно ржавые шестеренки, повернулись в его сторону. И в них не было ничего человеческого, только темнота.       — Нам Гю, — прошипел голос. — Ты умрёшь такой же страшной смертью, Нам Гю.       Голос. Её голос. Но не из горла, из воздуха, из стен, из самой глубины его черепа.       Он отпрянул, ударившись спиной о стену, сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку.       Но она не шевелилась. Не дышала. Лежала, как и лежала, мертвая, с открытыми глазами, в которых уже не было ничего, кроме отражения его собственного, искаженного ужасом лица.       Дверь распахнулась с такой силой, что ее ручка врезалась в стену, оставив вмятину в штукатурке. Чон стоял на пороге, его лицо было каменным, но в глазах — в этих черных, как уголь, глазах — мелькнуло что-то, что Нам Гю не смог прочитать.       — Что за хуйня? — голос Чона был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, готовая в любой момент пронзить горло.       Нам Гю открыл рот, но не смог издать ни звука. Его пальцы дрожали, в горле стоял ком, а перед глазами все еще плыли пятна, смешивая реальность с кошмаром.       Чон вошел, резко захлопнув дверь за собой, и одним движением присел рядом с телом. Его пальцы, толстые, покрытые шрамами, нащупали пульс на шее Со Ён, задержались там на несколько секунд, затем резко отдернулись, будто обжегшись.       — Блять.       Одно слово, но в нем было все — и злость, и презрение, он уже просчитывал ходы отступления. Чон поднялся и его тень накрыла Нам Гю целиком.       — Ты знаешь, что это значит?       Нам Гю молчал.       — Это значит, что если кто-то узнает — клуб закрыт. Мы все в дерьме. — Чон говорил тихо, но каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь. — Ты понял, да?       Нам Гю кивнул, но его взгляд снова скользнул к Со Ён.       «Ее палец дернулся. Я видел. Она живая.»       Чон схватил его за подбородок, заставив встретиться взглядом.       — Слушай меня, ублюдок. Ты сейчас возьмешь себя в руки, потому что если ты сольёшься — я тебя прибью сам, понял?       Нам Гю сглотнул и коротко кивнул, насколько это позволяла кружащаяся голова. Чон отпустил его, резко развернулся и достал телефон.       — Я позвоню ребятам, они уберут. Ты — идешь в зал и делаешь вид, что ничего не случилось.       — Но…       — Ничего не случилось, — повторил Чон и повернулся к Нам Гю, в его глазах было что-то животное. — И если кто-то спросит — она уволилась. Уехала. Исчезла. Понял?       Снова кивок. Чон уже набирал номер, его голос стал жестким, отрывистым — команды, которые не обсуждаются.       Нам Гю встал, его ноги дрожали, но он заставил себя идти. К двери. В коридор.       «Она живая. Она дышит. Она смотрит.»       Но когда он обернулся в последний раз, тело Со Ён лежало неподвижно, а Чон стоял над ним, как могильщик, готовый закопать правду навсегда.       Нам Гю спустился по лестнице, и каждый шаг отдавался в его висках глухим стуком, будто кто-то бил молотом по наковальне его черепа. Стены коридора сужались и расширялись, дышали, как живые, а под ногами пол то превращался в зыбучий песок, то становился твердым, как лед. В ушах стоял звон — высокий, пронзительный, словно крик комара, увеличенный в тысячу раз.       Зал клуба встретил его стеной звука. Голоса сливались в единый гул, а мигающие огни резали глаза, оставляя на сетчатке кровавые следы. Люди вокруг двигались в замедленной съемке — их улыбки растягивались, как жвачка, капли алкоголя летели в воздухе, сверкая, как алмазы.       Он прошел мимо стойки бара, и ему показалось, что за ней стоит Со Ён — ее рыжие волосы ярко горели в неоновом свете, пальцы ловко перебирали бокалами. Она повернулась, улыбнулась, и из ее рта хлынула черная, густая жидкость, заливая все вокруг. Нам Гю зажмурился, вжал ладони в глазницы, но когда открыл глаза — за стойкой никого не было. Только пустота и отражение его собственного лица в зеркале — бледное, с трясущимися губами, с глазами, в которых читался животный ужас.       Он двинулся дальше, и тут его схватил за руку какой-то парень, его лицо расплылось, как в тумане, но голос звучал слишком громко, прямо в ухо:       — Эй, чувак, у тебя есть чем поделиться?       Нам Гю попытался вырваться, но его пальцы впились в его запястье, как клещи.       — Отвали, — прохрипел он, но его голос потонул в музыке.       Парень наклонился ближе, и Нам Гю увидел, что у него нет глаз — только черные дыры, из которых выползают тонкие, белые черви.       — Ты скоро будешь как она, — прошептал парень, и его дыхание пахло гнилью.       Нам Гю рванулся назад, рука выскользнула из хватки, и он побежал, толкая людей, спотыкаясь, чувствуя, как сердце колотится, как бешеный зверь в клетке.       Он шел к Дайан, но расстояние между ними не сокращалось, будто она была миражом, игрой света и тени, недостижимой, как луна в черной воде. Ее золотистые волосы мерцали в мигающем свете неоновых ламп, но чем ближе он подходил, тем больше ее черты искажались — то она была настоящей, живой, с морщинками у глаз от усталости, то ее лицо расплывалось, превращаясь в маску, пустую и безжизненную.       — Дайан…       Его губы дрожали, но звук застрял где-то в груди, раздавленный тяжестью стыда. Он видел, как ее глаза — такие ясные, такие знакомые — медленно наполнялись чем-то ужасным: разочарованием, болью, а потом презрением.       — Что с тобой? — ее голос пробился сквозь грохот музыки, но звучал он так, будто доносился из другого мира.       Он открыл рот, но вместо слов из него вырвался лишь хрип. Его руки, липкие от пота, сжались в кулаки. Он хотел сказать, что все под контролем, что это просто плохой день, что завтра все будет иначе — но ложь застряла у него в горле, тяжелая, как камень. Дайан протянула руку, но не для того, чтобы прикоснуться к нему, а будто пытаясь отгородиться, защититься.       — Ты опять, — ее голос дрогнул. — Боже, Нам Гю, снова?       Он почувствовал, как что-то внутри него рвется — тонкая нить, которая еще связывала его с реальностью, с тем человеком, которым он был раньше.       И тут сзади раздался смех — низкий, хриплый, словно скрип ржавых дверей. Он обернулся и увидел их. Трое. Все в черном. Лица размытые, но глаза были слишком яркими, слишком живыми, будто светились изнутри. Один из них ухмыльнулся, обнажив желтые, кривые зубы.       — Ну что, герой, — прошипел он, — пора платить по счетам.       Нам Гю почувствовал, как ледяная волна страха поднимается от самого низа живота, сжимая горло. Он снова посмотрел на Дайан, но ее лицо уже менялось — в глазах читалась не только боль, но и страх. За него? Или от него?       — Беги, — хрипло выдохнул он.       Но было уже поздно.       Первый удар пришелся в спину — резкий, жгучий, будто кто-то вогнал ему между ребер раскаленный нож. Он не закричал. Не успел. Второй удар — в живот. Воздух вырвался из легких со стоном, и он рухнул на колени, чувствуя, как холодный пол прилипает к его коже.       Где-то вдалеке, будто сквозь толщу воды, он услышал крик Дайан.       Потом — еще один удар.       И тьма накрыла его с головой.       Тьма не была пустой — она пульсировала, дышала, сжимала его со всех сторон, как мокрая ткань, пропитанная чем-то липким и тёплым. Где-то вдали, словно из-под толстого слоя льда, доносились голоса — обрывки слов, смех, крик, но все звуки были искажёнными, будто пропущенными через мясорубку. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось, руки и ноги стали чужими, неподъёмными, будто залитыми свинцом.       Потом — резкий свет.       Яркий, режущий, как вспышка фотоаппарата, только без конца. Он зажмурился, но свет проникал сквозь веки, оставляя на сетчатке кроваво-красные пятна. Кто-то схватил его за волосы, резко дёрнул голову назад, и он увидел потолок — грязный, испещрённый трещинами, с пятнами плесени, которые складывались в оскаленные рты, в безглазые лица.       — Просыпайся, ублюдок.       Голос был знакомым. Чон.