savior

      Нам Гю очнулся от того, что по его лицу стекало что-то тёплое и липкое. Сначала он подумал — кровь. Потом понял — это просто пот, смешанный с конденсатом грязных труб, по которым он сейчас скользил спиной, медленно сползая в сидячее положение.       Бетонная стена за его спиной дышала сыростью, каждый выступ кирпича впивался в позвоночник, как тупой нож. Он попытался сфокусировать взгляд.       Темнота.       Не полная — где-то вверху мигал уличный фонарь, бросая оранжевые блики на стены этого узкого переулка, зажатого между двумя мёртвыми зданиями. Окна были выбиты, из некоторых торчали чёрные, как провалы в иной мир, трубы вентиляции.       Он был один.       Нет.       Сначала он услышал запах — сладковатый, приторный, как разлагающаяся плоть, залитая дешёвым одеколоном. Потом — шорох.       Справа.       В тени.       — Проснулся, красавчик?       Голос был женским, но в нём не было ничего женственного — только хрип, как у заядлой курильщицы, будто говорил не человек, а кукла с разбитым голосовым модулем.       Нам Гю медленно повернул голову. Из тени выползла фигура на четвереньках. Он попытался дернуть руками, чтобы убрать с лица пряди волос, но руки были связаны. Сначала он увидел только её руки — длинные, слишком длинные пальцы с ногтями, окрашенными в чёрный лак, который давно облупился, оставив только жуткие жёлтые пятна, как трупные разводы.       Потом — лицо. Оно было отвратительным со слишком широким ртом, слишком большими глазами, в которых не было белка — только чёрные, как маслины, зрачки, расширенные до невозможности.       — Ты мне должен, — прошептала она, и её губы растянулись в улыбке, обнажая дёсны, слишком розовые, слишком мокрые.       Нам Гю попытался отползти, но спина уже упиралась в стену.       — Я… не знаю тебя…       — Знаешь.       Она приблизилась. Её дыхание пахло мятными леденцами, она пыталась заглушить ими запах гниющего нутра. Подступила тошнота.       — Ты занимал у меня, обещал вернуть. А теперь, — она резко вскочила на ноги, и Нам Гю увидел, что на ней было платье — когда-то белое, теперь серое в пятнах и эти пятна двигались, как живые.       — …теперь ты будешь платить по-другому.       Она наклонилась, и её волосы — когда-то, наверное, красивые, чёрные, как смоль — теперь висели грязными прядями, и в них тоже что-то шевелилось.       Нам Гю закрыл глаза, но это не помогло, потому что даже в темноте он видел её. Видел, как её пальцы, холодные, как мокрые черви, обвивают его шею, видел, как её рот раскрывается до невозможного размера. Тогда он закричал, но звук так и не вырвался наружу — её рот уже поглотил его.

***

      Нам Гю резко вдохнул, откинувшись на подушку. Глаза медленно привыкали к темноте, выхватывая из мрака знакомые очертания: шкаф с полуоткрытой дверцей, стол, заваленный бумагами, мерцающий экран забытого в спешке ноутбука.       Он провёл рукой по лицу, смахивая капли пота. «Просто сон. Чёрт, какой же мерзкий…» Но тело всё ещё помнило. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, будто отбиваясь от невидимых пальцев женщины, а в горле стоял тот самый приторный привкус — будто он и правда проглотил кусок разлагающейся мяты.       Парень резко встал, босые ноги шлёпнули по холодному полу. Надо было умыться, выпить воды и включить свет. Всё, что угодно, лишь бы стереть это ощущение ужаса, въевшегося под кожу.       Он сделал шаг к двери — и замер. За дверью послышались шорохи, заставляющие замереть.       Дверь распахнулась и за ней сначала показался светлый локон, отражающий лунный свет из окна, а затем и Дайан целиком оказалась в проходе.       — Слава богу, — девушка бросилась к нему в объятия. — Ты живой.       Нам Гю застыл, её объятия сдавили его рёбра, словно удавка из шёлка и нежности, а запах её шампуня — тот самый, с нотками персика и ванили, который он узнал бы среди тысячи других — ударил в нос, перебивая призрачное послевкусие кошмара. Его руки повисли в воздухе, пальцы дрожали, не решаясь коснуться её спины, будто она была миражом, который рассыплется от одного неверного движения.       — А я должен был умереть? — его голос звучал хрипло, как будто он неделю не пил воды, а только дышал пылью и страхом.       Дайан отстранилась, но её руки остались на его плечах, пальцы впивались в кожу сквозь тонкую ткань футболки, словно она боялась, что он растворится, как дым, если ослабит хватку. Лунный свет, пробивающийся сквозь полузадернутые шторы, рисовал на её лице причудливые узоры — тени скользили по высоким скулам, подчёркивали глубину запавших глаз, в которых смешались десятки оттенков страха, облегчения и чего-то ещё — чего-то такого, что заставило Нам Гю внутренне сжаться.       — Ты не отвечал на звонки, — её голос дрогнул, будто тонкая струна, перетянутая до предела. — Три дня. Я звонила в больницы, в морги, обзванивала всех, кто мог хоть что-то знать… — её пальцы сжались сильнее, ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы красных отметин. — Чон сказал, что ты… что ты мог…       Она не договорила, губы её задрожали, и Нам Гю увидел, как по её щеке скатывается слеза — единственная, словно вырвавшаяся из-под контроля, прозрачная, как хрусталь, и такая же хрупкая. Он поднял руку, медленно, будто сквозь сопротивление невидимой толщи воды, и большим пальцем стёр эту слезу. Кожа под пальцем была горячей, почти обжигающей, и он почувствовал, как по его спине пробежали мурашки — не от страха, а от чего-то другого, чего-то такого, что он давно забыл, как называть.       — Я жив, — прошептал он, и эти два слова прозвучали как клятва, как молитва, как последний якорь, брошенный в бушующее море.       Дайан закрыла глаза, её длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки, а губы беззвучно шевелились, будто она повторяла про себя эти слова, заучивая их наизусть. Потом она резко вдохнула, и её грудь поднялась, едва не касаясь его, и Нам Гю почувствовал запах её духов — лёгких, с оттенком лимона и чего-то ещё, чего он так и не смог определить, но что напоминало ему о чистых простынях, о чём-то таком, что казалось теперь бесконечно далёким.       — Что с тобой случилось? Я нашла тебя у дома вчера и мы с консьержем затащили тебя домой, — она отступила на шаг, её глаза скользнули по его лицу, по впалым щекам, по синякам и ссадинам, по потрескавшимся губам. — Ты выглядишь…       — Как смерть, — закончил за неё Нам Гю и горько усмехнулся. Его голос звучал чужим, словно доносился из глубины колодца, в который он упал и никак не мог выбраться.       Комната вокруг них казалась нереальной — тени шевелились в углах, принимая очертания тех самых кошмаров, что преследовали его последние дни, а свет луны, такой холодный и безжизненный, превращал всё вокруг в подобие чёрно-белой фотографии, где нет полутонов, только резкие переходы от света к тьме.       Дайан медленно провела рукой по его щеке, её пальцы дрожали, но прикосновение было тёплым, почти болезненно настоящим.       — Ты опять… — она не договорила, но он понял.       Он кивнул, опустив голову, словно признавая свою вину перед ней, перед собой, перед всем миром.       — Да.       Это слово повисло между ними, тяжёлое, как камень, привязанный к ногам утопающего. Дайан закрыла глаза, её грудь снова поднялась в глубоком вдохе, а когда она открыла их снова, Нам Гю увидел лишь разочарование.       — Я останусь, — только и сказала она, и её голос звучал так, будто она бросала вызов всем тем теням, что скопились в углах комнаты.       Нам Гю почувствовал, как его сердце сжалось, будто кто-то запустил в грудь ледяные пальцы и медленно, неумолимо сдавил его, выжимая из него последние капли сопротивления. Он хотел сказать ей, чтобы уходила, чтобы не видела его таким — разбитым, опустошённым, пропитанным до костей тем липким ужасом, что уже давно перестал быть просто тенью за спиной, а стал частью его самого, как кровь в венах, как воздух в лёгких. Но слова застряли в горле, превратившись в ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть.       Дайан, словно не замечая его молчания, уже двигалась по комнате, её лёгкие шаги едва шуршали по полу, но каждый звук отдавался в его висках чётко, как удар метронома. Она подошла к окну, и лунный свет, словно жидкое серебро, залил её фигуру, очертив контур её плеч, скользнув по линии шеи, задержавшись на ворохе светлых волос, которые казались теперь почти прозрачными. Она потянула за шнур, и тяжёлые шторы с глухим шорохом сомкнулись, отрезав холодное сияние ночи.       — Сядь, — сказала она, не оборачиваясь, и её голос прозвучал не как просьба, а как приказ.       Нам Гю послушался, опустившись на край кровати, и пружины жалобно скрипнули под его весом. Он чувствовал, как дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробегает по его рукам, как будто под кожей у него запутались десятки крошечных молний, бьющихся в поисках выхода.       Дайан повернулась, и теперь, в тусклом свете настольной лампы, которую она включила, он увидел её лицо полностью — бледное, с тёмными кругами под глазами, с губами, слегка обветренными, будто она кусала их, сдерживая что-то. Она выглядела измученной, но в её глазах горела та самая упрямая искра, которую он знал слишком хорошо — та, что не гасла даже тогда, когда всё вокруг уже давно погружалось во тьму.       Он слышал, как она наливает воду в стакан из графина, как лёд звенит о стекло, как её пальцы слегка постукивают по поверхности. Каждый звук был отчётливым, как будто его сознание, измученное днями без сна неизвестно где, теперь цеплялось за малейшие детали, пытаясь убедить себя, что это — реальность.       — Пей, — она протянула ему стакан, и он автоматически поднял руку, но пальцы его дрожали так сильно, что вода забулькала, выплеснувшись на кожу.       Дайан не сказала ничего. Она просто взяла его руки в свои, обхватив их ладонями, и поднесла стакан к его губам. Её пальцы были тёплыми, почти горячими на фоне его ледяной кожи, и он почувствовал, как её тепло медленно просачивается в него, как будто она передаёт ему не только воду, но и частичку своей жизни.       Он сделал глоток, и холодная влага обожгла горло, но он не остановился, пока не опустошил стакан.       — Ещё? — спросила она тихо.       Он покачал головой, и тогда она поставила стакан на тумбочку, но не отпустила его руки.       — Ты не спал, — сказала она, и это не было вопросом.       — Я не знаю.       — Ты ел?       Он промолчал. Дайан сжала губы, и он увидел, как в её глазах мелькнуло что-то болезненное, но она быстро взяла себя в руки.       — Хорошо, — прошептала она. — Тогда сначала сон, потом еда.       — Я не могу, — его голос сорвался, став вдруг хрупким, как тонкий лёд над пропастью. — Если я засну, это вернётся.       Она посмотрела на него, и в её взгляде было столько понимания, что ему стало почти больно. Девушка отпустила его руки и подошла к шкафу, доставая оттуда одеяло. Потом вернулась, развернула его и накрыла его плечи, поправляя складки с такой осторожностью, будто боялась, что он рассыплется от одного неловкого движения.       — Ложись, — приказала она снова, и на этот раз её голос звучал мягче.       Нам Гю медленно опустился на подушку, и тело его, наконец, сдалось под тяжестью усталости, будто все кости вдруг превратились в свинец. Дайан села рядом, её пальцы осторожно провели по его лбу, отодвигая непослушные пряди волос.       — Я здесь, — сказала она. — Я никуда не уйду.       И он, вопреки всему, поверил ей.       Глаза его закрылись, и на этот раз тьма, накрывающая его, не была такой пугающей, оттого что где-то на границе сознания он чувствовал её дыхание, слышал тихий шелест её одежды, ощущал тепло её руки на своём плече, почувствовал, как её губы легко коснулись ссадины на лбу. И он, наконец, уснул.

***

      Воспоминания вернулись.       Семьи Ким, у которых Нам Гю закупал дурь, яркий свет, холодный бетонный пол — всё это снова стояло перед глазами.       Чон затянулся сигаретой, наблюдая, как дым смешивается с паром от дыхания в холодном ночном воздухе. Его телефон лежал на столе, экран светлел раз за разом — новые сообщения, новые угрозы. Он игнорировал их.       Перед ним, на грязном полу подсобки «Пентагона», сидел Нам Гю. Его руки были связаны за спиной, лицо — в крови и синяках, но глаза всё ещё горели тусклым, пьяным блеском. Он не понимал, что происходит. Или делал вид.       — Ты вообще осознаёшь, что натворил? — Чон говорил тихо, но каждое слово падало, как камень.       Нам Гю хрипло рассмеялся, сплюнул розоватую слюну на пол.       — Осознаю, что мне похуй.       Чон медленно подошёл ближе, присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.       — Ты правда так думаешь? — он наклонился, пока их лица не оказались в сантиметрах друг от друга. — Ты думаешь, это только твоя шкура на кону?       Нам Гю попытался откинуться назад, но стена не давала ему отступить.       — О чём ты?       Чон достал телефон, ткнул пальцем в экран. Голос из динамиков был хриплым, злым:

«Скажи вашему боссу, что у него ровно неделя или мы найдём его девчонку. И сделаем так, что он сам попросит её прикончить.»

      Нам Гю замер.       — Да это же блеф.       — Нет, — Чон встал, закинул телефон в карман. — Они уже знают, где она живёт. Они уже звонили ей. И если ты не возьмёшь себя в руки — они придут. Нам Гю, я не могу постоянно тебя прикрывать, — голос Чона впервые за долгое время смягчился. — Это уже не шутки, как ты додумался связаться с мафией для поставок? У нас был поставщик.       Тишина в подсобке стала похожа на смог — можно было подавиться ею, как дымом от дешёвых сигарет, что вечно висел в «Пентагоне» несмотря на вентиляцию. Нам Гю сидел, прислонившись к стене, и его дыхание было неровным, прерывистым, будто он только что пробежал марафон, хотя не двигался уже несколько часов. Его пальцы — грязные, с пятнами засохшей крови под кожей — судорожно сжимались и разжимались, царапая бетонный пол.       Чон стоял над ним, и его тень, отбрасываемая единственной лампочкой под потолком, казалась неестественно длинной, растягиваясь по стене, как чудовище из детских кошмаров. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — в этих тёмных, почти чёрных глазах — плавало то, что Нам Гю не мог распознать. Разочарование? Злость? Или, может, усталость — та самая, что копилась годами, капля за каплей, пока не переполнила чашу?       — Ты думаешь, я не знал про твои игры с Кимами? — Чон наконец заговорил, и его голос звучал сухо и устало. — Ты думаешь, я не видел, как ты подворовывал из кассы, чтобы оплатить свои дозы? Как ты врал мне, что это «инвестиции»?       Нам Гю поднял голову, и его губы дрогнули в попытке ухмыльнуться, но вместо улыбки получился лишь болезненный оскал.       — Ну и что? — он хрипло рассмеялся. — Ты что, мой папочка теперь? Будешь читать мораль?       Чон не ответил. Вместо этого он медленно достал из кармана складной нож — блестящий, холодный, с рукоятью, потертой от времени. Он не стал его раскрывать, просто перекладывал из руки в руку, как будто размышляя.       — Я не твой папа. Я уже не твой друг. Я даже не твой партнёр, Нам Гю. Я — человек, который годами вытаскивал тебя из дерьма, потому что верил, что однажды ты очухаешься.       Он сделал шаг вперёд, и теперь лезвие ножа сверкнуло под светом лампы, оставляя на стене дрожащий блик, похожий на улыбку призрака.       — Но ты не очухался, ты увяз по уши. И теперь ты подставил не только себя, но и меня. Свою норвежскую подружку. И всех, кто ещё держится за этот клуб.       Нам Гю почувствовал, как что-то холодное пробежало по спине. Он вдруг осознал, что Чон не блефует.       — Брат, — его голос сорвался, стал тише, почти шёпотом. — Ты же не…       — Я не убью тебя, если ты об этом, — Чон вздохнул и убрал нож обратно в карман. — Но я больше не буду тебя спасать — мне нужно разобраться с Со Ён. У тебя есть неделя. Разберись с Кимами и верни долг. Или…       Он не договорил, но Нам Гю понял.       Дверь захлопнулась, оставив Нам Гю в полной темноте и только тогда он понял, насколько одиноким он стал.       В остатках героинового опьянения он не заметил, как вышел из подсобки и нашёл в кармане пакетик — подарок Таноса, который тот любезно пихнул в карман Нам Гю после его броска. Фенциклидин. Лучше, чем ничего.       Фенциклидин горел в венах как расплавленный металл, превращая реальность в акварельный кошмар. Нам Гю шатался по промзоне возле вокзала, его кроссовки шлепали по лужам с бензиновой радугой на поверхности. Где-то вдали ревел товарный состав, звук растягивался в тоннеле сознания, превращаясь в животный вой.       Руки дрожали.       В кармане — три сотенных смятых долларовых купюры (где взял?), ключи от «Пентагона» (зачем они теперь?) и пустой пакетик с едва заметными белыми крупинками (лизать или выбросить?).       Он блевал в ржавый урновый желоб станции, чувствуя как желудочный сок разъедает эмаль зубов. В отражении грязного стекла телефонной будки увидел свое лицо — впалые щеки, синие круги под глазами, трещины на пересохших губах.       Уродливый мотель. Ковер цвета запекшейся крови, пятна плесени на потолке, складывающиеся в профиль Дайан (нет, это не она, это просто галлюцинация), кровать с проваленным матрасом, пахнущая спермой и хлоркой.       Он спал в одежде, не снимая ботинок, и во сне к нему приходила Со Ён — ее пальцы, холодные как мрамор, обвивали его шею, а губы шептали:       «Ты следующий. Ты следующий. Ты…»       Нам Гю медленно поднялся с кровати, его кости скрипели, словно ржавые петли заброшенной двери, а мышцы горели огнём, будто кто-то влил ему под кожу расплавленный свинец. Он замер на мгновение, прислушиваясь к ровному дыханию Дайан — тихому, почти невесомому, как шелест бумаги под ветром. Её светлые волосы раскидались по подушке, словно солнечные блики на грязном снегу, а ресницы, длинные и влажные от слёз, которые она пыталась скрыть, лежали на бледных щеках, как чёрные трещины на фарфоре.       Он ненавидел себя за то, что смотрел на неё сейчас.       Не просто смотрел — впитывал, как голодный пёс, жадный до крох тепла, которое она, по какой-то нелепой ошибке вселенной, ещё давала ему. Его пальцы дрожали, когда он провёл ими по собственным рёбрам, нащупывая впадины между костями — за эти дни он стал ещё худее, ещё ближе к скелету, обтянутому жёлтой кожей с синяками и следами игл.       «Чёрт…»       Голова гудела, как трансформаторная будка перед взрывом, а в висках пульсировало что-то мерзкое — похмелье? Ломка? Или просто стыд, который теперь жил в нём, как паразит?       Он шагнул к окну, стараясь не скрипеть половицами, но пол под ним вздыхал, словно предупреждая Дайан: «Он снова уходит».       — Ты куда? — когда она проснулась?       Её голос прозвучал резко, как щелчок предохранителя. Нам Гю замер, не оборачиваясь, чувствуя, как по его спине пробегает холодный пот.       — В туалет, — соврал он, и голос его был хриплым, как будто он неделю не пил ничего, кроме водки и собственной желчи.       — Ты врёшь.       Она села на кровати, и одеяло соскользнуло с её плеч, обнажив белую майку, слишком большую для неё — его майку, которую она надела, пока он был в отключке. На груди темнело пятно от её помады — бледно-розовое, как шрам.       — Я знаю, что ты опять хочешь смыться. Ты даже носки надел.       Он посмотрел вниз. Чёрт. Действительно надел.       — Дайан…       — Нет, блять, хватит! — она вскочила, и её голос сорвался на крик, но тут же сжался в тихий, дрожащий шёпот. — Три дня. Три дня я не знала, жив ты или валяешься в канаве с перерезанными венами. Ты знаешь, сколько раз я звонила Чону? Сколько раз он мне говорил: «Дайан, отвяжись от него, он конченый»? Я половине твоего клуба звонила пока тебя искала.       Её пальцы впились в его плечи, ногти — острые, как когти испуганной кошки — вонзились в кожу.       — Но я не отвязалась. Потому что я — идиотка. Потому что я до сих пор верю, что где-то там, под всеми этими дозами и пиздецом, ещё есть настоящий Нам Гю, который…       Она не договорила. Её губы дрогнули, и он увидел в её глазах то, от чего его сердце сжалось, как мокрая тряпка.       — Я не могу просто сидеть и ждать, пока они придут за тобой. Или за мной, — крикнула она.       Нам Гю почувствовал, как что-то внутри него рвётся — грязное, больное, но ещё живое.       — Кто «они»? — просила мужчина.       — Твой приятель Чон рассказал мне, что за мной теперь охотятся какие-то сумасшедшие корейцы-барыги, — она резко отпустила его плечи. — Я думала, что хуже быть уже не может, Нам Гю. Ты знаешь, почему я переехала сюда? Мой брат, про которого я тебе говорила, оставил всё, что у нас было в залог за дозу. Всё. Но ты умудрился его переиграть и оставил в залог меня.       Нам Гю вытянул руку, проведя по шее девушки — его цепочки не было. «Это конец», — шептал старый друг «Она бросает тебя, уже вернула твои вещи на место».       — Где мой подарок? — тут же выпалил он.       — Ты издеваешься надо мной? — Дайан скрестила руки на груди и отступила на шаг. — Тебя сейчас только это волнует? Я продала её за 42 миллиона. Сейчас решить этот вопрос важнее, чем это.       — Ты продала её? — его голос звучал чужим, словно доносился из глубины колодца, в который он только что провалился.       42 миллиона.       Цифра звенела в голове, как колокольный звон перед казнью.       Дайан стояла перед ним, её плечи напряжены, а в глазах — та самая смесь ярости и боли, которую он видел только у тех, кого предавали слишком часто.       — Да, продала. — Она резко повернулась, схватила со стола смятый пакет и швырнула его в него. — Чтобы заплатить твоим долгам и тебя не убили, ублюдок. Считай, мы в расчете.       Пакет ударил его в грудь и упал на пол, из него выскользнул пустой шприц и несколько смятых купюр.       Нам Гю медленно опустился на колени, его пальцы дрожали, когда он поднял шприц. Пластик был холодным, липким от того, что он вколол себе перед выходом в «Пентагон».       — Ты даже не спросила… — начал он, но Дайан резко перебила:       — Спросила бы что? Какой был смысл? Чтобы ты снова соврал? Чтобы я услышала ещё одну историю о том, как ты сожалеешь? — Её голос дрожал, но не от страха, а от ярости, которая копилась слишком долго. — Я нашла тебя вчера в подъезде, ты был в дерьме в прямом и переносном смысле. Ты даже не помнил, как тебя зовут.       Она резко шагнула к нему, её пальцы вцепились в его волосы, заставив поднять голову.       — Посмотри на себя! — прошипела она. — Ты умираешь, Нам Гю. И самое страшное — ты даже не пытаешься остановиться.       Нам Гю застыл, её пальцы в его волосах жгли как раскалённые щипцы. Он видел себя в отражении её зрачков — впалые щеки, синие круги под глазами, потрескавшиеся губы. Живой труп.       — Я… — его голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот.       Дайан резко отпустила его, её ногти оставили на его коже красные отметины, будто следы когтей хищника. Она шагнула к тумбочке, схватила что-то и швырнула ему под ноги. Пустой пакетик с остатками белого порошка.       — Это я нашла в твоём кармане, когда тащила тебя домой, — её голос звучал ледяно, словно она говорила уже не с ним, а с его призраком. — Ты даже не пытался скрыть.       Он медленно потянулся к пакетику, его пальцы дрожали, как у старика. Внезапно Дайан резко наступила на его руку ногой.       — А-а-а! — вопль вырвался из его пересохшего горла.       — Больно? — она наклонилась, её волосы упали ему на лицо, пахнущие шампунем и чем-то ещё — злостью. — Тебе больно, бедный Нам Гю? А мне было хуже за эти три дня, чем за всю гребаную жизнь!       Она отпустила его руку и отступила на шаг. Дыхание было тяжелым.       — Я хочу тебе помочь, Нам Гю, искренне хочу, — после небольшой паузы сказала девушка. — Но ты не даёшь мне помогать. Я возвращаю твой долг перед ростовщиками, я тащу тебя, избитого и обдолбанного, домой, я выхаживаю тебя — мы с тобой даже не пара, Нам Гю. Ты следил за мной. Ты уходил дважды. Я ничем тебе не обязана.       Он долго молчал. Тишина между ними разрослась, как бурьян, как плесень на стенах, когда дом стоит без отопления и света. Нам Гю сидел на полу, шаткий и сломанный, словно дохлый воробей под дождём, а Дайан стояла напротив, вытянутая, напряжённая, как струна, вот-вот готовая оборваться.       — Не пара… — Он рассмеялся. — Нет, ты не моя девушка, Дайан. Ты была хуже. Ты была моей верой, сука, моим храмом. Моим последним шансом на то, что я не полный кусок дерьма. А теперь ты стоишь тут, такая правильная, такая пиздец уставшая, и выкидываешь меня, как использованный презерватив. Как будто всё это было только на твоих плечах.       Он поднял глаза. Красные, воспалённые, как будто он неделю рыдал, но на самом деле он просто не спал. Сутками. Неделями. Не спал, не ел, не жил — просто существовал в серой тени её тепла, прятался, как таракан под плиткой, там, где хоть немного оставалось света.       — Я, блять, не просил тебя спасать меня, слышишь?! — он встал, пошатываясь, как пьяный, хотя в нём сейчас не было ни капли алкоголя. — Никто тебя не просил, Дайан! Это ты пришла. Ты осталась. Это ты вцепилась в меня, как клещ. Ты знала, кто я, с самого начала знала. И что ты сделала? Принесла мне воду. Мать твою, воду! Как будто можно умыть дерьмо, в котором я тону!       Она вздрогнула, но не отошла, только сжала зубы, губы побелели.       — Да, я знала, но я надеялась. Потому что я тоже дерьмо, просто другого сорта. Я надеялась, что ты сможешь выкарабкаться. Что тебе хватит воли, силы, любви… хотя бы меня, чёрт возьми! Но ты даже не пытаешься, ты только сосёшь из всех жизнь — из меня, Чона, себя. Жрёшь, как пиявка, всё, что хоть чуть-чуть тёплое, всё, что хоть на грамм напоминает жизнь, а потом блюёшь этим в лицо.       Нам Гю подошёл ближе, шаг за шагом, как лунатик. Его глаза были пусты, но губы дрожали. Слова, которых он боялся, рвались изнутри, как старая рана.       — Потому что я не умею по-другому, Дайан, — ответил он. — Я не человек, я ошибка, ты всё ещё не понимаешь?       Он схватил себя за грудь, словно хотел вырвать сердце, показать ей, мокрое, красное, в крови, как доказательство.       — У меня нет внутри ни черта, кроме боли. И ты была моей таблеткой, моим блядским последним шансом. А теперь ты забрала это. И что мне теперь? Жить? Как, сука, жить, если я — ничто?       — Ты думаешь, мне это легко?! — она крикнула, голос её сломался на последнем слове. — Думаешь, я не ломаюсь каждую ночь, когда слушаю, как ты во сне зовёшь кого-то? Когда я вижу, как ты дрожишь без дозы? Я ненавижу себя за то, что привязалась к тебе. Потому что ты — гниль. Потому что ты тянешь меня ко дну, а я держусь, как дура, за это гнилое бревно по имени Нам Гю.       Она сделала шаг вперёд и ткнула пальцем ему в грудь, но он перехватил её запястье. Оно дрожалo в его хватке — такое хрупкое, что он мог переломить его одним движением. Тонкие кости, проступающие под бледной кожей, синие прожилки вен, пульсирующих в такт её учащенному дыханию. Он прижал её ладонь к своей груди, туда, где под рёбрами ныло что-то прогнившее насквозь.       — Чувствуешь? — его голос скрипел. — Ты права, я — гниль. Но ты всё равно цепляешься за это гнилое бревно.       Дайан попыталась вырваться, её ногти впились в его кожу, оставляя кровавые дорожки.       — Отпусти, ублюдок, — девушка предприняла крайне неудачную попытку вырваться.       Её дыхание пахло мятной жвачкой и чем-то ещё — страхом? Гневом? Он не мог определить. Его же дыхание было тяжёлым, пропитанным перегаром и кислым привкусом ломки.       Он притянул её ближе, их лбы почти соприкоснулись.       — Ты ненавидишь меня? — его губы скользнули по её щеке, ощущая солёный вкус — то ли её пот, то ли слезы. — Так вышвырни меня. Позвони Чону, пусть прикончит меня.       Дайан замерла. Её глаза — такие живые, такие яростные — сверлили его, словно пытались найти в этой разлагающейся оболочке хоть крупицу того человека, в которого она когда-то поверила.       — Ты просто тварь, — её голос дрогнул.       — Да.       Его губы нашли её шею — то место, где пульс бился так бешено, что он чувствовал его на языке. Кожа там была горячей и влажной, с едва уловимым ароматом её духов — чего-то цветочного, почти полностью перебитого запахом стресса и сигарет.       Дайан вздрогнула, но не оттолкнула. Её пальцы впились в его волосы, не то пытаясь оттянуть, не то притянуть ближе.       — Ненавидь меня, — прошептал он ей в ухо, и его руки скользнули под её майку, ощущая под пальцами ребра, слишком явно проступающие под кожей. Она похудела за эти дни. Из-за него. — Но не отпускай.       Она застонала — звук, в котором смешались ярость, отчаяние и что-то ещё, что заставило его живот сжаться.       — Чёрт… чёрт возьми, Нам Гю… — Дайан пыталась собраться с мыслями, но мысли как назло не хотели этого.       Её пальцы рвали его волосы, царапали кожу, но он продолжал. Его губы снова оставляли влажные следы на её шее, плечах, ключицах. Он кусал, помечал, как животное — чтобы все знали, чья она, чтобы даже она не могла забыть.       — Я тебя ненавижу, — выдохнула она, но её бёдра уже прижимались к нему, ища трения, тепла, чего угодно, лишь бы заглушить эту боль.       — Знаю.       Он сорвал с неё майку — та самая, его, пропитанная теперь её запахом. Её грудь вздымалась учащённо от злости или возбуждения — он не знал и не хотел знать. Просто прижал губы к её животу, ощущая, как мышцы там дёргаются под его прикосновением. Она пахла чем-то неуловимо своим — тем самым, из-за чего он просыпался по ночам, задыхаясь от кошмаров и ища её тепла.       — Ты конченый, — её голос сорвался, когда он укусил её за внутреннюю часть бедра.       — Да.       Он втолкнул её на кровать — та кровать, где он переживал худшие моменты своей жизни, а теперь на ней лежала она, распахнувшись, как книга, которую он читал тысячу раз, но так и не понял.       Его пальцы расстегнули её джинсы, стянули их вместе с трусами. Бледная кожа, синяки от его пальцев, шрамы, о которых он никогда не спрашивал — всё это было таким знакомым, таким своим.       — Ты всё ещё хочешь меня спасти? — шёпотом спросил он, целуя внутреннюю сторону её бедра, чувствуя, как она дрожит.       — Заткнись, — она схватила его за волосы, притянула к себе, и их губы столкнулись — жестоко, грязно, без нежности. Только голод, злость, отчаяние. Её зубы впились в его нижнюю губу, кровь — медная, тёплая — заполнила его рот.       Он вошёл в неё резко, без предупреждения. Она вскрикнула — не от боли, а от чего-то более глубокого, что разрывало её изнутри. Её ногти впились в его спину, царапая старые шрамы, оставляя новые.       — Ненавидь меня, — он шипел, двигаясь, чувствуя, как её тело сжимается вокруг него.       Но она не отвечала. Только дышала, стонала, принимала его — грязного, больного, сломанного.       Их тела сцепились в жестоком танце, где каждое движение было одновременно и наказанием, и мольбой о прощении. Кровать скрипела под ними — те самые жалобные звуки, которые сопровождали столько бессонных ночей, когда он метался в наркотическом бреду, а она, сонная и измученная, пыталась успокоить его горячие ладони своими прохладными пальцами. Теперь этот бред стал явью, но убегать было некуда — они оба оказались заперты в этом порочном круге, где боль и страсть переплелись так тесно, что уже невозможно было отличить одно от другого.       Нам Гю двигался резко, почти грубо, его бедра с силой врезались в её мягкую плоть, оставляя красные отметины на её бледной коже. Каждый толчок был словно удар — по ней, по себе, по тем невидимым цепям, что связывали их. Дайан отвечала ему такой же яростью, её ногти впивались в его спину, оставляя кровавые дорожки на покрытой шрамами коже. Они не целовались — они кусали друг друга, как звери, слизывая кровь с губ, солёную и тёплую, как их смешавшийся пот.       Когда всё закончилось, он рухнул рядом с ней, его грудь вздымалась, а в ушах стоял гул, похожий на отголоски наркотического кайфа. Он уставился в потолок, где трещины в штукатурке складывались в знакомые узоры — эти узоры стали ему ближе, чем собственное отражение. Сколько ночей он провёл, разглядывая их, пока его терзали кошмары и ломка? Эти трещины казались ему картой — картой его личного ада, где он был и грешником, и тюремщиком одновременно.       Дайан лежала отвернувшись, её обнажённая спина была покрыта мурашками, а плечи слегка вздрагивали. Он видел, как по её позвоночнику пробегает лёгкая дрожь — от холода? От рыданий, которые она сдерживала? Её волосы, растрёпанные и влажные, раскинулись по подушке, как золотистое месиво, и он вдруг вспомнил, как в первый раз увидел её — тогда эти волосы были аккуратно уложены, а теперь… Теперь они были такие же изломанные, как их отношения, которые он успел испортить всего за пару месяцев.       Он медленно протянул руку, его пальцы — грубые, с обломанными ногтями, с пятнами засохшей крови в складках кожи — дрогнули, прежде чем коснуться её плеча. Оно было таким хрупким под его прикосновением, таким беззащитным. Она не отстранилась. Не сказала ни слова. Просто позволила его руке остаться там, на границе между обладанием и мольбой о прощении.       И в этот момент, когда в комнате стояла тишина, нарушаемая только их неровным дыханием, Нам Гю понял простую, ужасную правду: он никогда не сможет её отпустить. Она стала его наркотиком — более сильным, чем героин, более разрушительным, чем кокаин. И она, ненавидящая его и любящая одновременно, не могла отпустить его, как не может алкоголик отказаться от последней рюмки, зная, что она его убьёт.