savior

      Нам Гю так и не смог уснуть — он думал обо всём, что Дайан ему сказала. Она спала рядом, сжимая его руку своей, такой мягкой и нежной. Его грубая кожа будто сама смягчалась рядом с ней, и не было больше ссадин и царапин, не было синяков и шрамов — она снимала всю его боль лучше любого анестетика.       «Мы с тобой даже не пара, Нам Гю». От этой фразы хотелось от этой фразы хотелось взвыть, разорваться изнутри, разнести стены комнаты, чтобы хоть что-то снаружи было так же сломано, как он внутри. Нам Гю лежал на спине, глядя в потолок, где тусклый свет фонаря за окном рисовал тени, похожие на трещины, как будто бетон тоже был на грани. Дайан дышала ровно, спокойно, её волосы касались его плеча, и в этом касании было что-то невыносимо родное и при этом чужое. Она спала, как будто ничего не случилось, как будто не вывернула его душу наизнанку пару часов назад, как будто не воткнула ему в грудь нож, а теперь нежно гладила это место рукой.       Он боялся пошевелиться, боялся даже дышать слишком громко — чтобы не спугнуть её покой, чтобы не потерять последнюю иллюзию того, что они всё ещё «мы», что она всё ещё здесь не просто потому, что ей его жалко, как брошенного котёнка. Он сжимал её ладонь так, будто держался за край крыши, с которой его уже сбросили, но он ещё не упал. Она была его последней точкой привязки к жизни, последним якорем, и этот якорь вот-вот собирался отпустить.       «Мы с тобой даже не пара, Нам Гю». Эта фраза жила в нём, пульсировала в висках, как зубная боль. Он прокручивал её снова и снова, как поломанный проигрыватель. Не пара. Не пара. Блядь, как же больно. Он бы, наверное, с меньшей злостью принял «я тебя не люблю» или даже «ты мне отвратителен». Это было бы по крайней мере честно, откровенно. Но не пара — это хуже. Это значит: ты просто ошибка. Мимо. Прилип как грязь к подошве. Временный. Никакой.       Он отвернул голову и уткнулся лицом в её волосы, вдыхая еле уловимый запах шампуня, кофе, сигарет. Его ресницы задрожали. Он не плакал — просто глаза жгло, как будто кто-то незаметно подлил туда уксуса. Ему было стыдно за то, что он снова хочет уколоться. Не потому, что ломка, нет. Потому что он не может вынести привязанность к ней, такую отчаянную, такую одностороннюю. Потому что когда она рядом — он трезвый не потому, что решил остановиться, а потому что не хочет упасть лицом в грязь при ней.       — Почему ты осталась, Дайан? — еле слышно проговорил он в её волосы, зная, что она не ответит, что она спит или делает вид, — это уже не важно.       Она чуть шевельнулась, прижалась ближе, и его сердце, это сломанное, трепещущее, сжавшееся существо в груди, забилось сильнее. Он почувствовал, как её пальцы всё ещё сжаты в его, и это было хуже любого наркотика, из тех, что он пробовал. Потому что теперь он знал, каково это — быть спасённым. Знал и всё равно не умел не тонуть.       Он вспомнил, как однажды, в детстве, стоял на краю бассейна, когда его старший брат подтолкнул его в воду. Маленький Нам Гю не умел плавать — он кричал, захлёбывался, цеплялся за воздух руками. Но никто не прыгнул, все смеялись. И он тогда решил: лучше захлебнуться молча, чем унижаться. С тех пор он только и делал, что захлёбывался — дозами, болью, ложью. До Дайан.       Она вытащила его. Просто подошла и вытащила, а теперь стояла на берегу и смотрела, как он снова уходит ко дну.       Он хотел прижаться к ней ближе, чтобы раствориться, чтобы стать частью её дыхания, чтобы она, проснувшись, не смогла отделить его от себя. Хотел сказать, что любит, так, как никогда никого не любил. Что он — её, весь с потрохами, со всем говном, что внутри, с зависимостью, с паникой, с адом в голове. Он был готов врать ей, клясться, что изменится, только бы она осталась, не ушла утром. Только бы не оставила его одного — потому что если он проснётся и её рядом не будет, он точно сорвётся. Нет, он пойдёт и сделает это с умыслом, со злобой. Как месть. Как наказание ей за то, что полюбил.       Он прижался губами к её плечу. Осторожно. Почти не дыша.       — Если ты уйдёшь, — прошептал он. — Я перестану существовать.       Дайан не ответила, но её пальцы сжались сильнее и это, возможно, было хуже, чем ничего.       Он не заметил, когда провалился в тревожный полусон — не совсем бодрствование, не совсем забвение, — но проснулся резко, словно кто-то со всей силы швырнул его обратно в тело. Темнота в комнате стала гуще, плотнее, будто сгустилась, затвердела и теперь давила со всех сторон. За окном что-то завыло — ветер, может, сирена, может, чей-то предсмертный крик, — а может, просто тишина выла внутри его черепа. Дайан всё ещё лежала рядом, но теперь её рука не держала его. Она отодвинулась — немного, но достаточно, чтобы он почувствовал пустоту. Он медленно повернул голову. Её лицо было повернуто к стене, и даже в темноте он видел, как у неё дрожит подбородок.       Она не спала.       Он не знал, что хуже — её слёзы, когда она смотрела на него с любовью, или тишина, когда она больше не могла смотреть вовсе. Было чувство, будто она уже решила. Просто ждала утра. «Она уйдёт, исчезнет. Ты никогда её не увидишь». И никто больше не будет тащить его из подвалов, из канав, из собственных снов, где он тонул в гнилой воде и видел, как она уходит по другой стороне берега.       Он встал. Пот тихо стекал по спине, по груди, по шрамам и следам от уколов, которые уже не заживали как прежде. Казалось, кожа больше не хотела быть частью тела — она просто висела на нём, как старая, плохо сшитая куртка. Он прошёл мимо зеркала, случайно глянув — и остановился.       То, что он увидел, не было человеком. Это был какой-то изломанный силуэт, покрытый пятнами, с тусклым взглядом и опущенными плечами. Волосы грязные, лицо осунувшееся, в глазах — ни злости, ни боли, ни надежды. Только пустота. Бездна, в которую можно было смотреть вечно, если у тебя хватит смелости.       Он протянул руку, коснулся отражения — и оно дрогнуло, словно зеркало не выдержало его прикосновения. Или реальность не выдержала его присутствия.       — Я же хотел, — пробормотал он, глядя на себя, не узнавая. — Хотел быть лучше для неё.       Слова зависли в воздухе, никому не нужные. И он, и комната, и ночь — всё, казалось, покрылось пеплом. Он вернулся к кровати. Сел рядом. Не ложился. Просто сидел и смотрел, как грудь Дайан поднимается и опускается, словно в такт уходящему времени. Он чувствовал, как отчаяние снова накрывает его — не как буря, а как болото. Оно не кричало. Оно засасывало. Тихо, медленно, неотвратимо.       «Я не пара ей. Я не человек. Я просто ошибка.»       Он встал снова. Его ноги дрожали, но он шёл — шаг за шагом — к старому комоду у двери, туда, где в верхнем ящике, под свитерами, была спрятана его последняя заначка. Он оставил её на «чёрный день», но, кажется, не понял, что весь его календарь — это сплошной траур. Он нащупал полиэтиленовый пакетик, нащупал ложку, зажигалку, ремень. Руки дрожали. Зубы скрежетали. Голова гудела от мыслей.       «Сейчас. Только чуть-чуть. Чтобы не чувствовать.»       Он сел на пол. Всё знакомо — почти уютно. Обряд. Смысл. Всё, что он знал и умел делать лучше всего — готовить собственное исчезновение. И вот уже шприц в руке, как старый друг. Он почти слышал, как он шепчет: «Я здесь. Я всегда здесь.»       Но перед тем, как воткнуть иглу в вену, он снова посмотрел на кровать. Дайан. Она лежала с открытыми глазами.       — Ты ведь знал, что я не сплю, — сказала она тихо, но голос её был как выстрел в грудь.       Он не ответил. Просто замер, как ребёнок, пойманный с украденным пирожком, только вместо сладкого — смерть. Такая желанная. Такая понятная.       — Я не знаю, как по-другому, — выдавил он, и слёзы всё же покатились, оставляя на щеках солёные борозды. — Это как дышать, только наоборот.       Дайан встала. Голая, бледная, в его старой футболке, с растрёпанными волосами и чёрными кругами под глазами — она была красивее всех женщин, которых он когда-либо видел. Потому что была настоящая. Потому что всё ещё здесь.       Она подошла, села на корточки рядом, посмотрела ему в глаза — долго, мучительно. А потом медленно, не отводя взгляда, взяла шприц и переломила его пополам, оставив пластик торчать в её ладони, кровь тонкой струйкой побежала по её пальцам.       — Если хочешь умереть — делай это без меня. Если хочешь жить — тогда борись, сукин сын. Потому что я больше не буду спасать тебя, если ты сам не хочешь выбраться.       И в этот момент он понял: это не шантаж, это — его приговор.       Нам Гю будто окаменел. В ушах стоял звон, тонкий и холодный, как лезвие бритвы, — такой, что хочется стиснуть голову руками и выть, чтобы заглушить. Он смотрел на кровь, струившуюся из её ладони — ярко-красную, живую, — и чувствовал, как что-то внутри него начинает расползаться. Паника? Страх? Стыд? Нет, это ощущалось хуже.       — Нахуя ты это сделала, — выдохнул он, и голос предательски дрогнул. — Ты же могла себе, — он вскочил, чуть не споткнувшись о ремень, отшвырнул ложку, хрустнувшую об стену. — Ты, блядь, с ума сошла? Руки себе резать из-за меня?!       — Нет, — спокойно ответила она, словно бы боль её не касалась. — Чтобы наконец выбрать, понимаешь? Или я, или твоя сраная привычка. Потому что я больше не могу жить втроём — с тобой и этим дерьмом, которое ты в себе носишь.       Он не знал, куда девать руки. Он тёр лицо, как будто мог стереть с себя всё — зависимость, страх, её взгляд. Он чувствовал, как весь мокрый от пота, от страха, от того, что она действительно может уйти. Не просто разозлиться, не устроить сцену — уйти по-настоящему. Исчезнуть из его сломанной жизни, как исчезают редкие светлые сны, если не успел проснуться.       Он подошёл к ней, опустился на колени. Словно молился. Или сдавался. А может — и то, и другое. Осторожно, с трясущимися пальцами взял её ладонь, ту самую, из которой капала кровь, и поднёс к губам. Он не знал, зачем. Не знал, как так вышло, что он сидит перед ней, опустив голову, как побитая собака, сжимая её руку, будто это всё, что у него осталось в мире, потому что, по сути, так и было.       — Прости, — прошептал он, не поднимая глаз. — Я не умею по-другому, я всё проебал. Всю свою жизнь. Всех людей. Осталась только ты, почти посторонняя, и я даже тебя, блять, медленно теряю, потому что во мне, сука, дыра. Огромная, чёрная. Я с ней просыпаюсь, засыпаю, и, когда ты рядом, она не такая громкая, но всё равно есть. И я не знаю, как закрыть её. Я не знаю, как жить без тебя.       Она смотрела на него не отрываясь, уставшая от бесконечных обещаний, которые не держались дольше недели.       — Я не твоё лекарство, Нам Гю, — сказала она мягко. — Я не твоя терапия, не морфин и не антидот. Я — человек. И я устала тянуть тебя, когда ты сам изо всех сил тащишь себя обратно в яму. Наверное, я люблю тебя. Я не знаю, как это должно ощущаться, но не думаю, что любовь должна настолько выматывать. У нас с тобой больше общего, чем ты думаешь.       Он поднял глаза. Красные, распухшие, сломленные.       — Что ты имела ввиду, когда сказала вчера, что ты «тоже дерьмо, просто другого сорта»? — спросил он.       Она долго молчала. Настолько долго, что тишина начала обретать вес — тяжёлый, душащий, как мокрое одеяло, наброшенное на лицо. Сначала он подумал, что она просто не ответит, что уже всё сказала, что это конец. Он был готов услышать: «Ничего я не имела в виду» или «Забудь», или, что хуже всего, — у неё был выбор просто встать и уйти, оставив его среди разбросанных кусков их общей ночи. Но она осталась сидеть рядом. Лицо было бледное, почти прозрачное в тусклом свете фонаря, скользящем через щель в шторах.       — Я имела в виду, — начала она, каждая фраза царапала горло изнутри. — Что я тоже когда-то плыла на дно. Не с тобой. До тебя. Долго. И знаешь, в чём проблема? Не в том, что я там была, а в том, что я нашла в этом комфорт для себя.       Она замолчала, и он не дышал, боясь перебить. Словно был в церкви, а она — исповедовалась, и грехи были такими тяжёлыми, что стены могли рухнуть.       — У меня был парень, когда я ещё училась в школе, — сказала она наконец. — Тоже с проблемами: алкоголь, таблетки, немного психоза. И я, как дура, думала, что если буду рядом, если стану для него всем — он вытащит себя. Что любовь — это, блять, универсальный растворитель для всей этой грязи. Однажды он разбил мне нос просто так. Не от злобы, а просто, потому что я подошла слишком близко, когда он сорвался. И знаешь, что я сделала? — она горько усмехнулась. — Я сказала, что это моя вина. Я, сука, извинилась. Он умер через несколько дней, потому что после того, как я ушла, у него случилась передозировка и я чувствовала, что виновата в этом.       Нам Гю почувствовал, как воздух в комнате стал вязким, как клей. Он знал это чувство, знал до костей, до крови: признание вины там, где тебя били, желание быть нужным настолько, что ты готов исчезнуть, лишь бы остаться рядом.       — Я думала, я вышла из этого, успокоилась, — продолжила Дайан, теперь чуть громче. — Но потом встретила тебя. И сначала ты был… светом, понимаешь? Такой весь, — она махнула рукой, не зная, как подобрать слово. — По-своему сломанный, но милый. Глядя на тебя, я чувствовала, будто всё не зря, будто вот он, шанс исправить прошлую ошибку. Я видела, как ты сдерживаешься, как тебе плохо. И мне тоже было плохо, но мы как будто совпадали в этой боли.       Она наклонилась, взяла с пола какой-то старый носок и прижала к ладони, чтобы остановить кровь. Нам Гю всё ещё сидел напротив неё, на коленях, она больше не смотрела ему в глаза.       — Только потом я поняла, — продолжила она. — Что я снова живу не своей жизнью. Что опять, блять, тону в ком-то, кто не хочет выплывать, что я снова начинаю подбирать твои осколки, клеить тебя, а сама разваливаюсь. Только ты пока не ударил. Ты просто молчишь, уходишь в себя, просто готовишь себе смерть, как ужин, пока я сплю. А я сижу рядом и смотрю, и мне кажется, будто я вернулась в ад и снова мне хочется извиниться за то, что не могу тебя спасти.       Она вздрогнула — не от холода, а от чего-то внутри, может, от собственного признания. Мужчина сидел, сцепив руки в замок, и чувствовал, как у него ноет затылок, будто сейчас лопнет. Глаза горели, в горле — ком, жирный, противный, как клок волос, застрявший в трубах. Он хотел что-то сказать, но язык стал как резиновый, распухший, непослушный.       — Ты не дерьмо, Нам Гю, — сказала она, тихо, уже без злости. — Но ты делаешь из себя дерьмо из-за того, что тебя когда-то убедили, что ты — ничего не стоишь, и ты с этим согласился, и теперь живёшь, как будто это правда. А я — просто ещё одна, кто хочет доказать тебе, что ты не прав, но ты этого не слышишь, потому что тебе важнее держаться за своё дно, чем поверить, что можно вынырнуть.       Он стиснул зубы, в голове гремело как будто кто-то барабанил изнутри, требуя выхода.       — Я… — начал он, но не смог. Снова захлебнулся. Он пытался дышать, но воздух казался сдавленным. Нерешительность, стыд, любовь — всё сплелось в такой тугой клубок, что он не знал, с чего начать распутывать.       — Ты хочешь, чтобы я осталась? — прямо спросила девушка. — Тогда скажи это без «если», без «но», без героина под подушкой, без других секретов. Просто скажи честно, не как в кино, не как в песнях.       Он резко выдохнул, от чего вся грудь сжалась. Он посмотрел на неё, и впервые за долгое время посмотрел, не как на лекарство, а как на настоящую живую женщину.       — Останься, — сказал Нам Гю. Глухо. Громко. Неумело. — Пожалуйста. Мне страшно без тебя. Мне хреново с тобой, но без тебя ещё хуже. Я не знаю, как это всё работает, как быть нормальным, я только знаю, что если ты уйдёшь, то я снова стану никем, но если ты рядом — я хотя бы буду пытаться.       Он поднял руку, зачесал волосы, нервно, судорожно.       — Я не прошу тебя лечить меня и не прошу спасать, но если ты рядом, я хотя бы вспоминаю, зачем вообще просыпаться.       Она кивнула. Не согласилась — просто поняла, но это пугало ещё сильнее.       — Я останусь, — сказала она. — Но не навсегда и не для того, чтобы ты меня сжёг. У тебя есть шанс — используй его или я уйду.       Нам Гю сглотнул — оставался ещё один секрет, который заставит её уйти. Тело Со Ён в его кабинете. Он не сможет скрывать это вечно, её образ преследовал его в кошмарах, но пусть это будет проблемой Нам Гю из будущего. Нынешний только привстал на коленях, чтобы крепко обнять сидящую рядом блондинку с синяками под глазами, которые могут посоревноваться в размере и темноте с его. Она тут, рядом, такая же поломанная, как он. Она не уходит, она любит его. Возможно, эта любовь не была настоящей, была разрушающей созависимостью, но это заставляло теплеть что-то внутри, а это было важнее, чем всё остальное.

***

      Остаток недели он сидел в своём кабинете над «Пентагоном» до поздней ночи, не вставая, разве что выкурить очередную сигарету у открытого окна, чтобы не задохнуться от нервного перегрева, что скапливался внутри как пара в сломанной кастрюле. Бумаги, счета, какие-то идиотские отчёты, бухгалтерские таблицы, поставки алкоголя, договоры с поставщиками — всё это вызывало у него тупое, нарастающее раздражение. Всё казалось бессмысленным без её присутствия — ни люстры, ни барная стойка, ни мягкие кресла, ни даже дорогой виски из личной коллекции не могли отвлечь от того тёплого ощущения, что теперь где-то в его спальне ходит по полу босиком Дайан.       Он слышал её по утрам: как она включает душ, как гремит своими банками в его ванной, как поёт себе под нос. Этот самый обычный, бытовой звук — она там, она здесь, она с ним — сводил его с ума. Будто у него под кожей зашевелилось что-то дикое, жаждущее вырваться наружу, чтобы прижать её к стене, прошептать сквозь зубы, как он скучал, как бы ему было больно, если бы она исчезла, и как он не может дышать, если не знает, где она, с кем она, что у неё в голове.       Иногда он специально приезжал днём домой — будто по делу, спросить что-то, принести еду, забрать футболку, хотя в его кабинете уже скопилось их штук десять, — просто чтобы ещё раз увидеть её, поймать взгляд, в котором мелькнёт что-то кроме вежливой благодарности. Он ждал, как наркоман, каждую мелочь: как она задевает его плечом, проходя мимо, как пьёт воду из его стакана, как спит, свернувшись калачиком под его одеялом, оставляя на простынях тёплый, почти домашний запах.       Он смотрел на остатки своих записей, где напротив каждой статьи расходов стояли аккуратные пометки, выведенные его рукой. В одной из колонок — чёрным по белому: «60.000.000₩ — Кимы». Он перечёркивал эту строку, но перед глазами всё равно всплывал тот вечер, когда она сказала, что продала браслет, его подарок. Он выбирал его, метался между магазинами, хотел найти что-то, что будет не только дорогим, но и женственным, хрупким, как она. И она сдала его обратно, чтобы расплатиться с теми, кто готов был переломать ему кости.       — Блять, — прошептал он, стирая лицо руками.       Слёзы не шли — вместо них была только тупая ноющая боль в груди и злость: на себя, на неё, на весь этот ебаный мир, где они не могут просто быть вместе.       Он взял в руки очередной документ — квитанция за электричество, два месяца просрочки. Бумага была тонкая, как рисовая, чуть помятая от пальцев. Он провёл большим пальцем по цифрам, будто мог стереть их, отменить реальность одним движением, но цифры остались, как и он сам — просроченный, изношенный, потерянный.       Пальцы сами, машинально, скользнули к внутреннему карману кожаной куртки. Там, где раньше всегда лежал маленький свёрток, чуть тёплый от тела, будто ждал, было пусто. Пальцы сжались в кулак, ногти врезались в ладонь, будто можно выцарапать из себя это желание, эту дрожь под кожей.       «Один раз, один ебаный раз, чтобы было легко думать», — шептал предатель в голове.       Мысль вошла остро, точно нож под рёбра, и осталась там — пульсировать в висках и разлетаться по всему телу. Он слышал её почти физически, как шорох ткани. Манящий голос, тот самый, от которого когда-то рвало в поездах метро, от которого он бежал обратно к шприцу.       Он резко поднялся, стукнув коленом о край стола — боль была реальной и острой, на секунду она прервала наваждение, дала воздуху пройти в лёгкие. Он схватился за край стола, тяжело дыша.       — Нет, блять, не сейчас, — крикнул парень сам себе, в надежде, что голос внутри его услышит.       Но тело помнило. Пальцы помнили, как дрожали, зажимая маленькую ампулу. Кожа помнила укол — крохотный укус, будто прощение. Вены помнили, как вздувались, принимая яд, превращая хаос в пустоту. Мозг помнил нирвану, это идеальное ничего, в котором можно утонуть.       Он подошёл к окну, распахнул створки. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но не протрезвил — не то время, не тот способ. Где-то внизу, у входа в клуб, под фонарём, стояли шумные подростки. Их голоса обрывками долетали до него, как эхо из другой жизни, из какого-то мира, где ничего не болит.       — …она сказала — «всё, пошёл нахуй!»       — …ахаха, да ты сам как мудак…       — …да бля, да похуй уже!       Он смотрел на них, будто на призраков своей жизни: злые, без груза за спиной, без долгов, без зависимости. Без неё. Он захлопнул окно с глухим щелчком — как выстрел. Позади, в коридоре, послышался мягкий шорох. Он не оборачивался, уже знал.       — Ты не приехал домой, — голос Дайан. Такой, как будто она не ругалась, не обижалась, а просто констатировала факт, как врач, фиксирующий в карточке: «температура 39, пациент дышит с трудом, не спал трое суток».       Нам Гю обернулся медленно, будто боялся, что её там не окажется, что она — галлюцинация, отголосок ломки или очередной сон. Но она стояла в дверях, хрупкая, теплая, невероятно живая, в его старой, вытянутой футболке с эмблемой «Пентагона», одной из тех, что он заказал когда-то с первой выручки, дрожа от радости, как мальчишка, ведь это — его детище. На ней эта футболка болталась, превращаясь в почти домашнее платье, одно плечо было обнажено, но золотые волосы были уложены, тщательно, как всегда, даже сейчас, ночью, когда она приехала вытаскивать его из ямы, в которую он влез с головой.       Глаза её были прищурены от темноты, ресницы отбрасывали тень на щеки, губы чуть приоткрыты, и он вдруг понял, как сильно её ждал, как с ней открывалось дыхание.       — Не могу, — выдохнул он, будто у него отобрали возможность прятаться дальше, будто её присутствие вынудило говорить правду. — Просто не могу.       Она подошла ближе, медленно, шаг за шагом, в своих тонких, осенних сапогах, которые были не по погоде, не по случаю, и, скорее всего, уже насквозь промокли, но она всё равно пришла к нему, пришла, хотя он не заслуживал.       Он смотрел на неё, как на чудо, как на последнюю нитку, что ещё держит его на плаву. Моргнёт — и её нет.       — Что ты делаешь? — спросила она.       Он махнул рукой, как-то криво, устало, будто уже ничего не имеет смысла. На столе — гора бумаг: счета, просрочки, распечатки, клочки с номерами, пустые стаканчики из-под кофе, несколько смятых сигаретных пачек, какие-то странные заметки, написанные от руки, в разной степени отчаяния.       — Разбираю всё это дерьмо. Всё — просрочено и летит нахуй: клуб, долги, поставщики. Жизнь. — Он опустил голову, и чёрные волосы снова упали на глаза, как занавес. Пришлось зачесать их назад, на затылок, грубо, как будто это что-то меняло.       Дайан подошла к столу, взяла одну из квитанций, глянула на дату. На лице ничего не изменилось — только едва заметный выдох. Она кивнула, будто сказала: да, дерьмо. Но переживём.       — Мы справимся, — сказала она спокойно, как диагноз.       Он вздрогнул. «Мы». Блять. Это слово врезалось в уши, как скальпель. Он даже немного отступил назад — будто от удара.       — Почему ты так говоришь? — слишком резко. Парень сам это понял, но не остановился. — Почему ты, блять, говоришь «мы»? Это не твои долги и не твоя ответственность. Это я проебал всё. Это я должен расплачиваться. Один.       Она смотрела на него в упор. С таким выражением, будто перед ней был не он, а раненый зверь, который сам себя загнал в капкан, но всё ещё скалится, вместо того чтобы просить помощи.       — Ты прав, — тихо ответила Дайан, поднимая руки. — Всё это — твоя хуйня. Твои ошибки. Твоя боль. Я не спорю. Но если я всё ещё здесь, если я осталась, если я не бросила тебя в ту ночь, когда тебя нашли как червя на вокзале, значит, я уже выбрала. Значит, теперь это и моё тоже. Хоть ты и полный идиот.       Он расхохотался. Резко, зло, но без радости. Смех был хриплый, будто рвущийся из лёгких, как удушье.       — Ты ненормальная, — выдохнул он.       — А ты наркоман. И что?       Она подошла ближе и её рука скользнула к его лицу, мягко, горячо. Она коснулась его щеки — пальцами, гладкими, как шёлк. Он вздрогнул всем телом, будто его ударили током. Закрыл глаза. Почувствовал, как из груди вырывается что-то дикое, рвущееся, неуправляемое.       — Ты пахнешь потом, — сказала она.       — Ну и отлично. Сексуально, да? — он попытался усмехнуться, но губы дрогнули.       — Ты дрожишь, — добавила она, не убирая руки. — Ты хочешь уколоться?       Он не ответил сразу. Зажмурился, как будто мог от этого спрятаться.       — Каждый час. Каждую, сука, минуту. Всё время, пока ты не смотришь на меня. А потом — чуть меньше.       Она погладила его по щеке, по виску, медленно. Как будто говорила: «Я знаю». Как будто прощала.       — Но не сегодня, — сказала она.       — Нет, — прошептал он, почти беззвучно. — Не сегодня.       Она подошла к столу, взяла стопку бумаг, села прямо на край, небрежно закинув ногу на ногу, и сказала, глядя на него прямо, твёрдо:       — Тогда пошли. Разбираться с этим дерьмом. Вместе.       Они сидели так до утра. Счета, бумажки, карандаши, сигареты. Он заполнял таблицы, рвал ненужное, пытался вспомнить, кто ему звонил, кому он что обещал. Иногда он смотрел на неё: она хмурится, считает, делает пометки, нервно покусывает губу, если цифры не сходятся, поправляет волосы, не отвлекаясь от задачи. Она была здесь. С ним в его аду и пока она здесь — он будет вгрызаться зубами в спасительную нитку. Если она уйдёт — он умрёт.       

***

      Он сидел, привалившись к мягкой спинке дивана во ВИП-зоне «Пентагона», будто бы расслабленно, будто бы просто отдыхал — но в реальности тело было напряжено, как натянутая струна: плечи сведены, челюсть сжата, пальцы постукивают по бокалу с тёплым джином, который он пил не потому, что хотел — а потому что хоть что-то должно было занять руки, занять рот, мозги, всё, что могло бы снова начать просить дозу. На руках болтались новые часы — точно такие же, как выкинула Дайан — дорогие, такие блестящие, будто говорящие: «У меня есть деньги не только на таблетки». На Нам Гю были новые шмотки, которые она выбирала вместе с ним и они ощущались как её руки, обнимающие его тело.       Свет снизу поднимался к нему волнами — сиреневый, кислотно-зелёный, красный, белый. Свет прожекторов бил по полу танцпола и отражался от волос, от стеклянных коктейлей, от теней на щеках. Музыка была глухой и мясистой, как пульс. Той самой ночью, когда его чуть не нашли мёртвым, в ушах тоже било что-то похожее — как будто сердце играет в техно перед тем, как остановиться.       Он провёл языком по сухим губам. Рядом на столике стояла миска с дольками лайма и полупустая пепельница. На противоположном диване двое из бэк-офиса курили и болтали о чём-то, прикрывая рты, чтобы перекричать музыку. Нам Гю слышал их, но не слушал. Его взгляд был прикован к ней.       Дайан стояла чуть в стороне от основной толпы — будто специально выбрала место, где свет мягче, где её фигура вырезается из танцующей массы как кадр из фильма. У неё был бокал в руке, она пила тот коктейль, который он ей предложил на их первой встрече. На ней — чёрное платье, которое делает её похожей на хищную птицу. Оно было только для него. Волосы заколоты небрежно, будто ей плевать, но он знал — она выбирала ту заколку двадцать минут, пока он считал, сколько можно отдать завтра за электроэнергию, а сколько отложить на налог.       Вокруг неё вились её подруги — он знал всех: Анна, её соотечественница, с которой Дайан когда-то тусовалась в Осло, и которую он тихо ненавидел за то, что она говорила о Дайан за спиной, Ха Ын, однокурсница из университета, которая всегда смотрела на него слишком долго, слишком изучающе, и какая-то новая девчонка, с глянцевыми губами и топом, который был ближе к повязке на груди, чем к одежде.       Они смеялись. Танцевали. Перекрикивались. Но Дайан не растворялась в этом шуме. Она всегда оставалась отдельно, чуть на расстоянии, как будто держала дистанцию между собой и миром. Даже когда смеялась, в её лице оставалось что-то тревожное, недоступное. И он знал: если кто-то сейчас подойдёт к ней слишком близко — он встанет. Даже если это будет кто-то из друзей. Даже если это будет его собственный диджей. Даже если он только что пообещал себе, что больше не будет устраивать сцен.       Он вытер пот со лба, хотя было прохладно — кондиционеры работали на полную. Пот был внутри. Под кожей. В позвоночнике. В памяти о том, что он видел у себя в кабинете. Она точно увидела какое-нибудь пятно на полу. Она знала.       Он хотел уколоться.       Хотел с самого утра. Хотел ещё тогда, когда, просыпаясь рядом с ней, чувствовал тягучий страх, что это всё — временно. Что она уйдёт. Что он сорвётся. Что он уже сорвался, просто она ещё не знает. Он не делал этого три недели. Это была самая долгая чистка за последние два года. И с каждым днём становилось хуже. Не лучше, не чище, не яснее. Только хуже. Как будто боль копилась, скапливалась под кожей, в связках, в костях. Как будто всё тело ждало команды: «Давай, уже хватит держаться. Уколись. Всё снова станет просто».       Он допил джин залпом. Закашлялся. Слёзы подступили к глазам — злые, острые, не от чувства, а от того, что в горле резануло. Посмотрел вниз — на неё.       Она в этот момент посмотрела вверх. Он знал — если она уйдёт, он в тот же вечер сорвётся. Без вариантов. Без геройства. Без поэтики. Просто вколет всё, что найдёт. До конца. Потому что без неё — он даже не человек. Полуфабрикат. Отброс. Тень.       Он не знал, почувствовала ли она взгляд, или это был случайный жест, но их глаза встретились — и всё вокруг словно потускнело. Музыка отступила, даже шум стал глухим. Она долго смотрела на него, не отводя взгляда, но в конце улыбнулась и помахала, говоря своим подругам, чтобы и они помахали ему.       Он кивнул, улыбнулся в ответ, как будто всё в порядке, как будто он не чувствует, как по коже бегают мурашки, как внутри нарастает жуткий, липкий голод, такой сильный, что аж ломит зубы. Он поднял руку в ответ, жест был немного дерганый, будто у него под кожей натянуты провода, и каждый дёргает кто-то невидимый. И всё же он постарался выглядеть надёжным, не сломленным, тем, кого она хочет видеть с собой.       Он смотрел, как она снова повернулась к подругам, как чуть наклоняется вперёд, откидывает волосы с лица, смеётся, как откидывает голову, и на долю секунды на её шее вспыхивает мягкое пятно света — он знал это место на ощупь, на вкус, на запах. Он помнил, как она пахнет, когда злится, когда только проснулась, когда курит перед сном, глядя в окно. Он помнил, как она дышит, когда спит. Как двигается, когда делает себе чай. Он знал её до абсурда — и всё равно чувствовал себя перед ней как на пороховой бочке.       Где-то в глубине клуба что-то хрустнуло — то ли динамик, то ли лампа. Музыка взвыла, потом сорвалась в тишину, и на несколько мгновений всё внутри затихло, и в этой тишине он услышал, как в собственной голове его голос орёт: «Сейчас. Просто выйди. Пять минут. Быстро. Она не узнает». Он вцепился пальцами в край дивана, будто мог этим остановить себя, будто диван — якорь.       — Э, Нам Гю, ты чего? — кто-то из бэк-офиса окликнул его, может, просто от скуки, а может, потому что он выглядел, как человек, который вот-вот рухнет лицом в стеклянный столик. Нам Гю обернулся и выдавил:       — Всё нормально.       Но ни хрена не было нормально.       Он плавно встал, чтобы никто не подумал, что он бегом бежит сорваться. Просто встал и медленно, почти лениво спускается вниз. Весь путь до танцпола был как под водой: звуки глухие, лица размытые, свет слишком яркий, так похоже на ночь смерти Со Ён. Его чуть не сбил какой-то парень, прыгнувший под бит, но Нам Гю даже не обернулся. Он шёл туда, где была она. Его ноги двигались автоматически, а взгляд был прикован к ней — к Дайан, которая стояла в полукруге подруг, освещенная разноцветными бликами, как святая в витраже.       Она не видела его приближения.       Ее подруги видели, Ха Ын сжала губы, ее пальцы нервно перебирали край бокала. Дайан обернулась и их взгляды встретились — ее спокойный, слегка усталый, его — горящий внутренним огнем, который вот-вот должен был вырваться наружу.       — Ты чего? — крикнула она через шум музыки.       Он не ответил. Просто подошел ближе, так близко, что почувствовал запах ее духов — что-то цветочное с нотками табака и дорогого алкоголя. Его пальцы дрожали, когда он взял ее за руку.       — Нам Гю? — ее голос прозвучал громче, с ноткой тревоги.       — Пойдем, — его слова были едва слышны, но она прочитала их по губам.       — Куда?       — Просто пойдем.       Она хотела сопротивляться, хотела спросить, что за бред, но что-то в его глазах остановило ее.       — Ладно, — она кивнула подругам. — Я вернусь.       Тяжелая дверь «Мерседеса» в переулке за клубом захлопнулась с глухим стуком, отрезав их от внешнего мира. В салоне пахло кожей сидений, дорогим табаком и чем-то неуловимо его — смесью дорогого одеколона, пороха и той особенной горьковатой нотки, которая всегда витала вокруг него, когда он долго не спал. Кондиционер выдохнул струю прохладного воздуха, но он уже не замечал ничего, кроме Дайан, растрепанной, с размазанной помадой, с глазами, в которых читалась та же животная потребность, что грызла и его.       Он не стал целовать ее.       Вместо этого его пальцы впились в ее бедра сквозь тонкую ткань платья, сжимая так, что наверняка останутся синяки. Он слышал, как ее дыхание участилось, видел, как зрачки расширились, поглощая радужку. Его собственная грудь вздымалась так, будто он только что вынырнул из ледяной воды — резко, прерывисто, с хрипом в горле.       — Ты знаешь, что ты со мной делаешь? — его голос звучал хрипло, слова вырывались сквозь стиснутые зубы.       Дайан не ответила, лишь провела языком по нижней губе, медленно, намеренно, наблюдая, как его взгляд следует за этим движением. Ее пальцы потянулись к его поясу его джинсов, ловко расстегнули пряжку. Металл звякнул о кожу сиденья.       — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, наклоняясь к ее шее, вдыхая запах ее духов, смешавшийся с чем-то неуловимо женственным. — Каждый день. Каждую минуту.       Ее руки скользнули под его футболку, ногти впились в кожу спины, оставляя красные дорожки. Он застонал, прижавшись лбом к холодному стеклу окна, чувствуя, как его тело дрожит от напряжения.       — И ты меня, — ее голос был тихим, но каждое слово жгло, как капли раскаленного металла.       Он не заставил себя ждать.       Его пальцы впились в подол ее платья, грубая ткань порвалась с тихим шуршанием. Дайан вздохнула, когда его ладони обнажили ее бедра — бледные, с едва заметными синяками от их прошлых встреч. Они двигались в такт, их тела слились в едином порыве, где не было места мыслям, только ощущения — ее ногти, впивающиеся ему в спину, его зубы, сжимающие ее нижнюю губу, солоноватый вкус крови на языке.       Когда волна накрыла их, Нам Гю впился пальцами в кожу ее бедер так, что наверняка останутся новые следы. Дайан закинула голову назад, ее шея вытянулась, как у лебедя перед последним вздохом. Они замерли, слившись воедино, слушая, как бьются их сердца.       — Я ненавижу тебя, — прошептала она, проводя пальцами по его вспотевшей спине.       — Ты врёшь хуже меня, — он прижал губы к ее пульсирующему виску.       Стеклянная дверь клуба распахнулась, выплеснув на них волну густого, перегретого воздуха, пропитанного запахом табака, женских духов и чего-то металлического — может быть крови из разбитых носов, может быть пота с танцпола. Музыка врезалась в сознание как удар кулаком по лицу — тяжёлый, наркотический бит, под который сотни тел на паркете двигались в едином пульсирующем ритме, как стая демонов на шабаше.       Нам Гю сделал шаг вперёд, чувствуя, как его тело всё ещё вибрирует от их минутной связи — губы помнят вкус её кожи, пальцы — тепло между её бёдер, зубы — солёный привкус крови, когда он слишком сильно прикусил её нижнюю губу. Дайан вошла следом, её чёрное платье теперь выглядело как после урагана — один шов на плече разошёлся, обнажая бледную кожу с красными отметинами от его зубов. Она поправляла волосы, но бесполезно — золотистые пряди выбивались из беспорядочного пучка, прилипшие к влажной шее.       И тогда на плечо Нам Гю легла тяжёлая, как гиря, рука Чона.       — Давай отойдём, — глухо сказал он, его голос пробился сквозь шум, как нож сквозь масло.       Нам Гю бросил взгляд на Дайан, но она лишь коротко улыбнулась — той самой улыбкой, что сводила его с ума — и кивнула, её пальцы на мгновение сжали его руку, затем отпустили, оставив на коже следы от ногтей.       Они шли медленно — сквозь толпу, где кто-то вывалился с табурета, захлёбываясь смехом, держась за друга, — и каждый шаг был будто через вязкое, как будто воздух вдруг стал густым, как сироп, липкий от дыма, пота, дешёвого парфюма и алкоголя, пролившегося на пол. Нам Гю шёл, чуть откинувшись назад, будто пытаясь сохранить равновесие, а может, просто от усталости — как будто тело всё ещё держалось на нитке, и Чон это видел: его рука, положенная на плечо, была не просто жестом — она удерживала от падения.       За стеклянной дверью было тише — не совсем, не до тишины, конечно, потому что клуб не отпускал просто так, но всё же — тише: звук был глухим, как будто их накрыли подушкой. В узком коридоре, ведущем к персональным комнатам, пахло антисептиком, дорогим освежителем и железом. Стены — гладкие, глянцевые, черные, как лакированные гробы. Свет — холодный, синие лампы под потолком — высвечивал усталость на лицах.       Чон открыл дверь первой VIP-комнаты, не оглядываясь — просто ткнул пальцем по сенсору, и та бесшумно сдвинулась в сторону. Там было полутемно, только боковая подсветка пульсировала как капли в системе капельницы: мягко, ритмично, с перерывами. Комната почти пуста — кожаный диван, стеклянный стол, бар в стене, на котором ровными рядами стояли бутылки с золотыми пробками. Тишина здесь была другой — не просто отсутствием звуков, а чем-то густым, как мягкий пух в подушке, в который можно уткнуться лбом и зарыдать, если перестанешь держать лицо.       Чон закрыл дверь за ними и повернулся. Посмотрел на Нам Гю — долго, молча. В его взгляде не было осуждения, не было и особого сочувствия — только тяжёлое знание того, каково это — стоять на грани и не понимать, что тебя удерживает.       — Сколько ты не употребляешь? — наконец сказал Чон, медленно и выжидающе, словно он отец Нам Гю.       Нам Гю медленно опустился на диван, будто садился на край пропасти. Ладони сжал между коленей. Он дрожал.       — Три недели, — выдохнул он, не поднимая головы. — С хуем. Три, блять, недели.       Чон не сел. Он подошёл к столику, взял из-под стеклянного барного колпака бутылку, узнал на ощупь — виски — и налил в два стакана, по-доброму, почти до краёв. Один поставил перед Нам Гю, другой оставил себе. Сделал глоток, потом второй, потом медленно, очень медленно присел напротив, так, чтобы их разделял только столик.       — Почему не укололся? — спросил он тихо.       И этот вопрос был не как обвинение, он действительно хотел понять. Как будто не верил, что кто-то вроде него может выбрать «нет».       Нам Гю поднял голову. Глаза были красные, с воспалёнными венками, как у бессонного, облизал губы, но всё равно они остались сухими. Глотнул виски. Поправил волосы.       — Потому что если я сейчас сорвусь — она уйдёт, — он рассмеялся так, будто он сам не верил в то, что говорит. — Я знаю, что это всё на соплях. Я не чистый. Я даже не нормальный. Я просто, — он провёл рукой по лицу. — Я просто пытаюсь, понимаешь? Не потому что я этого хочу. Я не хочу. Я каждый день хочу уколоться. Прямо в горло. Прямо сейчас. Я хочу.       Он ударил кулаком по стеклу столика, от чего звякнул стакан.       — Я хочу так сильно, что у меня зубы сводит, но она там и она смотрит. И если я сейчас уйду в сортир — и вернусь уже не собой — она это увидит и больше не будет смотреть.       — Хорошо, — после паузы, вздохнув, ответил Чон. Его глаза пристально следили за Нам Гю, дрожащим напротив. — Если ты будешь чувствовать, что готов к тому, чтобы вылечиться, позвони мне.       — Ты сейчас издеваешься? — Нам Гю поднял глаза на старого друга и на секунду перестал дрожать. — Ты закопал нашу барменшу, оставил меня в клубе, после того как меня чуть не убили, — он начал загибать пальцы.       — Да, а ещё я всегда убираю за тобой всё дерьмо, Нам Гю, — мужчина потёр переносицу. — Иногда это сложнее, чем ты думаешь. Для меня ты — младший брат, который всегда влипает в неприятности. Поэтому я и согласился с твоей затеей открыть клуб, соглашался на все твои идеи и закрывал глаза на многое, — Чон налил себе ещё. — Ты постоянно влипаешь, но я терпел это очень долго. Так что да, я хочу, чтобы ты прошёл лечение, пусть даже если последним шансом будет твоя европейская подружка, которую, хочу напомнить, ты чуть не убил своими жизненными решениями.       Нам Гю поднес ладонь ко лбу и провёл по лицу — как будто хотел сдуть с себя остатки чужого взгляда, чужого присутствия, этого ползущего страха быть недостаточным. Потом посмотрел на Чона.       — А я не могу больше остаться один. Я сдохну.       Чон молча кивнул. Он понимал. Он видел это уже не раз.       — Она знает? — спросил он.       Нам Гю покачал головой.       — Нет. Или делает вид, что не знает. Даже когда я вру, она просто молчит и смотрит, но всё равно остаётся. Это, блять, хуже всего, потому что я не понимаю, почему она всё ещё здесь.       Чон вздохнул и встал, подошёл к бару, налил себе ещё. Вернулся, посмотрел на него сверху вниз, как будто всё в этом взгляде — и упрёк, и забота, и что-то вроде: я тоже так сидел когда-то, брат, и тоже думал, что не дотяну. Он подошёл к двери и уже собирался выйти, но обернулся:       — Нам Гю. Если сорвёшься — не начинай спектакль. Позвони мне и мы со всем разберёмся.       Дверь мягко закрылась, и Нам Гю остался в полумраке, один, со стаканом в руке и с гулом в висках, как эхо собственных мыслей. Он сделал ещё глоток, поставил стакан обратно, наклонился вперёд, опёрся локтями на колени.       Нам Гю спустился по узкой винтовой лестнице, и с каждым шагом всё яснее слышал музыку, раскатывавшуюся по танцполу: клубная электроника, глубокий бас, вспышки света на стенах, лица, заливаемые неоновыми бликами. Людей стало больше, чем когда он пришёл — подруги Дайан исчезли в толпе, растворившись в движении, будто их и не было.       Он увидел её сразу. Девушка сидела одна на диванчике у дальней стены, в полутени, чуть в стороне от хаотичного потока танцующих. Спина прямая, руки сцеплены на коленях, подбородок чуть приподнят. Она не искала взглядом компанию — наоборот, смотрела куда-то в сторону сцены, как будто была совершенно отрешённой от происходящего, но что-то в её лице выдавало, что она ждала.       Когда он подошёл ближе, Дайан выдохнула, губы дрогнули в слабой улыбке, глаза стали чуть теплее. Он сел рядом, оставив между ними уважительное расстояние. Несколько секунд они сидели молча — музыка грохотала вокруг, но между ними была тишина.       — Нашёл меня, — сказала она первой, чуть наклонившись ближе, чтобы музыка не проглатывала её слова. — Я думала, ты уже ушёл.       — Я просто… нужно было отойти, — он опустил взгляд. — Извини.       Дайан изучала его лицо. Что-то в его голосе было другим, будто он подбирал слова.       — Всё в порядке? — спросила она тихо, без нажима.       Он усмехнулся. Очень слабо, почти незаметно.       — Наверное, так и есть.       Она немного подождала, но не стала давить. Просто кивнула, как будто принимая его право на молчание.       — Знаешь, пока тебя не было, — сказала она, — Анна спросила меня: «Ты уверена, что он реальный?»       — Что? — он чуть удивлённо повернулся к ней.       — Ну, — она пожала плечами. — Ты появился ниоткуда, разговариваешь странно, и вообще ведёшь себя так, как будто ты не здесь. Им это кажется подозрительным. А ещё, — она чуть улыбнулась. — Они думают, что ты симпатичный. Даже подозрительно симпатичный.       Он засмеялся. Низко, с хрипотцой, будто от неожиданности.       — Приятно знать, что я стал объектом расследования.       — Ты и правда был странным, — сказала она уже серьёзнее.       Он посмотрел ей в глаза всего несколько секунд — без слов, после чуть наклонился вперёд, ближе, так, чтобы не кричать.       — Мне нужно было подумать. Всё… немного навалилось.       Она медленно кивнула. Её голос стал тише, почти интимным, но ровным:       — Тебе не обязательно рассказывать, если не хочешь, но я здесь и мне не всё равно.       Он снова посмотрел на неё — теперь дольше. Потом отвёл взгляд и провёл рукой по волосам, как будто скидывая остатки напряжения.       — Спасибо, — сказал он наконец. — Вот мы и стали парочкой.       Они помолчали. Подруги Дайан снова были на виду — Анна прыгала под светом прожектора, смеясь, но Дайан не смотрела на них, её взгляд был прикован на Нам Гю. Музыка рвала воздух, будто сердце, бьющееся не в груди, а где-то в стенах — в проводке, в световых пульсациях, в ногах танцующих. Всё вокруг двигалось в такт, как организм, потерявший голову. Нам Гю сидел рядом с ней — не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать её тепло, ощущать запах её кожи, этой лёгкой смеси чужого шампуня, дыма, алкоголя и чего-то простого, мятного, может быть — жвачки.       Он заметил, как она поправила ремешок на запястье. Пальцы чуть дрожали, как будто она тоже что-то сдерживала. Не смотрела на него, просто смотрела вперёд — на пустоту, на блестящий пол, где отражались силуэты танцующих.       — Слушай, — тихо сказал он, наклонившись, почти касаясь губами её уха, — я знаю, что выгляжу как ебанат. Иногда… часто.       Она не ответила. Он услышал только, как она глубже вдохнула.       — Но ты — единственное, что держит меня на плаву.       Дайан чуть повернула голову, их лица оказались на несколько сантиметров друг от друга. Она посмотрела ему в глаза — долго, спокойно, внимательно. В этом взгляде не было сочувствия. Только напряжённая тишина, как перед тем, как сказать что-то важное.       — Это звучит не как комплимент, — сказала она. — Это звучит как зависимость.       Он стиснул челюсть. Откинулся назад. Разжал руки, а потом снова сцепил пальцы.       — Мне тяжело это слышать, — продолжила девушка. — Потому что если ты на мне держишься — значит, если я оступлюсь, ты тоже упадёшь. А я не уверена, что смогу тебя удержать, — она медленно выдохнула. — Мне страшно за тебя.       — Мне тоже, — Он усмехнулся без радости. — Страшно, что ты узнаешь, какой я на самом деле.       Он посмотрел на её пальцы — тонкие, тёплые, спокойные. На секунду, всего на секунду, приложил свою ладонь сверху. Он знал, что не заслужил. Знал, что это, возможно, иллюзия. Но держался за неё, как утопающий за обломок лодки.       — Мне пиздец как тяжело, — прошептал он, почти не шевеля губами. — Я просто не хочу быть одним из одним из мудаков, кого ты потом вспоминаешь с сожалением.       — Тогда не будь, — ответила она. — Никто не мешает тебе быть другим. Кроме тебя самого.       Он поднялся. Протянул ей руку.       — Потанцуем?       Она подняла на него брови.       — Ты танцуешь?       — Нет, — признался он. — Но если я сейчас не двинусь с места, то взорвусь.       Она взяла его руку. Он сжал её крепче, чем нужно — и она почувствовала это, но ничего не сказала, повела его на танцпол, сквозь толпу, между вспышек света, мимо лиц, которые размывались в одну массу.       

***

      Утро наступило не как облегчение, а как наказание. Свет просачивался сквозь неплотно зашторенные окна, остро и нагло, как будто его никто не звал. Он резал по глазам, по коже, по вискам. Нам Гю лежал на спине, с открытыми глазами, глядя в потолок, где застряла пыль и плясали частицы дыма, оставшиеся после ночи. Он не спал. Даже не дремал — просто лежал в каком-то оглушающем, истощённом ступоре, будто даже мыслить было слишком громко.       Дайан спала рядом, на боку, лицом к нему. Один локон прилип к губе, дыхание было неглубоким, равномерным. Она выглядела спокойно, почти по-детски, и от этого у Нам Гю сводило сердце. Потому что он знал — он никогда не был таким спокойным и от этого он завидовал ей — её способности спать, её способности жить без таблеток.       Он медленно сел, ноги опустил на прохладный пол, наклонился, прижав ладони ко лбу. Его кожа была влажной, но не от жары. Его трясло. Мелкой дрожью, изнутри. Тело просило дозу. Прямо сейчас. Не виски — укол, таблетки, порошок — что угодно. Он знал, где лежит остаток кокаина: в тайнике за решёткой вентиляции. Он представил, как его пальцы будут дрожать, когда он будет открывать этот отсек, как рассыплет мелкую пудру по столу — и всё стихнет.