savior

      Он лежал и смотрел на потолок, пока трещина не начала пульсировать у него перед глазами, будто с каждым его вдохом она росла, расползалась, как язва, как напоминание, что даже бетон здесь не вечный, не выдерживает — а он, слабее штукатурки, почему-то всё ещё жив. Дайан уже четыре дня жила со своей подружкой Ха Ын и мир снова стал превращаться в ужасный кошмар, поедающий его плоть. Она не выдерживала вину, которую несла перед ним, не выдерживала и ту, что несла перед собой.       Минут десять он не двигался. Потом сел.       Спину ломило, как после драки. Шея хрустнула. В воздухе стоял уже приевшийся запах её духов, перемешанный с чем-то кислым — как после ссоры. Он схватил футболку с пола, натянул через голову, потом скинул обратно — она пахла ею. Противно пахла. Слишком сильно.       Он пошёл на кухню босиком, с каждым шагом ощущая, как пол царапает пятки, как будто напоминая, что он всё ещё здесь. Всё ещё не упал. Всё ещё тянется. Беспомощный. Зависимый.       На столе стояла кружка с засохшими остатками чая — его кружка, серая, почти как её глаза. Она всегда держала её обеими руками, как будто в ней был не чай, а нечто способное её спасти. Иногда он ловил себя на мысли, что ревнует к этой кружке. Сейчас он просто смахнул её в раковину. Она ударилась, звякнула, не разбилась. Конечно. Как и она — трещит, но не ломается, в отличие от него.       Вернувшись в комнату, он рухнул на диван, как мешок с костями. Потолок опять. Проклятая трещина. Он закрыл глаза, но она была и там — в голове. И уже не на штукатурке, а между ними.       Он чувствовал, как она растёт с каждым её недосказанным словом, с каждым его отчаянным «останься», с каждым прикосновением, которое ощущалось не как ласка, а как прощание.       Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Ему было всё равно. Плевать. Ждать? Да он и не переставал. Каждый день — как тянуть руку сквозь стекло, зная, что по ту сторону — она. Но стекло всё толще. И он всё кровавее.       Он сел, глядя на входную дверь. Та самая, которую она хлопнула утром. В голове стучала одна мысль:       «Она вернётся?»       А потом вторая, злее, глубже:       «А если вернётся — я справлюсь? Или опять окажусь на коленях перед ней?»       Он встал, рывками прошёлся по комнате, как в клетке, внутри всё вибрировало. Он чувствовал, как его тянет к этой дрожи в пальцах, к мысли, что если бы он закурил, укололся, разнёс что-то к чёрту, то стало бы легче. На минуту. На две.       Он вспомнил, как держал её бедро, как утыкался в живот. Как просил. Молил. Как ребёнок. Как шавка. И в тот момент она была богом, она была всем. А теперь?       Он достал телефон. Пялился на экран. Нет сообщений. Конечно. Она не напишет — у неё «учёба». Как можно было идти туда, после того, как он признался насколько слаб? Как он не в силах даже выгнать её из своей квартиры?       Он щёлкнул на её чат, пальцы зависли над клавиатурой. Написать что?       Нам Гю кинул телефон на диван, прошёл к окну. Открыл его резко. Воздух ударил в лицо — почти летний, пахнущий дождём и асфальтом. Как та ночь, когда он впервые к ней пришёл с грязью на кроссовках, будто сейчас он не был такой же грязью.       Он стоял у окна, упираясь ладонями в подоконник так, что костяшки побелели, будто если сжать сильнее — сам дом схлопнется, исчезнет, и вместе с ним исчезнет это разъедающее всё изнутри чувство: ожидание, нужда, холодная ломка по её теплу. Воздух с улицы был тёплым, но он ощущался ледяным, потому что изнутри жгло — печень, лёгкие, сердце, всё сжалось в комок и трепетало, как обнажённый нерв.       Он смотрел вниз, на мокрый асфальт, где отражались неоновые вывески соседнего магазина. Всё было размыто, как будто даже реальность отказалась быть чёткой, ясной, настоящей. Проезжала машина, фарами вырезая в темноте образы, похожие на её лицо. Чужие силуэты на тротуаре казались ею. Каждый. Пока не становились ближе. Пока не проходили мимо. И он, как идиот, снова чувствовал, как его бросают.       Развернулся и снова сел, уткнувшись локтями в колени, пока пальцы вцепились в волосы. Он дышал тяжело, с перехватами, как после бега, но не от физической нагрузки — от внутреннего крика, который никак не вырывался наружу. Он хотел позвонить. Нет, не хотел — он нуждался в этом. Услышать её голос. Хотя бы короткое «да». Или «что?». Хотя бы равнодушие, но настоящее. Потому что тишина сводила с ума.       Он вспоминал, как она держала его за шею, когда он плакал в подушку, как шептала: «Ты мой. Я с тобой». Врал бы, если сказал, что верил. Он не верил, но это спасало, делало его способным на утро встать и хотя бы попытаться быть кем-то.       И вот теперь — пустота.       Он прошёл на кухню, открыл бутылку с остатками джина, отпил прямо из горлышка. Ледяное жгло горло, возвращало в тело. Плевать, что нельзя. Плевать, что доктор говорил — печень уже в говно. Он хотел отключиться хотя бы на полчаса. Хотя бы на час. И не думать, не помнить, не чувствовать.       Нам Гю снова вернулся в комнату, бросил бутылку на пол, она покатилась, стукнувшись о ножку дивана. Он лёг, вытянувшись, как труп. Глаза в потолок. Та же трещина. Она теперь не просто пульсировала — казалось, она двигается. Расширяется. Поглощает. Как он сам. Его психика — как та трещина: сначала маленькая, почти невидимая, а теперь — зияющая, уродливая, необратимая.       Он закрыл глаза, но в голове всё равно была она. Дайан. Её голос. Её спина, когда она уходила. Её запах. Её глаза, в которых он тонул, даже когда они были пустыми. Он любил её? Он зависел от неё. Это точно. Он задыхался без неё. Буквально. Как будто кто-то прижал подушку к его лицу каждый раз, когда она исчезала за дверью. И он, как проклятый, ждал: может, вернётся. Может, откроет дверь, скажет: «Прости, мне так страшно. Ты нужен мне».       Но она не возвращалась. Он снова взял телефон. И на этот раз — написал:

«Ты придешь сегодня?»

      Секунда. Пять. Десять. Ноль. Ни прочитано, ни ответа. Он видел, как исчезают «в сети». Глухо. Тишина.       Он выждал от силы минуту и снова написал:

«Просто скажи да или нет. Мне нужно знать.»

      Опять ничего.       — Блять, — прошептал он. — Ну скажи хоть что-нибудь.       Он ударил по стене. Потом ещё раз. Кулак рассёкся, кровь на белой штукатурке. Он стоял, прислонившись лбом к этой же стене, тяжело дышал, весь в этой чёртовой безысходности, как в воде, в которой медленно тонешь, не сопротивляясь, потому что уже сил нет.       Он прошёл в ванную, включил холодную воду и засунул туда ладони — это уже было ритуалом. Кровь стекала по пальцам. Он смотрел на неё, и ему вдруг стало жалко — не руку, не стену, а себя. Противно жалко. До отвращения.       «Ты поломанный, Нам Гю. Жалкий. Разбитый.»       — Всё ради неё, — сказал он себе в отражение, противно ухмыльнувшееся в ответ. — Всё. А она? А ей поебать.       Он стоял, пока рука не посинела от холода, вытер руки футболкой, снова сел в комнате на пол. Спиной к дивану. С телефоном. Ждал.       Так прошёл час. Потом два. Он снова курил, потом снова пил и всё время смотрел на дверь, как на последний шанс, как на спасение, и думал: «Если она не придёт — я не выдержу. Я точно сорвусь. Я себя ненавижу».       А за окном ветер уже шевелил листву. И казалось, будто это чьи-то шаги. Будто она идёт. А он? Он всё ещё здесь. В ожидании.       Он не помнил, как заснул. Только то, что проснулся — внезапно, рывком, будто кто-то шепнул прямо в ухо, будто в его сознание кто-то воткнул иглу. Сначала он ничего не понял: где, когда, зачем — только гул в ушах, колотящийся в висках пульс и привкус железа во рту, как после сна с разжатыми зубами. Тело ныло, будто он целую ночь провёл не в квартире, а под колёсами автобуса — спина сгорбилась, шея затекла, пальцы затекли, да и вообще он ощущал себя чем-то средним между мусором и привидением.       Парень медленно поднял голову, уставился на экран телефона — чёрный, глухой: ни сообщения, ни звонка, ни даже, сука, отметки о прочтении.       Он сидел на полу, среди объедков вчерашнего себя, в окружении пепла, пустых банок, разлитого алкоголя и собственного дыхания, тяжёлого, как будто каждое вдыхание воздуха давалось телу как услуга, а не право.       Ему нужно было идти. Он знал это с самого утра, когда глаза только продрались от липких, солёных снов, в которых она была с ним, тянула к себе руки, шептала: «я здесь, я не брошу». Но в каждом сне всё равно был момент, когда она поворачивалась и исчезала — просто вот так, в один кадр. И оставалась только тишина.       Но реальность была хуже. Потому что в ней надо было действовать, а он уже не хотел ни двигаться, ни говорить, ни просить. Но всё-таки встал. Тело было тяжёлым, как будто он несёт кого-то на себе. Или что-то. Что-то большое, что прикипело к позвоночнику, висело на плечах, оплело ноги. Внутри всё сжималось от одной мысли — он идёт просить. Идёт унижаться.       Он надел чёрную толстовку с капюшоном, мятую, как будто ею кто-то вытирался — он сам? — нашёл чистые джинсы. Сунул ноги в старые кеды. Почти без шнурков. Молча. Как робот. Не умывался. Зачем? Для кого?       Когда он вышел из квартиры, его вырвало прямо на лестничной клетке. Джин тошнил кислым перегаром и пустотой — он даже вчера толком не ел. Только пил и курил. И думал. И ждал.       Впервые за долгое время он спустился в метро, машину он бы разъебал об первый же поворот. В метро он держался за поручень, как за перила жизни. Пальцы дрожали. Он ловил взгляды — кто-то косился, кто-то просто проходил мимо, кто-то, может, и узнавал. А ему было похуй. Он уже давно стал не тем Нам Гю, которого знали, лишь мутной тенью того, кем был, пока не встретил её.       70 миллионов вон — эта цифра пульсировала в голове, как удар сердца. Семьдесят. Не семь. Не семьсот тысяч. Семьдесят, мать его, миллионов. Он шёл с этим, как с камнем на груди. Старая сука из Норвегии хотела пятьдесят тысяч долларов — больше, чем он мог достать из кармана за день, а дела в клубе шли не так хорошо после проёба с Кимами. Чон также не хотел светиться, чтобы избежать возможной конфронтации с семьёй рыжей мёртвой наркоманки, погибшей на глазах Нам Гю. Он и правда вытаскивал его из всего дерьма. Может он и сейчас поможет.       Он поднялся в офис над «Пентагоном» — поднимался медленно, как будто на эшафот. Ему хотелось развернуться, уйти, провалиться сквозь землю. Но он знал — либо он идёт туда сейчас, либо идёт в жопу. Он уже почти у дна. А если ещё и её потеряет — ну всё. Конец.       Чон встретил его взглядом, в котором было и удивление, и скука, и лёгкая насмешка. Типа: опять ты, опять в грязи, опять просишь.       — Нам Гю, — сказал он, как будто пробовал имя на вкус. — Ты, блять, выглядишь, как будто тебя вчера ебали в канаве. Каждый день всё хуже.       — Может, так и было, — ответил тот, сев напротив. Голос осипший, низкий, будто простуженный. — Мне нужны деньги.       — Сколько? — Чон не выражал заинтересованности.       — Семьдесят миллионов.       Чон рассмеялся. Глухо, сухо. Будто выдохнул не воздух, а прах.       — Ты в курсе, что ты, блядь, шутишь с цифрами, за которые люди пальцы теряют? — Чон облокотился на стол. — У тебя есть план, как их вернуть, или ты пришёл продать мне душу?       — Если бы у меня была душа, я бы давно её продал за дозу, — ответил Нам Гю со злым смешком. — Я просто прошу.       — А я просто не банк, — парировал Чон. — Не фонд спасения бывших наркоманов.       Тишина между ними повисла глухо. Где-то за спиной Нам Гю капало с козырька, методично, будто отсчитывало секунды до очередного унижения. Он вжал руки в карманы куртки, будто мог так удержать остатки себя. Всё внутри дрожало — от холода, от злости, от страха.       — Мне не для клуба. Не для дела, — тихо сказал он. — Это для неё.       — Дайан? — Чон приподнял бровь. — Она всё ещё тебя держит на поводке?       — Это не поводок, — буркнул Нам Гю. — Это… она всё, что у меня осталось.       Чон хмыкнул, оттолкнулся от стола и встал. Нам Гю постоял пару секунд, прежде чем сесть за своё кресло. Он тут главный. Всё было так же — ровный запах древесины и мятного табака, минимализм и сдержанная роскошь. С Чоном всё всегда было таким — стабильным, чистым, как хирургический разрез. Противоположность хаосу в голове Нам Гю.       Он сидел на своём стуле пока Чон наливал себе кофе — не предложил. Ни слова лишнего, только сел на диван у окна, ноги на стол, кружка в руке.       — Рассказывай, — бросил он.       И Нам Гю рассказал про таблетки, про мёртвого Эрика, про шантаж и про то, как Дайан ускользает, как призрак. Про молчание, про ржавчину в груди. Про то, что либо он спасёт её, либо сломается до конца.       Чон выслушал всё без особых эмоций, лишь в какой-то момент прищурился, будто проверял, насколько далеко зашёл Нам Гю в собственной зависимости.       — Ты хоть жрёшь?       — Иногда.       — И ты всерьёз думаешь, что, взяв на себя её дерьмо, ты вытащишь её? Ты сам едва стоишь. Ты как дырявое ведро, в которое пытаются налить океан.       — Мне похуй. Лишь бы она выжила, — выдохнул Нам Гю. — Я не хочу, чтобы она умерла или стала такой же, как я.       Чон смотрел на него долго, слишком долго. Потом допил кофе и встал, чтобы подойти к шкафу и открыть сейф. Нам Гю не дышал.       Он достал пачку денег, достаточно тонкую, но плотную. Чон кинул её на стол, и та упала с глухим звуком, как гильза.       — Здесь пятьдесят в долларах. Больше дать не могу, сам понимаешь, нам всем приходится сейчас затянуть пояса.       Нам Гю хотел что-то сказать — благодарность, крик, проклятие — но в горле пересохло. Он просто кивнул.       — И знай, — добавил Чон, глядя ему прямо в глаза. — Я не верю в любовь, которая требует подношений. Если ты готов сдохнуть за неё — сдохни. Только не вздумай приползать снова с такой просьбой. В следующий раз, если тебе будет так хуёво — просто иди и сдохни. По-честному. Я отдаю эти деньги под свою ответственность, можешь не возвращать, но помни, что тебе нужно вылезать из дерьма самому. Ты нужен здесь, в клубе, ты знаешь, что всё идёт не так, как если бы тут был Нам Гю, способный привлечь всех своим обаянием, — мужчина сделал вид, что стряхивает с брюк пыль. — Взрослей, парень, тебе пора брать ответственность.       Нам Гю молча забрал деньги и сжал их в руке, как последнюю возможность. Кивнул, развернулся и ушёл.       Сеул проносился мимо — машины, студенты, чьи-то смешки, яркое освещение витрин. Но всё это было где-то там, за стеклом. Нам Гю шёл по тротуару, мимо кустов, за которыми когда-то ждал дилера, мимо кофейни, где выслеживал Дайан — и он тогда понял, что пропал.       Теперь он сидел у ворот кампуса, спиной к шершавой стене. В руке — мятый конверт с тридцатью шестью тысячами. Больше половины от того, что просила эта старая стерва. Нам Гю не спрашивал, откуда у них столько в сейфе — уже не было сил влезать в схемы, выторговывать, умолять. Он просто попросил. Сказал: «Мне нужно это. Ради неё».       Он достал сигарету, потом вторую. За полчаса ушла почти вся пачка. Он дрожал. От холода? От нервов? От ломки? Сам не знал. Его как будто распилило надвое. Половина — хочет сорваться и уколоться, напиться, провалиться в привычную темноту. А вторая — ползёт по осколкам, к ней.       И вот она вышла.       Тонкая, как всегда. Ровная спина. Волосы собраны, лицо строгое. Как будто она шла в бой, а не домой после учебного дня. Он сразу встал. Почувствовал, как ноги затекли, и почти рухнул, но удержался. Словно что-то внутри него сказало: не облажайся, умоляю. Не сейчас.       — Дайан, — выдохнул он. Голос сорванный и осипший. Он всю дорогу репетировал, а теперь даже не помнил слов. — Я достал часть. Вот. Остальное я дам завтра, у меня есть ещё пятнадцать. Клянусь.       Она смотрела на него, её лицо было ровным, без эмоций и от этого ему стало хуже, чем если бы она наорала, толкнула его.       — Чон переведёт ещё пятнадцать на днях. Это почти всё. Я… я просто хотел, чтобы ты знала.       Молчание. Её взгляд резал.       — Ты выглядишь как труп, — сказала она, наконец.       Он чуть не улыбнулся. Сука, она хоть что-то почувствовала.       — Потому что я без тебя, Дайан, как без кислорода, понимаешь ты это или нет? Я просыпаюсь и не могу дышать. У меня сердце стучит так, как будто рвётся наружу, — Нам Гю уже срывался на крик и стучал по груди. — Я трясусь, я блюю, у меня голос садится, потому что я весь день сдерживаюсь, чтоб не закричать от того, как я тебя хочу.       Она отвернулась, но не ушла. Он сделал шаг ближе.       — Это даже не про секс — это про то, что ты у меня в крови, понимаешь? Как дерьмо, от которого уже не отказываются. Я сижу в грёбаной любви к тебе, я ломаюсь от неё. Ломаюсь так, как не ломался даже на героине.       — Ты путаешь любовь с одержимостью, — выдохнула она тихо. — Ты путаешь меня с антидотом. А я не лекарство, Нам Гю. Я всего лишь человек. У меня тоже есть проблемы и мне надо решить их.       Он почти засмеялся. Горько, по-собачьи. Он и был её собачкой, той, что засовывают в сумочку и несут с собой, а потом оставляют где-то в машине, будто игрушку.       Нам Гю стоял, сжимая конверт с деньгами так, что пальцы побелели, будто он пытался выжать из бумаги последние капли надежды. Воздух между ними был густым, как сироп, каждое движение давалось с усилием, каждое слово — как ножевой удар под рёбра. Он видел, как её глаза скользнули по его лицу — по впалым щекам, по синякам под глазами, по потрескавшимся губам, которые он вчера грыз до крови, чтобы не позвонить ей в пятый раз за час.       — Ты даже не представляешь, как я ненавижу себя за это, — прошипел он, и голос его дрожал, как провода под напряжением. — За то, что не могу просто… перестать. Вычеркнуть тебя. Вырвать тебя из себя. Но я не могу, Дайан. Ты въелась в меня, как ржавчина. Даже когда ты не рядом, ты здесь, — он ударил себя в грудь кулаком, прямо над сердцем, так сильно, что даже закашлялся. — Ты везде. В каждом дерьмовом сне. В каждой сигарете, которую я курю, потому что она пахнет, как твои волосы. В каждой бутылке, которую я опустошаю, потому что только так могу заснуть, не думая о тебе.       Девушка смотрела на него, и в её глазах было что-то невыносимое — отстранённость. Как будто он был картиной в музее: интересно разглядывать, но трогать нельзя.       — Ты не любишь меня, — сказала она тихо, и каждое слово падало, как камень. — Ты просто боишься остаться один.       Он рассмеялся — резко, громко, почти истерично. Смех превратился в кашель, а кашель — в хрип.       — Один? — Нам Гю вытер рот тыльной стороной ладони, оставив на коже красный след от кольца. — Я всегда один, Дайан, даже когда ты рядом. Потому что ты никогда по-настоящему не здесь. Ты где-то там, в своей голове, за этой… этой чёртовой стеной, которую я не могу пробить, сколько ни бьюсь в неё головой, — он сделал шаг вперёд, и теперь между ними было меньше метра. Он видел, как её зрачки расширились, как она едва заметно отклонилась назад. — Но знаешь что? Даже если ты — яд, даже если ты меня убиваешь… я всё равно буду пить тебя до последней капли. Потому что без тебя я уже мёртв.       Он протянул ей конверт. Рука дрожала, как у старика.       — Возьми. Пожалуйста.       Она не двигалась.       — Я не хочу твоих денег, Нам Гю.       — Это не для тебя! — он крикнул так, что эхо разнеслось по пустеющему двору кампуса. Где-то вдали кто-то обернулся, но ему было плевать. — Это для меня. Потому что если я не смогу тебя спасти… тогда зачем я вообще нужен?       Тишина. Тяжёлая, давящая. Где-то за спиной Дайан зашуршали листья — может, ветер, а может, чьи-то шаги. Нам Гю не оборачивался, он смотрел только на неё, на малейшее движение её губ, на дрожь в веках, на то, как её пальцы сжимают ремень сумки, будто она вот-вот сорвётся с места.       — Ты не обязан меня спасать, — наконец сказала она. Голос ровный, но в нём что-то дрогнуло. — Я не твой крест.       — Ты всё, что у меня есть.       Она закрыла глаза, как будто от боли.       — Это и есть проблема.       Он почувствовал, как что-то внутри него рвётся — медленно, необратимо, как трещина в штукатурке на потолке его квартиры, которая вот-вот превратится в пропасть. — Значит, что? — его голос стал тише, но в нём появилась опасная, звериная нота. — Ты уходишь? Окончательно?       Она не ответила, но её молчание было красноречивее любых слов.       Нам Гю почувствовал, как земля уходит из-под ног. В ушах зазвенело, в глазах помутнело. Он видел её размытый силуэт, видел, как она поворачивается, чтобы уйти, и в этот момент что-то в нём сломалось окончательно.       — Я тебя ненавижу, — выдохнул он. — Боже, как же я тебя ненавижу.       Она остановилась. Не обернулась.       — Я знаю.       — Нет, ты не знаешь! — он бросился вперёд, схватил её за плечо, резко развернул к себе. Её глаза расширились от шока и она попыталась вырваться. — Ты не знаешь, каково это — ненавидеть того, без кого не можешь дышать. Просыпаться с мыслью о тебе и засыпать с твоим именем на губах, хотя ты даже не отвечаешь на мои сообщения. Чувствовать, как ты разъедаешь меня изнутри, как кислотой, и при этом молиться, чтобы это никогда не закончилось.       Он тяжело дышал, его пальцы впились в её кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Он видел, как она бледнеет, но не мог остановиться.       — Ты разрушила меня, Дайан. Полностью. Окончательно. И самое ужасное, — он наклонился ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Я бы позволил тебе сделать это снова.       Она вырвалась. Резко, неожиданно. Он не удержал.       — Ты болен, — прошептала она. — И мне жаль, что я не могу это исправить.       Она ушла быстро, почти бегом, а он стоял, сжимая в руках конверт, который она так и не взяла, и смотрел, как её фигура растворяется в толпе студентов.       И тогда он понял: это конец.       Настоящий.       Окончательный.       Он медленно опустился на корточки, снова прислонившись спиной к холодной стене. Где-то в груди что-то сжалось так сильно, что он не мог вдохнуть. Он сжал кулаки, вдавил ногти в ладони, но боли не чувствовал. Только пустоту.       Достал телефон и набрал номер.       — Чон. Это я. — голос звучал чужим, механическим. — Деньги… она не взяла.       Пауза.       — Да, я понимаю. — он закрыл глаза. — Нет, не надо. Я… я сам разберусь.       Он положил трубку. Посмотрел на конверт. Голос внутри был прав — она обязательно уйдёт.       Нам Гю закурил. Выпавшая из пачки сигарета оказалась как нельзя кстати, насмотря на чуть помятый фильтр — табак осыпался на пальцы. Он затянулся глубоко, до хрипоты в легких, будто пытался вдохнуть не дым, а саму пустоту, что разъедала его изнутри.       Конверт с деньгами так и остался в кармане. Бесполезный. Она не взяла. Не взяла деньги, не взяла его.       Он швырнул окурок под ноги, раздавил его каблуком — резко, зло, как будто давил последнюю надежду.       Так и есть. Повернулся и пошел к дороге. Поймал такси.       — «Пентагон», — бросил водителю на автомате.       Тот взглянул на него в зеркало заднего вида и не удивился.

***

      «Пентагон» встретил его стеной густого, спёртого воздуха. Неоновые огни резали глаза, выхватывая из темноты обрывки лиц — размазанный макияж, блестящие от алкоголя губы, пустые глаза. Всё как всегда. Как будто за эти дни ничего не изменилось. Как будто он не лежал ночами, впиваясь взглядом в потолок, чувствуя, как трещина в штукатурке разрастается вместе с трещиной в его душе.       Чон стоял у барной стойки, перекатывая в длинных пальцах бокал виски, в котором отражались мерцающие огни. Его чёрная рубашка с расстёгнутым воротником подчёркивала бледность кожи, а взгляд — тот самый, ледяной, оценивающий, — скользнул по Нам Гю с ног до головы, будто сканируя повреждения.       «Ну и вид, блять», — казалось, говорили эти узкие зрачки. Но вслух Чон лишь произнёс, растягивая слова:       — Уже вернулся, блудный сын?       Голос его звучал как скрип ножа по стеклу — знакомо, до мурашек. Нам Гю промолчал. Каждый шаг давался с усилием — ноги были тяжёлыми, как будто налитыми свинцом. Он подошёл к стойке, ухватился за край липкой от пролитых коктейлей поверхности и бросил бармену:       — Налей.       Бармен — новенький, щуплый паренёк с печальными глазами — растерянно посмотрел на Чона. Тот едва заметно кивнул, не отрывая взгляда от Нам Гю. Стакан наполнился золотистой жидкостью, в которой отражались искорки света — красиво, как яд. Нам Гю схватил его, почувствовав, как холодное стекло прилипает к потным пальцам, и опрокинул в себя залпом. Алкоголь обжёг горло, спустился в желудок горячим комом, и сразу же — знакомое, предательское тепло, растекающееся по венам. На секунду стало легче. Всего на секунду.       — Всё? — спросил Чон, постукивая ногтем по бокалу. Звук — тонкий, звенящий — резал слух.       — Всё, — хрипло ответил Нам Гю, чувствуя, как спиртное поднимается к голове, затуманивая сознание. Но не настолько, чтобы забыть. Никогда не настолько.       Он сжал стакан так, что пальцы побелели. Где-то за спиной кто-то заорал пьяную песню, девушка визгливо засмеялась, стекло разбилось о пол — обычный клубный гул, фон его жизни последних лет. Но сейчас всё это казалось чужим, далёким, как будто он сидел за толстым стеклом, наблюдая за миром, в котором больше не принадлежал.       Чон что-то ещё говорил, но слова терялись в грохоте музыки, Нам Гю поймал лишь обрывки: «…деньги… клуб… дерьмо…». Он махнул бармену — ещё. Ещё стакан. Потом ещё, пока мир вокруг не поплыл, не расплылся в мутное пятно, пока боль в груди не притупилась, не стала далёкой, как воспоминание.       Он сидел, уставившись в барную стойку, где пятна от алкоголя складывались в причудливые узоры, похожие на трещины. На те самые трещины, что теперь были везде — в потолке его квартиры, в его душе, между ним и Дайан. Невидимые, но такие реальные. Кто-то толкнул его сзади. Нам Гю даже не обернулся. Просто достал сигарету, закурил, втягивая дым глубоко в лёгкие, как будто мог заполнить им пустоту внутри. Но дым рассеивался, а пустота оставалась.       Музыка сменилась на что-то более тяжёлое, басы били сильнее, люди вокруг кричали, смеялись, жили. А он просто сидел. И пил. Один. Как всегда. Как, возможно, будет всегда.       Нам Гю сидел, сгорбившись над барной стойкой, его пальцы судорожно сжимали стакан, словно это был якорь в бушующем море клубного ада. Локти скользили по липкой поверхности, оставляя жирные следы от бесчисленных коктейлей, пролитых за годы существования этого места. В отражении грязного зеркала за бутылками он видел своё лицо — осунувшееся, с впалыми щеками, тёмными кругами под глазами, которые выглядели как синяки после драки. Его волосы, некогда ухоженные, теперь висели грязными прядями, слипшимися от пота и городской пыли.       Перед ним стояли три пустых стакана — один с остатками мутного льда, другой перевёрнутый, третий с трещиной, через которую медленно сочилась последняя капля виски, оставляя на стойке янтарную дорожку. Он смотрел на эту каплю, заворожённо наблюдая, как она тянется вниз, как его собственная жизнь, медленно стекающая в никуда.       — Ещё, — хрипло бросил он бармену, и его голос прозвучал чужим даже в собственных ушах.       Чон наблюдал за ним с другого конца стойки, медленно потягивая свой виски, его холодные глаза отслеживали каждое движение Нам Гю, как хищник следит за раненой добычей.       Бармен налил новый стакан, на этот раз до краёв, и Нам Гю схватил его дрожащими руками, расплескав часть содержимого на свою уже испачканную толстовку. Ему было плевать. Он залпом выпил половину, чувствуя, как алкоголь обжигает пищевод, заполняет желудок тяжёлым, греющим огнём, который на секунду делает реальность менее острой, менее болезненной.       Внезапно его взгляд упал на дверь клуба, и сердце бешено заколотилось — на пороге стояла высокая девушка со светлыми волосами, собранными в хвост, точно как у Дайан. Явно иностранка. На мгновение мир остановился, кровь ударила в виски, дыхание перехватило, но когда девушка повернулась, оказалось, что это не она. Конечно, не она. Она не придёт. Она ушла. Она выбросила его.       Нам Гю с силой швырнул стакан в стену, стекло разлетелось на сотни осколков, брызги алкоголя оставили на стене мокрый след, как слеза. В клубе на секунду воцарилась тишина, затем кто-то засвистел, кто-то засмеялся, и жизнь продолжилась.       — Ну и пиздец, — равнодушно прокомментировал Чон, делая глоток своего напитка. — Убирай за ним, — кивнул он бармену.       Нам Гю опустил голову на руки, его дыхание было тяжёлым, прерывистым. В ушах стоял звон, смешивающийся с музыкой, превращающийся в какофонию звуков. Он чувствовал, как пот стекает по его спине, как сердце бешено колотится, как алкоголь медленно, но верно делает своё дело — затуманивает сознание, приглушает боль, превращает реальность в мутный, неясный сон.       Он достал телефон, ещё раз посмотрел на пустой чат с Дайан. Ни новых сообщений, ни даже «прочитано». Он набрал сообщение: «Прости», затем удалил. Набрал снова: «Я не могу так», снова удалил. В конце концов он просто положил телефон обратно в карман, чувствуя, как последние капли самоуважения покидают его.       — Эй, — голос Чона заставил его поднять голову. — Если собираешься сдохнуть, делай это не здесь. У нас заведение, если ты помнишь, не морг. Второй раз мы не потянем.       Нам Гю посмотрел на него мутным взглядом, затем медленно поднялся, чуть не упав со стула. Его ноги дрожали, в глазах плавали тёмные пятна, но он удержался на ногах. Шаг. Ещё шаг. Каждый шаг давался с трудом, как будто он шёл по дну океана, с грузом на плечах.       Он вышел на улицу, где холодный ночной воздух ударил в лицо, заставив на секунду протрезветь. Город жил своей жизнью — машины, огни, люди, спешащие куда-то, смеющиеся, целующиеся. Мир продолжал вращаться, совершенно не замечая его боли, его опустошения.       Нам Гю прислонился к стене, чувствуя, как кирпич впивается в спину. Он закрыл глаза, и перед ним снова всплыло её лицо — Дайан, такая близкая и такая недостижимая. Её голос, её смех, её глаза, смотрящие на него с… с чем? С жалостью? С отвращением? С любовью? Он уже не помнил.       Он медленно сполз по стене, опустившись на тротуар, и зарылся лицом в колени. Его плечи тряслись, но слёз не было — он уже выплакал всё, что мог. Осталась только ломка.       Где-то вдали завыла сирена, залаяла собака, засмеялась компания прохожих. Жизнь шла дальше. А он оставался здесь. Сидя на тротуаре у собственного клуба.        Тонкие каблуки. Глухой стук по сухому асфальту. Они приближались нерешительно — как будто кто-то пытался пройти, но боялся наступить в гной. Точь-в-точь, как звук, который он слышал пару месяцев назад, сидя тут же.       Она спокойно смотрела на него своими серыми глазами, а он не мог отвести от её ангельского лица свой взгляд. Она стояла и не двигалась. Ни гниль, ни липкая мгла переулка — ничего не прилипало к ней. Она больше не выглядела, как льдинка, если только растаявшая — с черными синяками под глазами, с длинными светлыми волосами, рассыпавшимися по плечам. Нам Гю моргнул. Один раз. Второй. — Ты настоящая? — спросил он прямо как в тот день.       Её тихий голос с легким акцентом произнёс лишь «Да».       Он был готов зарыдать. Нам Гю замер, его пальцы вцепились в асфальт так, что ногти побелели от напряжения. Глаза, налитые кровью и алкоголем, широко раскрылись, пытаясь впитать каждый миллиметр её силуэта.       — Ты… — его голос сорвался на шёпот, горло сжалось так сильно, что каждое слово приходилось выдирать из себя клещами. — Нахуя ты пришла?       Она стояла перед ним, переминаясь с ноги на ногу в тех самых чёрных сапогах на тонком каблуке, которые он когда-то снимал с неё зубами, чувствуя вкус кожи на языке. Теперь они были покрыты городской грязью, как и подол её юбки — будто она долго шла пешком, петляя по улочкам, прежде чем найти его здесь.       — Я, — Дайан начала и замолчала, её пальцы сжали ремень сумки так, что пальцы побелели. Вдруг она резко наклонилась, схватила его за плечо, и её ногти впились в ткань куртки. — Вставай. Ты же не можешь сидеть тут, блять, на земле как бомж.       Запах её духов ударил в нос — тот самый, с нотками бергамота и чего-то древесного, что ещё месяц назад сводило его с ума. Теперь он пах чуть иначе — перемешался с чем-то горьким, как будто она пыталась замаскировать им что-то другое, более страшное.       Он позволил ей поднять себя, его тело не слушалось, ноги подкашивались, и на секунду он всей тяжестью обрушился на неё, чувствуя, как её худое тело дрогнуло под его весом.       — Осторожно, — она прошептала, и её дыхание обожгло ему щёку — тёплое, живое, настоящее.       Он отшатнулся, опёрся о стену, чувствуя, как кирпичи впиваются в ладони.       — Что тебе нужно? — выдавил он, и голос прозвучал грубее, чем он хотел. — Пришла посмотреть, как я сдохну? Или денег всё-таки захотела?       Её лицо исказилось — не злость, не обида, а что-то более сложное, что он не смог прочитать.       — Я не взяла их не потому что не хотела, — она говорила медленно, подбирая слова, будто переступая по тонкому льду. — А потому что не могла, понимаешь?       Он засмеялся — коротко, жёстко, как удар.       — Понимаю. То есть я для тебя настолько жалкий, что даже деньги у меня брать противно?       — Чёрт, — она резко провела рукой по лицу, и он увидел, как дрожат её пальцы. — Я не могу… Я не умею это объяснить.       Улица вокруг них пульсировала — где-то далеко завыла сирена, из клуба вывалилась пьяная компания, громко спор о чём-то. Но здесь, у стены, стоял вакуум, в котором существовали только они двое.       — Тогда зачем? — он шагнул к ней, и теперь они стояли так близко, что он видел каждую ресницу, каждую пору на её бледной коже. — Пришла сказать, что жалеешь меня? Показать, какая ты добрая? Или…       Её рука внезапно схватила его за запястье, пальцы сжались так сильно, что стало больно.       — Я пришла потому что не могу спать, — её голос стал резким и отрезвляющим. — Потому что каждую ночь мне снится, как ты падаешь. И я просыпаюсь и понимаю, что если ты действительно упадёшь, это будет на мне. Понимаешь? На мне.       Он почувствовал, как что-то в груди сжалось — не боль, не злость, а что-то более острое, более живое.       — Ты не отвечала на сообщения, — сказал он, понимая, как глупо это звучит, но не в силах остановиться. — Четыре дня.       — Я знаю, — она опустила глаза. — Я… мне нужно было подумать.       — О чём?       — О том, что мы делаем друг с другом.       Ветер поднял с тротуара обрывок газеты, он закружился между ними, как нелепый символ всего, что их разделяло — хрупкое, временное, готовое улететь при первом же порыве.       Нам Гю вдруг почувствовал дикую усталость, ту, что проникает в кости, в мозг, в саму душу. Он закрыл глаза.       — Я не знаю, что ты хочешь услышать, — сказал он, зачёсывая волосы назад пальцами свободной. — Я не знаю, как это исправить.       Её пальцы разжали его запястье, скользнули вниз, переплелись с его пальцами — осторожно, будто боясь, что он оттолкнёт.       — Я тоже не знаю, — призналась она. — Но я здесь.       Он открыл глаза. Она стояла перед ним — реальная, не призрак, не сон, с потрескавшейся помадой и тёмными кругами под глазами. Не идеальная. Не спасительница. Просто она.       — И что теперь? — спросил он.       — Не знаю, — она покачала головой, и прядь волос упала ей на лицо. — Может, начнём с того, что ты перестанешь пить сегодня?       Он посмотрел на дверь клуба, откуда доносились звуки музыки и пьяных голосов, потом на её руку в своей.       — Ладно, — кивнул он. — Сегодня не буду.       Это было не было решением или концом, но было очередным шагом, ступенью к ней, к тому, чтобы она не дала ему снова упасть. Он снова вилял хвостом, снова стоял на коленях, умоляя не бросать его.