savior

      Утро было слишком ярким.       Тёплый свет пробивался сквозь плотные шторы, но даже сквозь них он казался ядовитым, будто день слишком торопился начаться, требуя от них что-то невозможное — будто прощения, будто объяснений.       Нам Гю проснулся раньше неё. Сел в кровати, уставившись в стены своей спальни, где всё было всё так же идеально: минимализм, дерево, дорогой текстиль. У него было всё — и при этом в его груди было так пусто, что хотелось вырвать это всё с мясом.       Она спала, свернувшись калачиком, повернувшись к нему спиной. Её дыхание было ровным. Но даже сквозь сон она держала подушку так, будто защищалась.       Он встал бесшумно. Пошёл в ванную. Смыл с лица остатки ночи. Посмотрел на себя в зеркало и почти не узнал — лицо отёкшее, взгляд мутный. Нажал кнопку автоматической кофеварки — тихий гул, капли, капли, капли.       Пока он наливал себе кофе в прозрачную чашку, мозг пытался сформулировать оправдание. «Это была просто ночь». «Ты был пьян». «Это ничего не значит». Всё, что угодно, лишь бы не признать, что он снова пустил её в свою жизнь.       Он закрыл глаза, вспоминая их путь в его квартиру.       …она прижалась к нему в лифте — не обнимая, не целуя, просто позволив своему телу соприкоснуться с его, будто проверяя, осталось ли что-то между ними, кроме боли. Его пальцы дрожали, когда он провёл картой по сенсору, открывая дверь. Всё внутри него кричало: «Не пускай её, не давай ей снова тебя бросить», но он уже знал — он не сможет её остановить.       Как только дверь закрылась, она повернулась к нему, её глаза блестели в полумраке прихожей — не от слёз, а от чего-то более опасного, более живого.       — Ты уверен? — спросила она, но её руки уже скользили под его рубашку, пальцы впивались в кожу, оставляя следы, которые завтра станут синяками.       Он не ответил. Вместо этого схватил её за подбородок, прижал к стене, ощущая, как её дыхание стало резким, прерывистым.       — Ты знаешь, что я с тобой сделаю? — прошипел он, и его голос звучал порезанным краем стекла.       Она не испугалась. Наоборот — её губы растянулись в улыбке, почти оскале.       — Покажи…       …он сорвал с неё блузку, она упала на пол бесшумно, как что-то давно мёртвое. Её юбка была следующей — ткань порвалась под его пальцами с лёгким треском, и она застонала, не от боли, а от чего-то более тёмного, более животного.       — Ты очень грубый, — прошептала она, но её руки уже расстёгивали его ремень, дрожащие пальцы никак не могли справиться с пряжкой.       Он помог ей — одним резким движением освободился, толкнул её на диван. Она упала на спину, её волосы рассыпались по белой коже, как золото на снегу.       — Ты хотела этого? — он навис над ней, не касаясь, давая ей последний шанс сбежать.       Она ответила действием — резко вцепилась в его волосы, притянула к себе, и их губы столкнулись в поцелуе, который больше походил на укус.       — Да, чёрт возьми, да…       …Он втолкнул её на кровать, её тело отскочило от матраса, но она тут же поднялась на локти, её глаза горели.       — Ты всё ещё боишься меня, — сказала она, и это прозвучало как обвинение.       Он не стал отрицать. Вместо этого схватил её за шею — не душа, просто держа, чувствуя, как под его пальцами бьётся её пульс.       — А ты?       Она рассмеялась — хрипло, безрадостно.             — Каждый день.       Потом её ноги обвили его бёдра, её тело приподнялось навстречу, и он вошёл в неё резко, без подготовки, заставив её вскрикнуть. Но даже тогда она не оттолкнула его, её ногти сильнее впились в его спину, оставляя кровавые полосы.       — Больно? — он дышал ей в губы, чувствуя, как её тело сжимается вокруг него.       — Да.       — Хочешь, чтобы я остановился?       — Попробуй…       Когда она вошла, он уже стоял у окна, спиной к ней. В одной руке чашка, в другой — телефон, на экране которого ничего не было, кроме главного экрана. Притворялся, что читает новости. Притворялся, что не ждёт ни слова.       — Ты всегда так делаешь, да? — её голос прозвучал неожиданно спокойно.       Он не обернулся.       — Что?       — Отодвигаешься утром. Будто всё это — ошибка, — она подошла ближе, медленно, как хищник, не желая спугнуть свою жертву. — Будто если не сказать это вслух, то оно перестанет существовать.       Он сжал пальцы на чашке. Слишком сильно. Ему хотелось, чтобы стекло треснуло, раскололось, обожгло ладонь и вернуло ему реальность, но чашка не поддавалась. Как и он сам.       Он всё ещё стоял у панорамного окна, через которое открывался вид на чистую, пронзительно голубую майскую тишину Каннама — ухоженные крыши, зеркальные фасады, утренние пробежки по аллеям между дизайнерскими виллами, где всё будто бы слишком стерильно, чтобы вмещать в себя ту боль, которая копилась у него в груди. Всё выглядело слишком красивым для него.       Он хотел остаться холодным. Хотел выстрелить в неё безэмоциональным «ты преувеличиваешь» или «мы оба знали, что это не навсегда», чтобы ей было больно, плохо, чтобы она хотела вывернуть себя наизнанку, но язык будто прилип к небу, а в груди билось что-то слишком человеческое, чтобы спрятать.       Она стояла сзади, босая, в его чёрной рубашке, которая на ней смотрелась неуместно — как флаг капитуляции, который она, чёрт побери, не собиралась поднимать. Она стояла прямо, руки опущены по швам, но пальцы сжаты в кулаки, как будто только усилием воли не начинала бить посуду, стены, себя.       — Знаешь, — продолжила она, тише. — Я думала, может, этой ночью ты наконец… — она замолчала. Сделала вдох. — Может, ты хотя бы на утро дашь мне понять, что это было не просто «потрахаться от обиды».       Он обернулся. Медленно. Слишком медленно. Как будто каждое движение давалось с усилием.       — А ты разве не этого хотела? — его голос был с проснувшейся сигаретной грубостью, которой он раньше стыдился, но теперь, похоже, использовал как щит.       Она усмехнулась. Удар точно под дых.       — Вот и началось. У тебя не может быть чувств, да? Только пиздец и обвинения.       Он молчал. Она была права.       Она подошла к столу, медленно, как будто опасалась, что земля под ногами снова предаст. Взяла чашку с его кофе, сделала глоток. Поморщилась. Поставила обратно.       — Я ведь не просила, чтобы ты спасал меня, Нам Гю. Ни вчера, ни три месяца назад. Я просто хотела, чтобы ты был рядом по-настоящему. Чтобы ты, блять, остался, а не убегал каждое утро. Ты сбегал из моей квартиры в свою, теперь ты убегаешь из спальни лишь бы не видеть меня.       Он засмеялся глухо, глухо и коротко, как будто что-то надломилось в горле, не долетев до смеха. Как будто единственное, что ещё можно было выдать за эмоцию, — это горечь, и то сдавленная, зажатая между рёбрами, как спрятанная змея, которую нельзя ни убить, ни отпустить.       Он провёл ладонью по лицу, медленно, почти болезненно, как будто хотел стереть с себя выражение, стереть свою кожу, стереть утро. В пальцах всё ещё оставалась дрожь, мелкая, как от кофеина, но он не пил кофе — он просто держал чашку, как якорь, как напоминание, что он ещё здесь, ещё стоит, ещё не закурил, не уехал, не сорвался. Сорваться было бы так легко — как нажать на курок. Но он держался. Сорок один день. Чёрт, сорок один.       — Я не убегаю. Я пытаюсь не сдохнуть, Дайан, я выживаю. Я не знаю как с тобой жить.       Комната на мгновение будто сжалась, воздух стал гуще, тише, тяжелее — будто они стоят в эпицентре взрыва.       Он произнёс её имя, как чужое, как что-то, что режет язык. Повернулся наконец полностью, уставился на неё так, будто увидел впервые. Она стояла, не шелохнувшись, только пальцы всё ещё были напряжены, белые костяшки проступали сквозь кожу. В его рубашке она выглядела маленькой, незащищённой, и в то же время — как гремучая змея в стеклянной витрине: её легко недооценить, но ещё легче — получить смертельный укус.       — Ты думаешь, я сильный, да? — продолжил он. — Думаешь, что я просто раз — и выключаю эмоции, как лампу. А я, блять, каждую ночь лежу, смотрю в потолок и думаю, сколько ещё я продержусь. Сколько ещё нужно прожить часов, чтобы не взять трубку, не сорваться, не найти хоть что-то, что на минуту притупит вот это вот всё, — он ткнул себя в грудь, ногтями, как будто хотел выцарапать что-то оттуда, — это, что сжирает изнутри, даже когда всё вроде бы нормально.       Он шагнул к ней. Медленно, как будто боялся, что она исчезнет, если подойдёт слишком резко. Его ладони были тёплыми, сухими, чуть дрожащими — он коснулся её плеча, осторожно, пальцами, как будто проверяя, что она настоящая.       — Я держусь. Четыре с лишним недели я держусь, как идиот, на силе воли и холодном душе. Я не нюхаю, не колюсь, не ковыряюсь в себе руками до крови. Я… — он выдохнул. — Я просто дышу. Понимаешь? Дышу. И это уже пиздец как сложно.       Она не ответила. Но он чувствовал, как напряжение в её теле меняется — не уходит, но переходит в другую форму. Не гнев. Не защита. Скорее что-то похожее на жалость, на внутреннюю боль, на узнавание. Она смотрела на него широко открытыми глазами, и в этих глазах не было больше злости — только истощение. Усталость от войны, которую они оба проиграли ещё до того, как началась.       — И знаешь, — он продолжил, ближе, ладонью провёл по её щеке, большим пальцем зацепив край челюсти, мягко, нежно, как будто боялся её спугнуть, — я бы мог пережить всё. Всё, кроме того, что ты лгала мне. Не потому что ты не имела права пить таблетки. А потому что ты… — он сглотнул, и его голос снова сорвался. — Потому что ты решила, что я не справлюсь. Что мне нельзя доверять даже в этом.       Дайан отвела взгляд. Она села на край стола, как будто ноги больше не держали. Ладони сжались в кулаки, ногти вонзились в кожу.       — Я… я не хотела, — тихо, почти шёпотом. — Я просто… Я боялась, что ты увидишь меня слабой. Я всё время старалась быть сильной рядом с тобой, чтобы не навешивать на тебя свои проблемы. Ты и так всё время как на грани. Я думала, если ты узнаешь… ты просто уйдёшь.       — А я и так уходил, — он усмехнулся, но уже без злости. — Каждый раз, когда закрывал за собой дверь, я уже предавал тебя. А ты — предавала себя, пряча таблетки. Мы, блять, с самого начала строим это на костях. Ни доверия, ни принятия. Только страх и секс.       Он взял её руки, медленно, осторожно, как будто хотел согреть, впитать в себя её тепло. Его пальцы обвились вокруг её, ладони плотные, тяжёлые, но бережные. Он наклонился ближе, их лбы почти соприкасались.       — Но если ты думаешь, что я не чувствую к тебе ничего — ты ёбнутая, Дайан. Я не просто зависим от тебя, я… я дышу тобой. Я срывался на наркотики, я ненавидел себя за каждый твой поцелуй и продолжал тебя искать, потому что без тебя в моей жизни нет ни вкуса, ни звука, ни, блять, смысла. Ты — как последняя сигарета, которую нельзя выкурить, но и выбросить невозможно.       Она тихо всхлипнула, почти беззвучно. Губы дрогнули, но она так и не расплакалась. Только положила ладонь ему на грудь, чуть выше сердца, и почувствовала, как там бешено бьётся.       — Мы оба кривые, — она усмехнулась. — И это не спасёт нас.       — Знаю, — он прикрыл глаза, прижимаясь к её ладони. — Но, может быть, если мы оба хватимся за одно и то же место, мы не упадём в пропасть так глубоко.       Он наклонился и прижался губами к её лбу. Нежно. Как будто пытался прошептать ей «прости» не словами, а кожей, дыханием, теплом.       — Я не уйду, — сказал он, медленно. — Ни сегодня, ни завтра. Даже если снова будет больно. Даже если я опять облажаюсь. Потому что без тебя я точно не выживу.       И она не ответила. Только обняла его — туго, по-настоящему, всем телом, как будто боялась, что если ослабит хватку, он исчезнет.

***

      Солнечный свет, резкий и безжалостный, резал глаза, пробиваясь сквозь полупрозрачные шторы, выхватывая из полумрака спальни детали, которые хотелось бы забыть — скомканные простыни, разбросанную одежду, пустую бутылку виски на тумбочке, её сигареты, рассыпанные по бетонному полу.       Дайан сидела на широком подоконнике, поджав под себя босые ноги, всё ещё в его чёрной рубашке, расстёгнутой до середины груди — ткань сползла с одного плеча, обнажив синяки от его пальцев и следы зубов на ключице, фиолетовые, как спелая слива.       В её тонких, изящных пальцах догорал толстый косяк, пепел осыпался на бледную кожу бедра, но она не замечала, не стирала — курила глубоко, жадно, будто это был не просто дурман, а кислородная маска, последний глоток воздуха перед тем, как снова уйти под воду. Они раскуривали его, чувствуя, как все их усилия расплываются в одно густое облако дыма. Косяк был их общим языком — когда не осталось слов, которые можно было бы сказать без ножа в голосе, когда даже прикосновения, обычно такие естественные для Нам Гю, теперь оставляли на коже следы, как от раскаленного металла. Он, привыкший выражать всё через касания, теперь боялся дотронуться до неё без этого дымного щита, боялся, что его пальцы, дрожащие от абстиненции и невысказанной тоски, выдадут всё то, что он клялся себе никогда не показывать — эту ебучую, унизительную, всепоглощающую потребность в ней, в её дыхании, в её тепле, в её «останься», сказанном хоть раз искренне.       Ебучая трубка мира.       Нам Гю стоял рядом, прислонившись к стене, голый по пояс, только в расстёгнутых джинсах, низко сидящих на бёдрах. Его тело — покрытое шрамами, татуировками и свежими царапинами от её ногтей — выглядело измождённым, но всё ещё сильным, как разбитый, но не сдавшийся воин. В зубах — сигарета, дым струился из ноздрей, смешиваясь с дымом её косяка, образуя между ними ядовитый туман, сквозь который они смотрели друг на друга, не мигая, не отводя глаз.       — Ну и пиздец, — хрипло выдохнула она, затягиваясь так глубоко, что её серые глаза закатились под веки, а тонкие ноздри дрогнули. Голос звучал разбито, будто она всю ночь кричала, а может, и правда кричала — он не помнил, помнил только её ногти у себя на спине, её зубы на своей губе, её шёпот «Не останавливайся, блять, не останавливайся» в своих ушах.       Он фыркнул, протянул руку — пальцы дрожали, но не от слабости, а от переизбытка всего: эмоций, желания, ненависти, зависимости. Взял косяк у неё из пальцев, их кожа соприкоснулась на секунду дольше, чем нужно, и он почувствовал, как по его спине пробежали мурашки, будто кто-то провёл по позвонкам холодным ножом.       — А ты чего хотела? — выпустил сигаретный дым в сторону окна, где Сеул уже кипел жизнью — яркой, беззаботной, чужой. — Цветы, конфеты, «давай попробуем ещё раз, но теперь по-честному»?       Она вырвала косяк обратно, её губы — потрескавшиеся, слегка опухшие от поцелуев — плотно обхватили мундштук, оставив на нём след помады, которую она уже стёрла с себя прошлой ночью.       — Я хотела, чтобы ты не врал. Хотя бы себе.       Тишина. Где-то внизу, на улице, засигналила машина, чей-то смех долетел с высоты сорокового этажа, но здесь, в этой комнате, время будто остановилось.       Он взял косяк снова, затянулся так, что лёгкие загорелись, а сознание на секунду поплыло — травка разлилась по лёгким тёплой, густой волной, приглушая этот ебучий внутренний вой, этот голос, который шептал: «Ты её потеряешь, ты её уже потерял, ты никогда не будешь достаточно хорош».       — Я вру, потому что иначе сдохну, — сказал он просто, глядя ей прямо в глаза, и в его голосе была только усталая правда, которую он больше не мог прятать.       Она посмотрела на него — не злясь, не осуждая, просто понимая. Потом кивнула, взяла косяк, сделала последнюю затяжку — такую глубокую, что её щёки втянулись, а веки дрогнули, — и раздавила остриём каблука о мраморный подоконник, оставив чёрный след.       — Значит, сдохнем вместе.       Он рассмеялся — горько, но по-настоящему, впервые за долгие месяцы. Потом потянулся к ней, его пальцы вцепились в её шею, нежно, но властно, притягивая к себе, и их губы встретились — с привкусом дыма, горечи и чего-то ещё, чего не было в словах, чего не могло быть в словах.       Косяк тлел на подоконнике, оставляя после себя только пепел и запах, который ещё долго будет висеть в воздухе.

***

      Клуб жил своей обычной жизнью. Воздух был насыщен густой смесью ароматов — горьковатый шлейф сигаретного дыма, сладковатая тяжесть духов, едва уловимый металлический привкус охлаждённого алкоголя и тёплый, животный запах человеческих тел, разгорячённых танцами.       В VIP-зоне, отгороженной полупрозрачной ширмой с вытравленными узорами, Нам Гю полулёжа раскинулся на кожаном диване цвета угля. Его правая рука покоилась на плече Дайан, пальцы непроизвольно перебирали тонкую ткань топа, будто проверяя её реальность — да, она здесь, да, она не исчезла. В левой он держал бокал с виски, лёд в котором уже почти растаял, превратив золотистую жидкость в мутноватую субстанцию.       Дайан сидела, прижавшись к нему всем телом, в своём крошечном топе и узких джинсах, которые облегали каждый изгиб её тела с почти неприличной точностью. Её пальцы — длинные, изящные, с матовым лаком на ногтях — нервно теребили подол его рубашки, то сжимая ткань, то отпуская, как будто она боялась, что если разожмёт пальцы, он растворится в воздухе.       — Ты допиваешь или закажешь ещё? — её голос, обычно такой чёткий и звонкий, теперь звучал приглушённо, губы почти касались его уха, оставляя после себя влажный след и лёгкое жжение от недавно нанесённой помады.       Он медленно повернул голову, поймав её взгляд — серые глаза, обычно такие ясные, сейчас были слегка прищурены, с расширенными зрачками, в которых отражались клубные огни и он сам — худой, с длинными волосами, свисающими по бокам и невозможно пьяный.       — Зависит от тебя, — его собственный голос звучал хрипло, будто он только что проснулся или не спал несколько дней.       Дайан усмехнулась — уголки её губ дрогнули, обнажив белизну зубов, и без спроса взяла его бокал. Её губы, оставившие на стекле след помады, сомкнулись вокруг края, когда она сделала глоток.       — Я хочу танцевать, — заявила она и он наконец услышал в ней то, что искал — приглашение.       Танцпол встретил их стеной звука и тепла человеческих тел. Тело Дайан изгибалось в такт музыке с такой естественностью, будто она была частью этой мелодии. Руки поднялись над головой, пальцы растворялись в лучах стробоскопов, а волосы, распущенные по плечам, колыхались, как золотистое облако дыма.       Нам Гю стоял в полушаге от неё, наблюдая, как свет скользит по её шее, подчёркивая линию ключицы, как он играет на обнажённых плечах, как подчёркивает каждый изгиб её талии. Потом сделал шаг вперёд — один, решительный — и притянул её к себе за петли на джинсах. Их тела соприкоснулись всей плоскостью — она почувствовала его возбуждение даже через тонкую границу одежды, он — как резко участилось её дыхание.       — Ты издеваешься, — она повернула к нему лицо, их губы оказались в сантиметре друг от друга.       — Нет, — его руки скользнули по её бёдрам, пальцы впились в ткань. — Просто напоминаю.       — Напоминаешь что? — её дыхание стало прерывистым.       — Что ты — моя.       Она громко рассмеялась и он рассмеялся за ней.       Музыка пульсировала сквозь них, как будто прокладывала собственные русла в венах — не просто фоном, а ударом сердца, синхронизированным с их дыханием, с каждым сокращением мышц, с каждой вспышкой желания, за которым стояла усталость, злость, привязанность, извращённая нежность и чертовски мучительная зависимость друг от друга.       Нам Гю ощущал бас, как будто тот бился прямо внутри его грудной клетки: глухо, навязчиво, неотступно. В рёбрах дрожь, в висках — давление, в кончиках пальцев — ток. И этот ток требовал выхода.       Он потянул её к себе, резко, нетерпеливо, как будто хотел впитать её кожей, втянуть запах, раствориться в ней. Его руки легли на её талию, обхватывая жадно, будто боялся, что она выскользнет — а она всегда выскальзывала, как вода из треснутых ладоней. Её тело сначала напряглось, как от удара — привычное сопротивление, инстинкт, как у хищницы, окружённой огнём, — но затем медленно сдалось, как будто поддаваясь весу его пальцев, нажиму на поясницу, теплу, которое от него исходило. Она доверялась ему через силу, из привычки, из зависимости — но не из покоя.       Он чувствовал, как под его ладонями её кожа покрывается мурашками — между тканью короткого топа и поясом джинсов открывалась узкая полоска тела, уязвимая, тёплая, как вход в храм. Он водил там большими пальцами по кругу, медленно, как будто гипнотизируя сам себя этим прикосновением, рисуя на ней неузнаваемые знаки, которые понимал только он. Он не знал, хочет ли дотянуться до неё или просто убедиться, что она всё ещё здесь, настоящая, что он не придумал её в какой-то из тех бессонных ночей, когда зубы скрипели от сдерживания желания и злости вперемешку.       — Ты дрожишь, — прошептал он, склоняясь ближе, чтобы губами зацепить край её уха. Его голос был низким, пропитанным алкоголем, усталостью, и той особой хрипотцой, которая появлялась у него, когда он переставал контролировать.       — От холода, — соврала Дайан. И они оба это знали.       Её пальцы уже вцепились в его плечи — не как ласка, не как игра, а как отчаянная хватка, будто она падала в пустоту и могла уцепиться только за него. Ногти впивались сквозь ткань его чёрной рубашки, оставляя следы, полумесяцы, которые потом будут жечь, когда он будет мыться под душем, но он не остановит. Он любил боль. Он любил, когда она оставляла на нём следы — как доказательство того, что она его, хоть на миг, хоть в этом танце, хоть в этом блядском аду, что она не убежала.       Он усмехнулся. Уголком рта. Мгновенно, но с тоской. Он знал это враньё — до каждой интонации. Знал эту игру: «я не хочу, я просто осталась», «я дрожу от холода, а не от тебя», «мне всё равно, просто… ещё один раз». Это было как молитва перед инъекцией — бесполезно, лживо, но ритуально необходимо.       Он склонился и коснулся её шеи — губами, потом языком, потом зубами, медленно, словно изучал карту её уязвимости. Кожа была солоноватой, тёплой, пахнущей парфюмом и её чем-то очень личным, что он чувствовал кожей. Его зубы замкнулись на месте, где пульс бился особенно яростно, как у загнанного зверя. Он почти слышал, как её сердце бьётся под кожей, и это сводило его с ума. Он хотел выпить этот пульс. Съесть его. Остановить его. Или слиться с ним навсегда.       Она вскрикнула — не от боли, скорее от того, что он перехватил дыхание. Не оттолкнула. Её бёдра напряглись, прижались к нему сильнее, чувствуя через тонкие слои ткани, насколько он уже твёрдый, насколько он готов сорваться. Её пальцы скользнули в его волосы, зацепились, потянули — она всегда так делала, когда хотела убедиться, что он никуда не денется. Он никуда не денется. Он сам был привязан к ней так, что уже не чувствовал границ — где он, а где она.       — Наверх, — выдохнул он, глухо, едва размыкая губы. Голос был тяжёлым, обожжённым, будто он проглотил песок. — В офис. Там… спокойнее.       Хотя они оба знали, что там не будет спокойнее. Ни на грамм.       Там будет ярче. Жёстче. По-настоящему.       Он схватил её за руку, переплетая пальцы с её, резко, почти грубо, как будто боялся, что она успеет передумать, что этот момент соскользнёт. Он вёл её сквозь толпу, локтем расталкивая людей, чувствуя, как её плечо прижимается к его боку, как её дыхание ускоряется. Музыка всё ещё пульсировала за спиной, но теперь она была как эхо, как отголосок чего-то, что осталось позади. Всё остальное было впереди. Там, за дверью. Где они снова разрушат друг друга. Или хотя бы отложат этот конец ещё на одну ночь.       Они ворвались в офис, как ураган, сцепленные пальцами, дыхание сбито, губы чуть приоткрыты — два хищника, загнавшие друг друга в угол. Дверь захлопнулась с глухим стуком, но Нам Гю уже не слышал ничего, кроме собственного сердца, бьющегося в такт её прерывистому дыханию. Воздух здесь был спёртым, пропитанным запахом бумаги, пыли и чего-то металлического — кондиционер сломался неделю назад, и теперь пространство напоминало сауну, где каждый вдох обжигал лёгкие.       Он прижал её к стене, не давая опомниться, ладонью о плитку, над её головой, а другой рукой — на её бедре, сжимая так, что под пальцами оставались красные отпечатки. Её кожа была влажной от пота, скользкой, как шёлк, и он впился в неё губами, словно хотел заново выучить каждый сантиметр. Сначала шея — там, где пульс прыгал, как испуганный кролик, потом ключица, тонкая, хрупкая. Он кусал, не сдерживаясь, оставляя синеватые пятна, которые завтра будут напоминать ей об этом моменте.       — Ты садист, — прошипела Дайан, но её голос дрожал, а пальцы впились в его волосы, притягивая ближе, глубже.       — А ты — лгунья, — он оторвался на секунду, чтобы бросить это в лицо, губы растянулись в оскале, больше похожем на гримасу боли, чем на улыбку. — Говорила, что дрожишь от холода. А теперь?       Он провёл рукой под её топом, ладонь скользнула по животу, почувствовала, как мышцы там дёргаются от каждого прикосновения. Её тело знало его лучше, чем разум — оно выгибалось навстречу, даже когда она кусала губу, пытаясь подавить стон.       — Заткнись, — она дёрнула его за волосы, заставив вскрикнуть, но это только разожгло его сильнее.       Он сорвал с неё топ одним движением, ткань порвалась по шву с тихим треском, но ей было всё равно — они давно перешли ту грань, где вещи имели значение. Его пальцы скользнули к застёжке бюстгальтера, дрожали от адреналина, от этой вечной гонки между «хочу» и «боюсь». Когда ткань упала на пол, он замер на секунду, глядя на неё, как на что-то священное и одновременно запретное.       — Боже, — прошептал он, но это не было благоговение. Это было что-то тёмное, голодное.       Он прижался губами к её груди, впился зубами в нежную кожу, слыша, как она ахнула, как её ногти впились ему в спину, царапая, метя. Боль была сладкой, знакомой, как этот запах — её духи смешались с потом, с её естественным ароматом, и он тонул в этом, как в наркотике.       — Нам Гю… — его имя на её губах звучало как проклятие и молитва одновременно.       Он не ответил. Вместо этого схватил её за бёдра, поднял, прижал к стене так, что её спина скользнула по плитке, а ноги обвили его талию. Она была лёгкой, но в этом положении — уязвимой, открытой, и это сводило его с ума.       — Ты меня ненавидишь? — он прошептал это ей в губы, прежде чем впиться в них, грубо, без прелюдий, как будто хотел вырвать ответ прямо из её глотки.       — Да, — она выдохнула, но тут же прикусила его нижнюю губу, заставив его застонать. — Но это не значит, что я тебя отпущу.       Он засмеялся — хрипло, безрадостно. Это была их игра. Их проклятие.       Одной рукой он расстегнул джинсы, с трудом высвободив себя, уже болезненно твёрдого. Другую руку он запустил ей между ног, почувствовал, как она влажная, как её тело само тянется к нему, предательски, вопреки всем её словам.       — Врёшь, — он прошептал, входя в неё резко, без предупреждения, заставляя её вскрикнуть. — Врёшь, как всегда, маленькая лгунья.       Она сжалась вокруг него, как перчатка, горячая, тугая, и он на секунду замер, закрыв глаза, чувствуя, как его собственное тело дрожит от напряжения. Потом начал двигаться — сначала медленно, почти невыносимо, чувствуя каждый её вздох, каждый стон, каждое сжатие её внутренних мышц. Потом быстрее, грубее, так что её лопатки стучали о стену, а его бёдра прижимали её к себе с такой силой, что завтра у неё останутся синяки.       Она цеплялась за него, как утопающая, ногти впивались в его плечи, зубы — в губу, чтобы не кричать. Но звуки всё равно вырывались — прерывистые, хриплые, его имя, перемешанное с матом.       — Смотри на меня, — он схватил её за подбородок, заставил поднять глаза. — Смотри, чья ты.       Её глаза были мутными, полными слёз, но она не отводила взгляд. В них читалось всё — и ненависть, и зависимость, и эта чёртова тяга, которая сводила их с ума.       — Твоя, — прошептала она, и это звучало как поражение. Как капитуляция.       Она последовала за ним через мгновение, тело выгнулось, зубы впились ему в плечо, чтобы заглушить крик. Потом тишина. Только их дыхание, тяжёлое, неровное. Он опустил её на ноги, но не отпустил, прижал к себе, чувствуя, как её сердце колотится о его грудь.       — Мы обречены, — прошептала она, пряча лицо у него на шее.       Он знал, что она права, но в эту секунду, с её запахом в ноздрях, с её кожей под пальцами, ему было плевать.       Нам Гю вытащил из кармана смятый пакетик, и его пальцы, привыкшие к этой механике даже в темноте, нащупали внутри сухую, рассыпчатую текстуру. Он развернул его с почти ритуальной медлительностью, словно каждый жест был частью какого-то извращённого священнодействия. Зелёные крошки прилипли к подушечкам его пальцев, оставляя горьковатый запах, который въелся в кожу ещё с тех времён, когда зависимость была громче и постояннее.       Дайан наблюдала, как он достаёт бумагу, и её тело напряглось — не физически, а где-то глубже, в том месте, где страх переплетался с усталостью. Она видела, как его длинные пальцы скручивают косяк с хирургической точностью, и её желудок сжался.       — Не надо, — её голос прозвучал резко, но где-то внутри дрожал. Она протянула руку, пальцы едва не коснулись его запястья, но остановились в сантиметре, как будто боялась, что прикосновение обожжёт.       Он поднял глаза, и в его взгляде было что-то тёплое и опасное одновременно — как огонь, который может и согреть, и спалить дотла.       — Всего один раз, — он провёл языком по бумаге, запечатывая, и этот жест был настолько интимным, что у неё перехватило дыхание. — Для настроения.       — Ты же обещал, — она сжала кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось у неё внутри. — Что если мы покурим днём, то этого хватит.       Он закурил, втягивая дым глубоко в лёгкие, и его веки дрогнули, когда волна расслабления накрыла его. Он выдохнул ей в лицо, медленно, нарочито, и она скривилась, но не отстранилась. Дым вился между ними, как ещё одна незримая связь.       — Я знаю, что обещал, — его голос стал ниже, гуще, пропитанный дымом и чем-то ещё — той липкой нежностью, которая всегда появлялась, когда он был под кайфом. — Но сегодня особый случай.       — Какой ещё «особый случай»? — она попыталась звучать резко, но в её голосе прокралась трещина.       Он ухмыльнулся, взял её за руку и потянул к себе. Его пальцы скользнули по её запястью, нащупывая пульс, будто проверяя, насколько сильно она боится.       — Ингрид больше не твоя проблема, — он произнёс это так небрежно, словно говорил о погоде, но его глаза сверкали в полумраке, как у кота, который только что загнал мышь в угол.       Дайан замерла. В её груди что-то ёкнуло — не облегчение, нет, что-то острее, что-то между надеждой и ужасом.       — Что ты сделал? — её голос стал тише, но в нём появилась сталь.       Он затянулся снова, выпустил дым колечками и наблюдал, как они растворяются в воздухе.       — Заплатил ей. Гораздо больше, чем она могла выжать из тебя. — Он провёл пальцем по её щеке, оставляя след от дыма и тепла. — Она никогда не посмеет даже вспомнить твой номер.       Дайан почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не потому, что он решил её проблему, а потому, что он снова влез в её жизнь, снова что-то взял под контроль, снова сделал так, что теперь она должна ему ещё больше.       — Я не просила тебя, — она попыталась вырвать руку, но он сжал её сильнее.       — Но ты хотела, — он притянул её ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Ты не говорила, но я видел. Каждый раз, когда она звонила, ты сжималась. Каждый раз, когда приходило сообщение, твои пальцы дрожали. Ты думала, я не замечал?       Она хотела сказать, что он не имел права. Хотела кричать, что ненавидит его за это. Но вместо этого её губы дрогнули, и она почувствовала, как что-то горячее катится по щеке.       — Чёрт… — он провёл большим пальцем по её слезе, растёр её, как будто хотел впитать в себя. — Не плачь. Ты же знаешь, я не могу это видеть.       — Ты… ты сволочь, — она всхлипнула, но её руки уже цеплялись за его рубашку, как будто он был якорем в этом внезапном шторме.       — Знаю, — он прижал её к себе, его губы коснулись её лба. — Поэтому тебе и нравится тут быть.       Она рассмеялась сквозь слёзы, и этот звук был хрупким, как стекло.       — Ты накуренный идиот.       — Зато мы вместе, — он протянул ей косяк, и в его глазах было что-то тёплое, что-то опасное, что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. — Ну же. Один раз. Для меня.       Она колебалось. Она знала, что не должна, но он смотрел на неё так, будто она — единственный свет в этом проклятом мире.       — Только один раз, — она прошептала и взяла косяк.       И когда дым заполнил её лёгкие, а его руки обвили её талию, она подумала, что, возможно, они действительно обречены.       Но в эту секунду ей тоже было плевать.