savior

      Нам Гю впервые за несколько месяцев проснулся в хорошем настроении, несмотря на то, что за окном пекло почти летнее солнце, в комнате было нечем дышать, и проснулся он не в своей кровати, а на диване кабинета в «Пентагоне». Впервые за долгое время он дышал свободно и он точно знал чья это заслуга. Голова была удивительно ясной, несмотря на вчерашний дым и алкоголь, тело — расслабленным, почти невесомым. Он потянулся, и его пальцы наткнулись на что-то мягкое — её волосы, растрепавшиеся по подушке и слипшиеся на шее там, где вчера он оставил следы.       В груди что-то кольнуло — не нежность, а что-то более острое, более примитивное. Чувство собственности.       «Нельзя дать ей уйти», — снова и снова возвращался внутренний голос.       Дайан спала, свернувшись калачиком, её спина прижата к его боку, а рука бессознательно сжала край его рубашки. Она дышала ровно, глубоко, и он видел, как под тонкой кожей на её шее пульсирует жилка. Он знал, что если прикоснётся губами к этому месту, она вздрогнет, даже во сне.       Он осторожно приподнялся, стараясь не потревожить её, и потянулся к пепельнице. Остатки травы почти рассыпались в пепел, но он подцепил пальцами то, что осталось — крошечный, едва тлеющий огрызок. Зажигалка лежала рядом, и он прикрыл ладонью щелчок, когда подносил огонь к губам. Дым вполз в лёгкие горячим, сладким, знакомым. Нам Гю задержал дыхание, чувствуя, как кайф растекается по венам, как мышцы сами собой расслабляются, как мир вокруг становится чуть мягче, чуть добрее.       Он докуривал остаток с равнодушием мясника, работающего на автомате: без удовольствия, без пафоса, просто — потому что надо. Потому что не дотянуться было бы тяжелее, чем дышать. Потому что внутри всё по-прежнему скреблось, как будто кто-то грыз его изнутри ржавыми гвоздями. Вчера это царапанье утихло — дым, алкоголь, её запах, её ноги, обвитые вокруг его талии, её шепот, полный злости и желания — всё это стало временным антисептиком. Но сегодня оно снова вернулось. Потише, коварнее. Он знал, что через час-два снова начнёт дергать за кожу изнутри, и тогда без дозы будет сложно. Сложно быть «вменяемым», «хорошим», «честным». Без неё и без этого — он ничто. Или хуже. Он снова станет тем, кого даже сам себе не хотел показывать.       Он затянулся глубже. Огонёк мигнул у губ, воздух потяжелел, вкус стал горьким, жёстким, и он чувствовал, как каннабис расползается по телу, как вода по трещине. Глаза прикрылись, не от кайфа, а чтобы заглушить этот гул внутри — будто кто-то стучал по нему изнутри, пытаясь выбраться наружу. И в этом гуле, в этой невнятной, грязной тишине — он думал о ней.       О Дайан.       Он чувствовал её кожей, даже не касаясь: спиной, прижатой к его боку, пальцами, вцепившимися в его рубашку, словно в спасательный круг. Он знал, что это бессознательное — она не просчитала этот жест, не выбрала его. Это был рефлекс. Вот он и хотел, чтобы так было всегда: чтобы она хваталась за него даже во сне. Чтобы без него у неё тоже начинался зуд под кожей, чтобы дрожали руки, когда он исчезал из поля зрения, чтобы без его голоса она не могла заснуть. Он хотел быть её зависимостью. Хуже и глубже, чем таблетки, чем сон, чем всё, что она когда-либо глотала, чтобы «стало легче».       Вчера она тоже курила. Её смех был пустой, срывающийся, она болтала что-то про детство, про школьную подругу, про песню, которая якобы всегда доводила её до слёз. Он слушал, не перебивал — просто давал ей говорить, пока смотрел, как её зрачки становятся шире, как голос становится более искренним. Он тогда подумал: «вот она, настоящая, когда сломана в правильную сторону». Не то, что на таблетках, не то, что в обычной жизни, где она выверенно «держится». А вчера — она была мягкой, гибкой, говорливой, сексуальной, по-настоящему его. Такая, какая ему нужна.       Он затянулся в последний раз. Кончик косяка тлел и рассыпался в пепельнице, когда её голос резанул тишину, как нож по стеклу:       — Ты, блять, серьёзно?       Он даже не дёрнулся. Только слегка склонил голову, переводя на неё взгляд. Она уже села, прикрыв грудь простынёй — бессмысленно, он знал каждую линию её тела, каждый шрам, каждый укус, каждый след от его пальцев. Она выглядела растрёпанной, мятой, глаза — как затянутое лужей стекло, под ними — тень усталости. Её злило не только то, что он снова курит — её злило, что он начал без неё, что она проснулась после него, что ей не хватило контроля.       Он чуть склонил голову к плечу, уголок губ дёрнулся вверх, будто ему стало по-настоящему весело.       — Что? — спросил он, сдерживая усмешку, в которой было слишком много презрения и слишком мало раскаяния.       — Ты обещал, — её голос стал твёрже, челюсть сжалась. — Ты, сука, клялся, что больше не будешь.       Он молча раздавил огарок в пепельнице и откинулся на спинку дивана, разглядывая её, не отвечая сразу. Он вымерял паузы, как ножи: один — в плечо, второй — в живот, третий — в горло. Ему не нужно было повышать голос — он знал, как она боится его молчания.       — Я говорил, что постараюсь, — наконец произнёс он. — А вчера ты тоже курила. Или ты забыла, как сожрала половину моих запасов и потом рассказывала мне про свою мать, будто я ебаный психотерапевт?       Он видел, как она сжалась, как губы её побелели. Это было именно то, что он хотел. Сломать, а потом собрать заново. Сначала — обидеть. Потом — утешить. Потом — сделать вид, что он единственный, кто спасёт её от того же ада, в который он её и вталкивает. Он наклонился ближе. Не трогал её — ещё нет. Но дыхание уже касалось её лица, и в этом было что-то липкое, опасное, притягательное.       — Слушай, Дай, — он говорил мягко, почти нежно. — Мне легче с этим: лучше, чем колоться, лучше, чем ломаться, понимаешь? Я лучше, я спокойнее. Меня не рвёт на людях. Не убиваю себя по ночам. Не срываюсь на тебя. Может, это — не худший вариант?       Она молчала, но губы предательски дрожали, но не от страха от бессилия, от того, что он всегда умеет говорить именно так, чтобы её ломать. И он знал это. Он знал, что в следующий раз она сама возьмёт косяк, просто чтобы быть рядом, чтобы он не ушёл в этот дым один.       Он посмотрел на неё, чуть смягчив взгляд — из сочувствия, из подлости, из привычки.       «Скоро, детка, очень скоро, ты будешь курить без угрызений. Ты будешь сама просить. Ты будешь звать это помощью.»       Он медленно протянул руку, не к её лицу — к плечу, к коже, к телу. Его пальцы скользнули по ключице, мягко, как извинение, как соблазн, как напоминание о том, что он здесь. Что он её и они одно и то же дерьмо, только с разной скоростью разрушения.       — Давай не ссориться с утра, ладно? — прошептал он. — Дай просто… быть рядом. И будет легче.       И она, сжав челюсть, глядя на него с ненавистью и страхом одновременно, чуть расслабилась. Он почувствовал, как она сдаётся. Ещё не до конца. Но уже на полшага ближе.       «Скоро ты не сможешь дышать без меня, как и я без тебя.»       Она не ответила. Просто осталась сидеть, упрямо держа простыню на груди, как будто ткань могла защитить от него больше, чем её голос, больше, чем её принципы, которые уже начали рассыпаться под его прикосновением. Он видел, как в ней борется страх — не перед собой и тем, что она знает: если сейчас он её коснётся, по-настоящему, не рукой, а всем тем, что в нём гниёт и светится, — она снова поплывёт. Снова будет с ним. Снова выберет его, несмотря на всю ту боль, которую он ей уже причинил. Несмотря на то, что он снова курит. Несмотря на то, что обещал и солгал.       Он медленно провёл ладонью по её плечу, чуть сжал — чтобы почувствовала силу, не агрессию, а контроль и она не отстранилась. Глаза у неё были налиты злостью и бессонницей, но она не сделала даже попытки отодвинуться. Он знал — она ждёт, когда он сделает выбор за неё.       — Мне так нужно, чтобы ты была рядом, — сказал он, глядя в неё, не мигая. Голос его был почти ласковым, но под этой лаской пряталась яма. — Когда ты рядом — мне не хочется совсем срываться. Просто немного. Чтобы держать себя в руках. Чтобы не идти на дно, ты же понимаешь?       Она кивнула едва заметно, так, будто не хотела, чтобы это заметили даже собственные мысли.       Он перевёл дыхание, почувствовав, как внутри просыпается холодная, тяжёлая решительность: всё шло по плану, она ломается в его руках. Ещё чуть-чуть — и он сможет убедить её, что им так лучше, что он знает, как справиться, что травка — это не героин, не смерть, это просто способ не расползтись по стенам в этом мире, где нет ни покоя, ни безопасности. И что, может быть, если они будут делать это вместе — будет даже романтично.       — Ты сама вчера говорила, — продолжил он, склонившись чуть ближе, его губы почти касались её щеки. — Что тебе тоже проще, когда «не чувствуешь всего сразу». Я просто… помог тебе. Нам.       Она резко повернулась, и их лица оказались совсем близко. Он чувствовал её дыхание — короткое, напряжённое, как у человека, у которого в лёгких застрял крик.       — Это не одно и то же, Нам Гю, — прошептала она, и в голосе было больше усталости, чем гнева. — Твои наркотики - это не тоже, что мои таблетки. Мне их назначили, мне нужно держать себя в норме, а ты просто… ты снова хочешь утопить всё.       Он наклонил голову, как будто задумался. Потом медленно провёл пальцем по её щеке — по той самой, которую он вчера целовал, когда она хохотала, укуренная и пьяная, такая настоящая. Та, которой он восхищался только в те редкие моменты, когда она была сломана под ним.       — А если я скажу, что мне тоже нужно «держать себя в норме»? — прошептал он, вжимаясь ближе, обволакивая голосом, дыханием, телом. — Только не антидепрессанты, а вот это. Что тогда? Ты уйдёшь? Или будешь рядом, как всегда?       Он знал, как на неё действуют эти «как всегда». Они звучали как клятва в вечной любви, но были напоминанием о зависимости. Как якорь, брошенный в болото.       Её глаза затуманились. Он видел, как она колеблется. Как в ней всё ещё жива та девочка, что когда-то спасла его из трипа, из драки, из очередного провала. Та, что верила, что сможет его починить, только теперь она знала — не сможет, но уйти уже не могла.       Он провёл ладонью по её руке, потом — ниже, к талии, чувствуя, как её мышцы дрожат. Как тело хочет довериться, даже если разум бьётся в клетке.       — Я не хочу быть один в этом, Дайан, — Он говорил честно. Не ласково — честно. Мрачно, просто, будто признавался в чём-то безвозвратном. — Если я пойду ко дну — я хочу, чтобы ты была рядом. Потому что один — я точно не выберусь. А вдвоём… может, получится, кто знает. Или хотя бы не будет так больно.       Он поцеловал её в висок, будто у неё на лбу был крест.       «Скоро она примет это как норму.»       «Скоро она сама потянется к косяку.»       «Скоро у неё дрожащими пальцами будет закручивать мне следующий.»       «Скоро она будет моей — по-настоящему.»       Утро ползло лениво, вязко, как мёд по стеклу — но мёд этот был тягучим и чуть подгнившим, с горечью. Нам Гю сидел в кресле у окна, босой, всё ещё в расстёгнутой рубашке со вчерашнего, с телефоном в руке, но экран был тёмным. Он не читал сообщений, не отвечал на звонки, не смотрел в календарь. Весь его мир свёлся к одному пространству — этот офис, этот диван, и девушка, которая сейчас стояла у умывальника в соседней комнате и плескала себе в лицо воду. Он слышал, как капли стекают по керамике, как скрипит кран, как она шмыгает носом — и ему этого было достаточно, чтобы понять: она не ушла.       Она осталась.       Он медленно потянулся за зажигалкой и закурил сигарету, на этот раз обычную. Травка выжгла в нём всё мягкое, оставив только острую сосредоточенность. Ему нужно было быть спокойным, терпеливым — не подталкивать её слишком резко. Всё должно выглядеть естественно. Постепенно. Как будто всё, что происходит, — не его план, а просто совпадение. Так легче ей лгать себе.       Когда Дайан вернулась, волосы были мокрые, щеки покрасневшие от холодной воды. На ней была его футболка, которую он забрал из дома, пока следил за тем, чем она занята в его квартире — бесформенная, растянутая, с надписью на языке, который никто из них не знал. Она пахла им, и он знал, что она выбрала её специально, чтобы напомнить себе, что она здесь, рядом, с ним. Она на его стороне.       — Будешь кофе? — спросила она, не глядя в глаза.       Он кивнул и встал. Подошёл сзади, обнял её за талию, прижал губы к затылку. Она чуть вздрогнула, но не отстранилась.       — Пойду проветрю. Тут как в грёбаной коптильне.       Она ничего не сказала, только вздохнула. И он понял — на сегодня конфликт отложен.       Позже они лежали на полу офиса, на ковре, который когда-то заказал кто-то из его друзей-дизайнеров. Дайан принесла одеяло, кофе и печенье из автомата, которое они ели, как дети, по кусочку, выковыривая шоколад крошечными уставшими пальцами.       Он рассказывал ей байки из подростковых лет — те, где драки, закладки, побеги с чердаков и какие-то безымянные девчонки, чьи лица он уже не помнил. Она смеялась, хотя он знал: в глубине это её ранило. Она ненавидела слышать о других, даже если они были давно и без следа. Её ревность не была громкой, она выжигала изнутри, почти как и его. Но именно это он и любил — что она горит, даже когда молчит.       — Если ты была бы в то время моей девочкой, — сказал он, глядя на потолок. — Я бы, наверное, не спрыгнул тогда с балкона, а остался бы дома. Слушал с тобой какую-нибудь хуйню вроде Oasis. Я уверен, что ты, блять, заставила бы меня надеть свитер и читать что-то заумное, вроде Декара или Камю, или плакать над «Пролетая над гнездом кукушки».       — Ты бы всё равно ушёл, — тихо ответила она.       Он не ответил. Просто перевернулся на бок и уткнулся лбом в её ключицу, вжимаясь в неё, как будто можно врастить себя в её кость, стать частью. Руки его легли ей на талию, и пальцы начали двигаться автоматически — гладить, сжимать, вдавливаться в мягкую ткань. Его успокаивал её запах — не духи, не шампунь, а её кожа. Чуть сладкая, теплая, настоящая.       — Может, я и ухожу, — пробормотал он. — Но ты же знаешь, я всё равно возвращаюсь.       — Это и страшно.       Он не стал спрашивать почему — ответ был очевиден. Потому что возвращаясь, он ломал её каждый раз чуть сильнее. И она позволяла. Потому что была зависима не от него даже — от ощущения, что он нуждается в ней.       После обеда они поехали по магазинам — она настояла. Хотела «проветриться», «выйти из этой грёбаной коробки». Нам Гю не возражал. Он знал, как это работает: дать ей иллюзию контроля, позволить решать, куда пойти, чем заняться. Дать ей пространство, а потом снова войти в него. Медленно. Внятно. Навсегда.       Он держал её за руку в машине, царапал большим пальцем её ладонь, как будто рисовал на коже что-то важное. Иногда отпускал — чтобы почувствовать, как она сама ищет его пальцы, и она действительно искала их.       Бутик в Каннаме утопал в приглушённом золоте света, зеркалах до пола и безупречном порядке вещей. Здесь пахло деньгами, тёплым кашемиром и розовым перцем — аромат, будто созданный, чтобы внушить покупателям, что они важны. В магазине он шутил с посетителями, флиртовал с консультантом, а потом ловил, как у Дайан напрягается челюсть. Он улыбался про себя. Всё шло правильно. Всё шло туда, куда он хотел.       Нам Гю сидел в кресле у примерочной, раздвинув колени, с телефоном в руке и скучающим выражением лица. Но глаза из-под длинных ресниц следили за каждым движением Дайан: как она вышла из кабинки — в коротком чёрном платье, с глубоким вырезом и тонкими лямками, — и как, чуть скованно, встала перед зеркалом.       — Повернись, — сказал он, не отрываясь от неё.       Она подчинилась. Медленно. Он отметил, как платье обтянуло её бёдра, как плечи дрожат от того, что она чувствует его взгляд.       — Ты знаешь, что выглядишь как подарок, — сказал он спокойно. — Осталось только выбрать, кто тебя развернёт.       Она молчала и её тонкие пальцы вцепились в подол.       — Ты ведь не для себя это платье надеваешь, — продолжил он, вставая. Подошёл вплотную. Провёл ладонью по её спине, медленно, лениво. — Ты хочешь, чтобы я не мог дышать, когда смотрю.       — Тебя ломает, — прошептала она, прикрыв рот ладонью.       Он усмехнулся, впечатывая взгляд в её отражение, рассматривая себя рядом с ней — всё было идеально.       — Не так, как я хочу. Но это вопрос времени.       Он снял платье с биркой прямо с неё, сам, ловко, как будто раздевал не в примерочной, а в спальне. На кассе платил молча, одной картой, а после небрежно дал ей пакет, даже не глядя — как цепочку на шею, которую сам застегнёт позже, когда ей будет нечем дышать.       — Наденешь вечером, — сказал, когда они вышли. — А потом я сниму его с тебя.       Такси скользило по Каннаму, как лезвие по стеклу. В салоне было тихо, даже водитель не включал музыку — будто сам чувствовал: между пассажирами что-то натянуто до звона. Дайан сидела рядом, с пакетом от бутика на коленях, как с чем-то слишком хрупким, хотя внутри было всего лишь платье. Оно пахло его пальцами. Его решением.       Нам Гю смотрел в окно, пальцем чертя невидимые линии на стекле. Он не прикасался к ней всю дорогу, и от этого у неё всё тело сжималось — не из страха, а от этого тянущего чувства, как будто воздух между ними разряжен, и её внутренности пытаются заполнить вакуум.       Консьерж у его дома кивнул, но взгляд соскользнул на Дайан. Она всё ещё выглядела нелепо, по-домашнему, и оттого как-то особенно уязвимо. В лифте он не притронулся к ней, но стоял слишком близко — так, чтобы она чувствовала его дыхание за ухом, его молчание, которое пахло сигаретами и контролем.       Когда дверь захлопнулась за ними, звук ударил по тишине квартиры, как хлопок выстрела. Он не предложил ей разуться, не кивнул в сторону коридора — просто шагнул вперёд, бросив ключи на мраморную консоль с таким равнодушием, будто это был не его дом, а очередное временное убежище. Металл звякнул о камень, отскочил, закатился под диван. Кофемашина зашипела, захлебнулась паром и выплюнула струйку чёрного эспрессо. Капли падали в чашку, как счётчик, отмеряющий секунды её нерешительности.       Дайан медленно сняла кроссовки, поставила их аккуратно у стены — слишком аккуратно, будто пыталась доказать себе, что ещё контролирует хоть что-то. Пол был холодным под босыми ступнями. Она прошла через гостиную, где пахло пылью, деревом и чем-то химическим — может, растворителем, может, лекарствами. Остановилась у окна, вцепившись пальцами в подоконник. За стеклом город горел огнями, бессмысленными и далёкими.       — Может, чай? — его голос прозвучал сзади, ровно, без интонации.       — Нет.       — Ты выглядишь как будто тебе нужен чай.       Она резко обернулась. В её глазах стояло что-то острое, ломаное.       — Я выгляжу как будто мне нужно, чтобы ты, блять, перестал делать из меня свой ебаный проект, — голос сорвался на полуслове, стал тише, но в нём был хруст, как будто лёд трескался под ногами.       Нам Гю неспешно развернулся с чашкой в руке. Горячий пар от свежесваренного кофе клубился вокруг его пальцев, но он, кажется, не чувствовал жара. Его глаза — тёмные, почти без блеска — скользнули по её лицу, будто сканируя повреждения.       — А ты выглядишь так, будто хочешь, чтобы этот проект всё-таки кто-то закончил, — он сделал глоток, не моргнув. — Потому что сама ты с этим явно не справляешься.       Тишина. Жалюзи резали закат в окне на полосы, ложились на её лицо, как шрамы. Она сжала кулаки, но не ответила.       — Чего ты хочешь от меня, Нам Гю?       Он поставил чашку на стол и звук фарфора о стекло прозвучал слишком громко. Потом шагнул к ней — не торопясь, но и не давая ей шанса отступить. Его ладони — широкие, тёплые, с шершавыми подушечками пальцев — прижались к её щекам. Большие пальцы упёрлись в скулы, будто он пытался нащупать под кожей хрупкие кости и сжать их, перелепить, вынуть из неё всё ненужное и оставить только то, что ему нужно.       — Чтобы ты больше никуда не уходила, — он говорил тихо, почти ласково, но в голосе было что-то тяжёлое, как свинец. — Ни с таблетками, ни без. Ни с другим, ни одна.       Она закрыла глаза, дыша медленно, слишком осознанно — будто боялась, что если перестанет контролировать дыхание, то развалится на части. Потом её лоб упал ему в грудь, как будто мышцы наконец сдались.       — А если я всё же уйду?       Его руки сомкнулись вокруг неё резко, почти болезненно. Он не просто обнял — он захватил, как будто боялся, что она растворится между пальцами.       — Я всё равно найду тебя, — он прижал губы к её виску, и в этом жесте не было нежности, только собственничество. — Я же теперь знаю, в каком ты платье.       Вечер в его квартире наступал незримо — не с закатом за окном, не с переключением света на более тёплый, а с той внезапной, липкой тишиной, которая оседала в углах, как пыль. Здесь время не текло, а застаивалось, превращалось в густой сироп, в котором можно было увязнуть и забыть, сколько часов, дней, недель прошло с тех пор, как она в последний раз пыталась вырваться.       Дайан сидела на полу, спиной к дивану, колени подтянуты к груди, как будто пыталась занять как можно меньше места. На ней была его футболка — чёрная, просторная, пахнущая его кожей, его потом, его наркотиками, въевшимися в ткань. Она носила её уже третий день, и запах стал частью её собственного тела, как будто он медленно впитывался в неё через поры. Волосы, собранные в небрежный хвост, слипались у шеи, а глаза — чуть затуманенные, с расширенными зрачками — смотрели в одну точку на стене, будто там была какая-то надпись, которую она пыталась разобрать.       Он подошёл бесшумно, поставил перед ней чашку с молоком и мёдом — густым, янтарным, оседающим на дно, как яд. Девушка ненавидела этот вкус, но он настаивал, будто это было лекарством, будто это могло что-то исправить.       — Ты слишком напряжена, — его голос был низким, почти ласковым, но в нём сквозило что-то металлическое, как лезвие под бархатом.       Она не ответила.       Нам Гю сел рядом, прижался бедром к её бедру, провёл рукой по её затылку — медленно, методично, как будто гладил испуганное животное. Его пальцы скользили по её коже, нащупывая узлы напряжения, будто он мог размять их, как тесто, и вылепить из неё что-то новое.       — Ты даже когда смеёшься, держишься за ребро, как будто боишься, что оно треснет.       — А ты будто бы не замечаешь, — она усмехнулась.       Он наклонился ближе, его дыхание коснулось её уха.       — Я всё замечаю. Просто не всегда хочу это чинить.       Она почувствовала, как по её спине пробежал холодок.       Пальцы его скользнули к карману, достали тонкий блистер — прозрачный, почти невесомый, с одной-единственной капсулой внутри. Она была крошечной, безобидной, как витамины, но Дайан сразу поняла, что это не просто плацебо.       — Мягкая. Ничего серьёзного, — он положил её ей на ладонь, не спрашивая, не предлагая, просто демонстрируя, как будто это был подарок. — Даже не наркотик в обычном смысле. Просто… снимет с тебя заботы хотя бы на пару часов.       Она смотрела на таблетку, а потом на него — и в её глазах было что-то дикое, почти животное: страх, любопытство, гнев, а где-то глубоко — крошечная, предательская искра интереса.       — Я на антидепрессантах, Нам Гю. Это может быть хуёвой идеей.       — Это не конфликтует, — он ответил слишком быстро, слишком уверенно, будто уже проверял, будто уже знал. — Я читал. Будет просто… легче.       Его пальцы обхватили её запястье, нащупали пульс — быстрый, неровный, как у загнанного зверя. Он сжал её руку, вложил таблетку в ладонь и закрыл её пальцы своими, будто запечатывая сделку.       — Это чтобы ты выдохнула, хоть раз.       — А если я не хочу? — её голос дрогнул, но не от страха, а от ярости, от осознания того, что он делает.       — Тогда просто держи рядом. Можешь не пить, пусть будет с тобой. Как я.       Он наклонился, прижал губы к её виску — не поцелуй, а клеймо — и вышел, оставив её одну — с таблеткой в руке, с комом в горле и с ощущением, что дверь только что захлопнулась за ней навсегда.       Капсула задержалась между пальцами Дайан дольше, чем следовало. Она перекатывала её, ощущая гладкую гелевую оболочку, наблюдая как тусклый свет кухонной подсветки преломляется в полупрозрачной оболочке, создавая иллюзию жизни внутри этого химического кокона. Её ногти — аккуратные, покрытые светлым лаком — на мгновение сжали капсулу так, будто она пыталась раздавить её, уничтожить искушение прежде чем оно станет реальностью.       Но затем резкое движение головы, гортанный глоток воды из его бокала — того самого, с отпечатком его губ на ободке — и точка невозврата была пройдена. Вода показалась ей странно металлической на вкус, будто в ней растворились все те невысказанные слова, что копились у неё в горле все эти месяцы.       Он не удостоил её взглядом в этот момент, но уголки его губ дрогнули в едва уловимой гримасе удовлетворения, когда по характерному звуку глотания, едва слышному прерывистому вдоху понял — она сдалась. Его пальцы, застёгивавшие манжеты рубашки, на мгновение замедлили движение, будто отмечая эту победу в невидимом календаре своего плана.       — Через двадцать минут ты будешь любить всё, — его голос прозвучал из коридора, намеренно бесстрастный. — Даже этот долбаный вечер, — в интонации мужчины не было сочувствия — только холодное любопытство хирурга, наблюдающего за действием анестезии.       Когда она поднялась, её движения обрели странную, почти сюрреалистичную плавность. Ноги будто перестали принадлежать ей, превратившись в продолжение пола, который теперь казался мягким, податливым. В зеркале её отражение дышало неестественным спокойствием — морщинки у глаз разгладились, челюсть наконец разжалась после месяцев постоянного напряжения. Но глаза оставались прежними — лишь зрачки расширились ещё сильнее, превратив радужки в тонкие колечки, плавающие в чёрных безднах.       — А если я буду любить тебя? — её голос звучал отдалённо, будто доносился из другого конца туннеля. Вопрос повис в воздухе, наполненный странной смесью искренности и химически индуцированной откровенности.       Его ответ пришёл не словами, а всем телом — он прижался к ней сзади, его ладони скользнули под футболку, ощупывая рёбра, живот, как будто проверяя границы её тела, которое теперь становилось его территорией. Губы обжигали шею, когда он прошептал:       — Значит, всё пошло по плану, — лишь удовлетворение стратега, чей расчёт оказался верен.       

***

      «Пентагон» был не просто его гордостью — это была территория, которую он метил, как зверь — в каждом углу был его след, его вкус, его сила. С потолка свисали медные инсталляции, будто капли крови в полумраке. Музыка пульсировала внутри, через кожу, по венам. Здесь никто не смотрел прямо в глаза, все были заняты собой, или тем, чтобы забыться.       VIP-зона находилась на втором уровне, за полупрозрачной ширмой, сквозь которую можно было видеть, но не разглядеть. Здесь воздух был ещё гуще, пропитанный хорошим алкоголем и порошковыми наркотиками, которые нельзя было пропылесосить до конца. Диваны из мягкой чёрной кожи, низкие столики со стёклами толщиной в пулю, лёд в серебряных вёдрах — всё кричало о пороке.       Дайан уже не пыталась говорить. Её язык стал тяжёлым, непослушным, зато улыбка — лёгкой, беззаботной, какой не было уже много лет. Она смотрела на него снизу вверх, её расширенные зрачки отражали неоновые блики, создавая иллюзию, будто в её глазах плавают звёзды. И в этом взгляде не было ни ярости, ни сопротивления — только чистая, незамутнённая химией зависимость.       — Всё в порядке? — его вопрос прозвучал риторически — он видел, как её тело реагирует, как мышцы расслабляются под действием вещества. Её кивок был неловким.       Тени от светильников плавно скользили по стенам, создавая иллюзию тепла и уюта, которого на самом деле не было — не в этой квартире, не в нём. Нам Гю сидел в кресле, не двигаясь, с полупустым бокалом в одной руке и сигаретой в другой, хотя дым раздражал глаза, и никотин давно перестал действовать.       Он смотрел на неё — Дайан, вытянувшуюся на кожаном диване так, будто её кто-то вынул из собственного тела и оставил только оболочку. Её грудь едва заметно поднималась, губы были приоткрыты, как будто она вот-вот что-то скажет, но не находила слов, а ресницы дрожали, будто даже в этом состоянии внутри неё всё ещё шло какое-то сопротивление — слабое, затухающие, но не исчезнувшее до конца.       Её ладонь безвольно перебирала край подушки, ногти цеплялись за ткань, словно хотели за что-то уцепиться, хоть за что-то. Этот жест — такой мелкий, бессмысленный — пронзил его. Он ненавидел это выражение на её лице — расслабленное, глупое, будто ей больше ничего не нужно.       «Вот ты какая в моём мире», — подумал он, и в груди что-то болезненно сжалось.       — Чувствуешь? — спросил он тихо, и сам поразился, как ласково, почти заботливо это прозвучало, хотя внутри у него скреблось нечто холодное, чёрное, как старая ржавчина на железе.       Она медленно кивнула. Этот кивок был неосознанным, как у ребёнка, которому тепло, мягко и спокойно впервые за долгое время. В этом кивке было доверие. Полное. Слепое. Ужасающее.       И он едва не застонал — от ярости.       Он смотрел на неё, и грудь сдавило так сильно, что он на секунду забыл, как дышать. Рука сжалась на бокале, лёд в нём затрещал, будто кости под кожей.       Он хотел выругаться. Хотел схватить её — за плечи, за лицо, встряхнуть, как делают в кино с теми, кто теряет сознание, прокричать ей в лицо: «Что ты делаешь? Зачем ты мне так веришь? Ты же знаешь, какой я. Ты лучше меня знаешь, чем я сам». Но вместо этого он просто сидел. Молчал. Смотрел.       — Что именно? — выдавил он наконец.       — Всё, — выдохнула она, и в её голосе был смех. Настоящий, искренний, лёгкий. Такой, какого он не слышал, наверное, с того самого вечера, когда они познакомились, когда он вытащил её из круга её долбанных подруг и предложил встретиться. — И ничего.       Этот смех обжёг его, как кислотой. Он понял — она отпустила. Она больше не держится из последних сил. Она больше не сжимает челюсти, не стирает кожу с ладоней в ванной, не кричит, не плачет. Она просто растворяется в искусственной жизни, которую он ей подсовывает.       Нам Гю должен был радоваться — всё шло по плану. Он хотел именно этого: сделать её мягкой, управляемой, идеальной, связать её с собой настолько крепко, чтобы она не могла дышать без него. Он знал, как: немного расслабления, немного веществ — ничего тяжёлого, достаточно, чтобы стать для неё единственным якорем в этом дерьмовом, шумном, бесчувственном мире. Он не хотел, чтобы она умирала — он хотел, чтобы она жила ради него. Только ради него.       Но сейчас, глядя на неё, он почувствовал острое, резкое отторжение. Как будто сам сделал куклу по чертежу, а потом понял, что ненавидит её лицо. Она была как подделка: та же оболочка, но без зубов, без углов, без злости. А он любил её злую. Нервную. Небезопасную. Она должна была кусаться, кричать, ломать ему ногти в плечи и говорить: «Ты меня разрушаешь». Он жаждал эту версию её. Она была настоящей. Настолько настоящей, что казалась единственной.       Он провёл рукой по лицу. Щетина кололась под пальцами, сигарета потухла в пепельнице, но он не заметил. Всё, что он чувствовал — это тёплая, тупая ярость. Тихая, как вода, заливающая лёгкие.       Нам Гю снова посмотрел на неё. Дайан улыбалась — медленно, отрешённо, как будто он ей больше не был нужен.       Он поднялся первым, затушив сигарету об край пепельницы, слишком резко, как будто хотел раздавить что-то большее, чем только пепел и фильтр. Его движения были резкими, как у человека, у которого под кожей зуд — от нетерпения, раздражения или внутренней дрожи, которую нельзя унять. Он потянул рукава своей кофты, дернул их до костяшек, потом снова стянул до запястий — повторил это движение трижды, будто что-то не садилось, как должно. Потом провёл рукой по волосам — с затылка к макушке, сильно, с нажимом, как будто мог вырвать с корнем всё это напряжение.       — Поехали домой, малышка, — сказал он, выдыхая через нос, и голос его был хриплым, будто внутри сдавленную ярость он провёл через фильтр нежности, слишком тонкий, чтобы она его не услышала.       Дайан не ответила — она просто посмотрела на него снизу вверх, её взгляд был тёплым, доверчивым, он мог бы назвать его преданным, если бы в этот момент ему не захотелось разбить что-нибудь стеклянное.       Он подхватил её за запястье, осторожно, почти по-джентльменски, но его пальцы сжимали кожу так, будто он боялся, что она растает у него в руке. Пока они шли сквозь клуб, она чуть споткнулась — не сильно, но достаточно, чтобы его челюсть сжалась. Он подхватил её под локоть, прижал к себе слишком близко. Она не сопротивлялась. Это и бесило больше всего.       У выхода он шагнул первым и, стоя под тусклым светом уличного фонаря, в ожидании водителя, снова потянул рукава. Потом прикусил ноготь на большом пальце, провёл языком по губам, потом пальцем — снова и снова, пока она не посмотрела на него с лёгкой тревогой, чтобы убедиться, что он рядом.       Он был рядом. Слишком.

***

      Машина была чёрной, как ночь. Он открыл ей дверь, подсадил внутрь, аккуратно пригладив выбившуюся прядь у неё на лбу, словно это был ритуал. Когда сел рядом, его колено немедленно коснулось её бедра. Он не отодвинулся. Она — тоже.       В салоне пахло кожей и лёгким ароматом полироли. Музыка играла где-то в фоне, но он не слышал ни слова — только звук собственного дыхания, поверхностного, как у больного на ИВЛ.       — Тебе хорошо? — выдохнул он, касаясь её плеча ладонью. Она не ответила, только кивнула — снова этот кивок, будто из детства, как у человека, который доверяет безоговорочно, потому что не осталось сил сомневаться.       Его пальцы сползли с плеча на ключицу, оттуда — на шею. Подушечки пальцев жадно скользнули вверх, вдоль линии челюсти, остановившись у уголков губ. Он чувствовал, как она дышит. Чувствовал, как она вся отдаётся на ладони. И это бесило.       — Не теряйся, Дайан, — произнёс он, не глядя на неё, в пространство перед собой. — Только не теряйся. Не заставляй меня вытаскивать тебя оттуда, где мне потом придётся резать самому себе кожу, чтобы достать.       Она не поняла или просто сделала вид, что не поняла, но повернулась к нему, прижалась щекой к его плечу. Он замер. Рука его дернулась, как будто хотел оттолкнуть — но не смог. Он только крепче обнял её за талию, сжал, почти до боли. Это было слишком. И слишком мало.       Когда они вошли в квартиру, тишина встретила их как влажное одеяло. Свет он не включал. Пусть всё останется в полумраке. Она пошла впереди — медленно, ступая мягко, как человек, давно не чувствующий тяжести тела. Он смотрел ей в спину. Думал: «Вот и всё. Так и живи теперь, на половину осознанности. Смотрю — а вижу не тебя».       — Раздевайся, — вдруг бросил он.       Она остановилась, развернулась, и его дыхание сбилось. Он видел, как её руки дрожат, когда она расстёгивает пряжки на туфлях, как медленно снимает свою обувь, но не смел двигаться. Только пальцы снова потянулись к губам — сначала свои, потом к ней.       — Я не хочу, чтобы ты возвращалась туда, где тебе так спокойно, — проговорил он глухо. — Там, где ты улыбаешься не мне.       Дайан нахмурилась, но не ответила.       Он подошёл, прижал её к себе, обхватил руками — затылок, плечи, талию, везде, где можно было коснуться. Пальцы его блуждали по ней, как будто искали, не осталась ли ещё где-то та, старая Дайан. Та, что царапалась.       — Я не люблю это твоё «ничего». Я тебя люблю, когда ты в гневе. Когда ты с упрямыми глазами. Когда ты не даёшь мне приблизиться. А не… вот это, — он ткнул пальцем ей в грудь. — Это как смотреть на куклу. Я тебя вылепил, и теперь мне страшно, что ты больше не будешь той, что нужна мне.       Он хотел, чтобы она вырвалась. Ударила. Кричала. Хоть что-то. Но она стояла и молчала, уставившись на свои ноги, будто он её отчитывал.       Резкий, почти панический прилив бессилия накрыл его, как ледяная вода по горло — неожиданно, унизительно, с головой. Он не знал, что именно в ней сработало как триггер: может, её молчание, может, то, как она стояла перед ним — босая, хрупкая, с растрёпанными волосами, с глазами, в которых больше не было огня — только тёплый, опасный, затуманенный покой. Он почувствовал, как всё внутри него осыпается — не как лавина, нет, медленнее, мучительнее: как будто пальцами выдёргивали изнутри жилы одну за другой, заставляя смотреть.       Нам Гю не понял, в какой момент оказался на полу. Просто вдруг понял, что колени упираются в тёплый паркет, а лоб — в её живот. Он вжимался в неё, как животное, ищущее тепло. Его пальцы дрожали — сначала просто судорожно сжимались в кулаки, потом он начал теребить край своего рукава, снова и снова одёргивая его до костяшек, будто эта ткань могла хоть на секунду удержать всё, что расползается внутри. Когда это не помогло, он рукой провёл по волосам — резко, грубо, оставляя кожу на затылке покрасневшей, как будто пытался себя наказать.       — Прости меня, — выдохнул Нам Гю глухо, и голос его был скрипучим, как старая пластинка. — Дайан, блять, прости меня.       Он обнял её за талию обеими руками, уткнулся в неё лицом, будто пытался раствориться в её запахе, в её тепле, в её существовании. Его плечи дрожали, он был готов заплакать, но слёзы были бы слишком просты, слишком доступны. Он сдерживал этот порыв на внутреннем уровне, изо всех сил. Всё, что было в нём — это лихорадочная, дикая потребность не потерять её. Не сейчас. Не так. Не в этой пустоте, которую сам же и создал.       — Ты не заслужила… — сказал он, выдыхая ей в кожу, чуть выше пояса. — Ты не заслужила быть с таким, как я. С таким уродом. С таким… сломанным, ебаным… без тормозов, без дна, без лица.       Он прижался щекой к её талии, как к алтарю. Он вдыхал её запах — чуть терпкий, с нотками клубного дыма. Он хотел забиться в неё, спрятаться, вжаться под кожу. Он хотел, чтобы она простила его, но ещё больше — чтобы она сказала, что не уйдёт. Что она всё ещё с ним. Что он всё ещё нужен. Пусть даже из жалости. Пусть даже как яд, который она научилась пить без содрогания.       — Я не могу, блять, без тебя, понимаешь? — прошептал он, губами касаясь ткани на её бедре. — Я не знаю, где у меня заканчиваются руки, если ты не держишь их. Я не знаю, кто я, если ты не смотришь на меня с этим своим ебаным презрением.       Он говорил быстро, сбивчиво, запинаясь, будто выдыхал воздух, а не слова. Пальцы его снова беспорядочно ползали по ней — то на её талию, то под край платья, жадные, холодные, словно он пытался удержать её, пришить обратно к себе, хоть как-то. Мужчина боялся, что она отступит, что сделает шаг назад — и он не выдержит. Просто сложится пополам, как вывернутый пиджак, как забытая вещь, никому не нужная.       Она не двигалась. Только смотрела вниз — на него, в какой-то безмолвной, почти застывшей тишине, как будто сама не знала, кто перед ней сейчас.       — Я разрушу тебя, если ты останешься, — сказал Нам Гю, не поднимая головы, и голос его сорвался на хрип. — Но если уйдёшь — я сгнию. Я просто… растаю, как мокрая бумага. Потому что я уже весь… весь внутри тебя, Дайан. Я под ногтями, под языком. И если ты вытащишь меня — я исчезну. Поняла? Я, блять, не знаю, как быть без тебя.       Нам Гю поднял голову — медленно, как будто движение само по себе давалось с болью. Он смотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде было всё: обожание, злоба, страх, зависимость, безысходная любовь, изломанная в тысячу осколков

***

      Дайан спала неровно — не спала даже, а скорее падала и проваливалась, снова и снова, с обрывками каких-то абсурдных, тревожных снов: то вода, то насекомые, то звон стекла. Тело словно распухло изнутри, стало чужим, тяжёлым. Она не чувствовала пальцев ног, а в животе покалывало так, будто там завёлся холод.       Сначала ей показалось, что это просто остаточный эффект от таблеток — немного передозировано, немного устала, просто нужно отлежаться. Но потом стало ясно: что-то не так. Совсем не так.       Она резко села, сползла с дивана — ноги подогнулись, как у тряпичной куклы, и её вырвало прямо на пол. Горько, сухо, как будто изнутри вышла соль, всё, что она держала в себе последние дни. Её затошнило от запаха собственного тела — кислого, чужого. Пот холодным ручьём тек по лопаткам, волосы прилипли к вискам, руки дрожали.       — Нам Гю, — в голосе была паника. — Нам Гю…       Он не сразу проснулся. Где-то за дверью шуршали его шаги, а у неё в ушах всё звенело, будто тишина была громче всех криков. Она не знала, где телефон. Не помнила, когда в последний раз пила воду. Голова раскалывалась на части, как будто в череп кто-то медленно ввинчивал гвозди.       Дверь спальни распахнулась — он появился как будто из чёрного провала, босой, с футболкой, скомканной в руке, волосы растрёпаны, глаза узкие, как у животного, которому мешают спать.       — Что случилось? — спросил он, но уже понимал. В его голосе не было удивления — только усталость и тень раздражения.       — Мне плохо, — прохрипела она и тут же снова согнулась, схватившись за живот.       Он подскочил, схватил её подмышки, поднял, как сломанную куклу, закинул себе на грудь, будто вес у неё был не больше подушки. Тело её било в мелкой дрожи, она вся была мокрая, как будто побывала под дождём.       — Сколько ты выпила? — он говорил резко, но не грубо. — Ты что, ещё что-то принимала? Дайан?       Она качнула головой, не в силах говорить, потом всё-таки выдавила:       — Только то, что ты дал.       На секунду он замер. В его глазах промелькнула короткая искра — злость на самого себя. Он сглотнул, крепче прижал её к себе, и она почувствовала, как он дрожит — совсем чуть-чуть, почти неощутимо, но дрожит.       Он отнёс её в ванную, поставил под тёплую воду, как делают с ребёнком в лихорадке. Сам стоял рядом, держал её за затылок, пока она снова срывалась в рвотные спазмы. Гладил по спине, что-то бормотал под нос — слова не складывались, были пустыми, но в его голосе было то, чего она раньше не слышала: страх.       Она почти теряла сознание, и он это чувствовал. Несколько раз она откидывалась ему на плечо и он тормошил её за щёку, приговаривая:       — Эй. Эй. Смотри на меня. Дайан. Сука, смотри на меня. Не отключайся, слышишь? Ты здесь. Ты со мной.       Она не отвечала. Её губы посинели. Дыхание стало рваным. На секунду он зажал ладонью её рот и нос — просто чтобы убедиться, что она всё ещё борется, всё ещё есть. Когда она дернулась, он отдёрнул руку с облегчением и ужасом одновременно.       — Я не дам тебе умереть, слышишь? — прошептал он, гладя её по лбу, по волосам, прижимаясь губами к мокрому виску. — Ты не уйдёшь так просто, я не отпущу тебя.       Он усадил её на пол, закутал в полотенце, а сам сел рядом, голый до пояса, дрожащий, вцепившись в свою руку так, что ногти оставили следы. Потом начал грызть костяшки пальцев — по одной, медленно, как будто боль могла что-то исправить. Время текло вязко, как патока. Он не отходил от неё ни на шаг.       Сегодня он не был монстром, но и человеком — тоже нет. Он был тенью между. Нам Гю не знал, спасает ли её сейчас, или снова ломает. Но был уверен только в одном: без неё он просто пыль и он готов расколоть себе голову, если это оставит её рядом ещё хоть на ночь.