savior

      Дайан проснулась завёрнутой в одеяло словно младенец в пелёнки. Спальня Нам Гю была стерильно чистой, что особенно контрастировало с тем, каким он был человеком — спонтанный, хаотичный, вспыльчивый. Она никогда не видела, чтобы он убирал за собой хоть что-то, но всё магическим образом очищалось само собой. Воздух был чистым и свежим — наверное, он проветрил комнату перед тем, как принёс её сюда, — а из-за двери тянулся аромат кофе и моющих средств.       Она не хотела вставать, чтобы проверить убирает ли он сам или вызвал уборщицу, хотелось лежать, тяжёлая голова тянула обратно к подушке, но сон не приходил. Как и воспоминания о том, что было вчера. Дайан поморщилась, пытаясь вспомнить, что происходило после того, как она приняла таблетку, которую Нам Гю оставил ей, пообещав, что всё станет проще. Одно было ясно: проще точно не стало.       С трудом повернувшись на бок, девушка обнаружила, что сейчас воскресенье. Она спала почти сутки — как можно проспать столько и не заметить?       Из окна на неё игриво смотрело утреннее солнце Сеула, будто говоря: «Просыпайся, Дайан, сегодня тебя ждёт отличный новый день», но она знала, что новый день не принесёт ничего хорошего — по крайней мере, пока она не поймёт что ей делать.       Всего несколько месяцев назад подруги позвали её в клуб, чтобы развеяться после начала семестра. Никто из них не был в «Пентагоне» раньше, но новый парень Анны сказал им, что место проверенное и модное, они всегда ходят туда с его друзьями, поэтому без задней мысли девушки отправились именно туда. Громкий шум и дым окутывали место, придавая ему атмосферу таинственности и недоступности — там было легко затеряться в толпе и девушки решили держаться вместе, чтобы не потерять друг друга из виду. Они подошли к бару, чтобы заказать выпить, вокруг танцевали люди — красивые, молодые, счастливые, но тут появился он.       Молодой парень, сидящий у бара, одетый во всё чёрное — широкие джинсы, огромная толстовка. У него были очень красивые пальцы и он точно знал это: Дайан насчитала 6 колец на них. Чёрные, почти без блика, глаза — тот оттенок угля, который не даёт отражения, — смотрели на неё сквозь ряды тел и стробоскопов так, будто расстояние не существовало, и ей стало неуютно, как если бы кто‑то стащил с неё платье, оставив голой перед вспышками чужих телефонов. Лицо у него было слишком спокойное для этого места: никакой дежурной улыбки, никакой ленивой полу‑пьяной распущенности, подбородок чуть поднят, скулы острые, как лезвия. Он точно знал, что он целиком хорош собой.       Ха Ын, её подруга из университета, заметила то, как Дайан пялится на незнакомца и пихнула её локтем.       — Не тормози, он тебя сканирует так, будто уже снял мерки.       Дайан выдавила смех, но сердце выбило удар в ребра, и она едва не уронила бокал с мохито.       — Действительно неплох, — Ха Ын наклонилась к барменше, симпатичной рыжей кореянке с пирсингом у брови. — Не знаешь кто это сидит вон там? — она указала прямо на парня.       — Как же не знать, — ухмыльнулась девушка за стойкой, разливая по бокалам розовый коктейль. — Мой босс.       Ха Ын широко улыбнулась и снова пихнула Дайан в бок.       — Вот он, твой шанс завязать роман, — сказала она, смущая блондинку ещё сильнее. — Давай, Дайан, ты ни с кем не встречаешься с самого поступления к нам — нужно брать инициативу в свои руки, — подруга оглядела её с ног до головы. — Выглядишь ты отлично, нужно действовать.       Дайан задумалась — а ведь и правда, почему не начать жить дальше? Трагедия с Эриком ранила её до глубины души и она до недавних пор просыпалась с криком и его именем на губах, но сейчас, когда врач выписал ей успокоительные, эти случаи практически сошли на «нет», можно было двигаться дальше. Девушка подняла глаза на привлекательного незнакомца и покраснела — его чёрные глаза смотрели прямо на неё, не дрогнув от её взгляда.       «Глаза как у ястреба», подумала она и улыбнулась ему. Пошло всё к чёрту. Пора начинать всё заново — никаких больше страдальцев в её жизни.       Губы парня дёрнулись в полуулыбке и он махнул ей своей красивой рукой, подзывая к себе. Дайан обернулась на подруг — те закивали и подтолкнули её, чтобы она пошла навстречу к неизвестности.       — Ты звал меня? — поинтересовалась она, когда подошла к нему. Голос вылетел неожиданно ровный, даже лёгкий, и она автоматически заправила выбившуюся прядь за ухо, ощущая, как пальцы подрагивают, потому что успокоительные сработали лишь наполовину.       Парень будто не мог поймать её в фокусе зрения — она была слишком далеко, когда стояла с подругами и слишком близко сейчас. Он сидел вполоборота, но она смогла рассмотреть его лучше: рукав худи натянут на ладонь одной из рук, второй же спустился до локтя пока он держал в руке стакан с тёмной жидкостью и демонстрировал красивые часы с золотым циферблатом, сетка вен на руке была напряжена и заставляла что-то внутри зашевелиться, а тёмные волосы незнакомца спадали ему на брови, что вынудило его сделать движение по ним — привычное, автоматическое и в то же время слишком резкое, будто его дёрнули током. Пахло от него сандалом и чем‑то ещё — дорогим, резким, напоминающим обожжённую древесину и этот запах вцепился ей в память так же быстро, как его взгляд.       — Да, — наконец произнёс он. Его голос был завораживающе глубоким. — Сегодня, — он сделал паузу и повернулся, встретившись глазами с девушкой. — Сегодня у меня день рождения.       Его глаза. Дайан была готова провалиться под землю, увидев их снова, и уже поняла, что пропадёт. Несмотря на замутнённость в них, он смотрел на неё, как хищник, загоняющий жертву, а она уже не могла бежать.       Она только засмеялась и села рядом, не понимая, шутит он или нет. Их колени соприкоснулись и по телу прошёл разряд электричества.       — Ты пьёшь? — он скользнул взглядом к её пустому стакану, который она даже не заметила, как принесла с собой.       — Стараюсь остановиться на двух, — ответила Дайан, чувствуя, как дрожит под языком металлический привкус «не надо больше».       Один уголок его рта дёрнулся, почти улыбка, почти снисхождение. Он кивнул, будто проверил чек‑лист: «знает меру, но рискует».       — Я тоже стараюсь, — он показал бармену короткий жест: два. — Но в итоге всегда три.       Она снова засмеялась. Когда‑тонкий бокал оказался между её пальцами, она вдруг поняла, что Эрик окончательно отступил куда-то за динамики: самый громкий гул теперь — это кровь в собственных ушах.       — Дайан, — представилась она, наклоняясь чуть ближе, чтобы перекричать уже просто вопящего на сцене рэпера, по которому сходили с ума её подруги.       — Нам Гю, — он едва ощутимо коснулся её запястья, будто проверяя температуру.       И именно в этот момент, когда татуированная рука владельца сеульского клуба лежала поверх её пульса, Дайан внезапно осознала, что впервые за два с половиной года не думает, как звучало последнее слово Эрика. Она думает лишь о том, как звучит имя, сказанное этим голосом, и что любая здравомыслящая часть мозга уже смята в крошку.       Дайан закрыла глаза, вспоминая это. Она помнила, что тем вечером ей правда было весело — Нам Гю потащил её на улицу, чтобы показать небольшой парк неподалёку, а после по-джентельменски проводил назад, где её уже ждали подруги, собирающиеся домой. Он попросил о второй встрече также беспечно и несерьёзно, что, когда она ехала на неё, она не была уверена, что он ждёт её.       Так и было — она нашла его сидящим в переулке за «Пентагоном». Он сидел под дождём с закрытыми глазами и выглядел таким беспомощным, что она была готова броситься к нему в ту же секунду, укутать его и заваривать чай в своей гостиной.       — Ты настоящая? — вопрос звучал как гром среди ясного неба. Что-то не так. Надо бежать.       — Думаю, да, — только и смог сказать язык.       Они болтали, сидя за барной стойкой, она рассказывала про свою учёбу, когда заметила, как его пальцы чуть дрожат над бокалом. Эта дрожь показалась такой знакомой, что пронзила сердце, заставляя его забиться быстрее.       Дайан не заметила, как они успели переместиться в его офис наверху, но не была против — она решила, что начинает всё заново и этот парень был слишком хорош, чтобы отказаться. Но он резко переменился — нежные прикосновения стали грубыми, до боли в рёбрах. Нужно бежать.       — Нам Гю… — она положила руку на его грудь, чтобы оставить между ними расстояние и чёрные глаза сразу стали мягче — он будто испугался и тут же рассыпался в извинениях, но настроения уже не было и девушка собралась уходить.       Ебаный шприц. Она нашла его случайно, но он заставил её сердце опуститься в пятки. Она надеялась, что он принимает инсулин, что это что-то из набора первой помощи, но по его реакции всё было ясно — она снова вляпалась в дерьмо.       Дома она плакала, так долго, что кожа под глазами опухла, а белки покраснели, проявляя сосудистую сетку. Пальцы дрожали так сильно, что кружка с ромашковым чаем постукивала о фарфор блюдца, словно внутри жили собственные мурашки; пар поднимался ленивыми разводами, но от тепла стало только хуже — вся внутренняя дрожь всплыла к коже, а зрачки жалили сухостью, будто никто никогда не изобретал слёз и приходилось выдавливать соль прямо из нервов.       Дайан сидела на плиточном полу кухни — голая, завернувшись в старый плед, который ещё пах норвежским переездом и длинной дорогой в Сеул, — и видела перед собой одно: блеск хромированной иглы, вспышку рыжеватого от светодиодов поршня, чуть вспухшую вену на его предплечье. Вся сцена, от мягкого «прости, это не то, что ты думаешь» до резкого, звериного «дай мне это закончить, иначе будет хуже», разыгрывалась под веками, как клип без звука, но с такой жуткой, липкой кинестетикой, что желудок скручивался наполовину и отпускал, и снова скручивался.       Она хватала пузырьки воздуха ртом, будто после глубокого погружения, не способная решить: кричать или заткнуться навеки. На вопросы «Почему опять? Почему я? Почему он?» не существовало честных ответов, а несостоятельная ложь «так вышло» была хуже разбавленного спирта — жгла меньше, но отравляла медленнее.       Телефон мигал у кофейного стола: сорок непрочитанных. Нам Гю звонил, писал, присылал какие-то смешные голосовые, где сначала шёл матерный набор извинений, потом — пытался шутить, потом — обещал, что приедет прямо сейчас, потом — умолял ответить одним словом, любым. Каждое уведомление щёлкало, как выключатель, и казалось, что лампочки ломаются где‑то в груди: сначала ярко — «он беспокоится», потом мгновенно темно — «он забудет о тебе завтра».       Девушка уставилась на тёмный экран: отражение собственных красных век, забившее половину кадра.       Жить дальше. Врач говорил именно это, выписывая флуоксетин: «вам нужно не просто глушить воспоминание о кадре, где Эрик скатывается вниз с дивана, выдыхает, а глаза у него уже стеклянные, — вам нужно научиться ставить новые кадры поверх».       Новый кадр вышел клише‑ужасом: огромный клуб, шприц, глаза хищника. Словно кто‑то сверху делал ставку, что она выберет ту же сюжетную линию, только с другим актёром.       Сейчас она лежала в его кровати в шикарной квартире в Каннаме и пыталась понять почему тогда впустила его на следующий день. Оправдания так и не находились, кроме звенящей мысли о чувстве вины перед Эриком.       Но разве она чувствовала эту вину, когда Нам Гю целовал её? Разве на серлце скреблись кошки, когда он, весь побитый и побежденный, возвращался к ней и вставал на колени, моля о прощении?       Ей стало противно от самой себя. Она металась, не могла разобраться в себе, при этом пытаясь помочь ему.       Солнечный ромб скользил по полированному паркету, полз вверх по стене и больно бил в её глаза, будто ещё одно напоминание, что утро наступило, а она до сих пор не знает, кто в этой комнате настоящий хозяин: он с его идиотскими простынями цвета мокрого бетона или её злое, опухшее от плача, рвоты и того, чем он её пичкает отражение в зеркале напротив.       Одеяло, мягкое как дорогое сукно, казалось наручниками: любое движение вызывало липкую волну стыда. Дайан вцепилась пальцами в край простёжки, будто могла выдрать из ткани нитку, на которой болталась вся её новая жизнь, — и ни одна не поддавалась.       «Почему опять?» — вопрос вспух и лопнул, как нарыв, едва она позволила себе вслушаться в тишину. В голове тут же зазвенел другой, циничный, похожий на мужской смешок: «Потому что ты всегда выбираешь тех, у кого в рукаве спрятана игла».       Она села, сбросила одеяло, и когда босые ступни коснулись лакированного дуба, пол показался ледяным. Дайан дёрнула дверцу шкафа, вытащила первое попавшееся худи — его, с заношенными манжетами и запахом древесного дыма сандала — натянула, отрезая плечи от холода. Рукава пересчитала: левый — прожжён зажигалкой, правый — затёрт пятнами отчаяния, будто они не отстирывались так же упрямо, как шрамы под тканью.       Нужно было бежать.       Он стоял у кухонного острова в одних спортивных штанах, босой, с чашкой в ладонях, и закусывал нижнюю губу — его привычное «я обдумываю оправдания». Голая спина в ярком утреннем свете была исчерчена бледными порезами и жёлтыми синяками от последней ломки, каждый вдох водил плечами вверх‑вниз так, будто под ребрами застрял наждачный ком. Татуировки заставляли его тело выглядеть ещё более неестественным, будто перед ней не двадцатипятилетний мужчина, а подросток, сбежавший от родителей и пытающийся доказать им, что он свободный и может сам делать выбор.       — Ты проснулась, — бросил он, не поворачиваясь, а её бросило в дрожь от хриплого голоса Нам Гю. — Я делаю фильтр. Хочешь?       «Хочешь починить меня этим кофе, как пластырем?» Она сглотнула.       — Не надо, — сухость во рту сделала фразу шершавой.       Он обернулся. Солнечные лучи будто были неспособны сделать его глаза светлее — только делали их ещё более чёрными, ресницы слиплись от недосыпа. Он бросил взгляд на её худи — узнал вещь, уголки рта дёрнулись, но улыбка не сложилась.       — Мы должны поговорить, — начал он таким тоном, словно сейчас они будут обсуждать аренду сцены. — Обо всём.       Дайан кивнула — поговорить было о чём — но ей хотелось кричать. Они постоянно разговаривали, каждый день, и это ни к чему не приводило. Они стояли с ножом у горла друг друга и ждали, кто первым нанесёт удар, но пока отделывались лишь царапинами.       Слова «должны поговорить» вызвали у неё рвотную волну воспоминаний — Эрик, валяющийся на кухне, его мать, шипящая в трубку «ты могла его спасти», шприц у Нам Гю в офисе, её собственный крик, застрявший где‑то под ключицей.       — У тебя дрожат руки. — она указала подбородком: чашка прыгала, кофе выплёскивался тёмной дугой.       Он быстро сменил хват, спрятал кисть за спину.       — Ещё не отошёл, — признал глухо. — Но держусь. Ради… — он не договорил, воздух лопнул от неловкости.       — Не ври, — Дайан вздохнула и села за стол. — Нам Гю, что ты вчера дал мне?       Он не сразу нашёл в себе смелость поднять глаза. Стоял перед Дайан, прижавшись лопатками к холодному мрамору острова, будто решётка была за спиной, а она — надзиратель. В пальцах до белизны сжимал кромку чашки, и кофе расплескался тонкой струйкой, тёмное пятно поползло по столу, как чернила детектора лжи.       — Просто микс, — выдохнул он, и она почти физически почувствовала, как всё внутри него съёжилось, будто он вырывал это слово из пищевода. — Кветиапин с немного… э‑э, феназепама. Ну, чтобы тебе стало легче. Я клянусь, дозу отмерял, как фармацевт, — он нервно тёр переносицу, а потом поднял голову: взгляд оборванного щенка в теле хищной собаки. — Я… я думал, тебе нужно вырубить голос Эрика в голове, Дайан. Мне казалось, это доброе дело.       «Доброе». Слово хлестнуло, как мокрым полотенцем. Девушка разжала пальцы, которые неожиданно болели: всё это время она стискивала ткань худи на коленях.       — Ты дал мне коктейль, который врачи назначают после трёх попыток суицида, — глаза девушки вспыхнули, но она старалась говорить медленно, иначе слюна пересохнет и слова станут царапать горло. — Без рецепта, без предупреждения, ты хоть знаешь, сколько людей не возвращаются после такой ночи?       Он шагнул — и мир качнулся: под босыми стопами заскрипели доски, он мгновенно оказался передо мной, колени коснулись моих, руки лёгким нажимом на плечи заставили сидеть ровнее. От него пахло кофе, табачной смолой и тем же сандалом, но теперь запах был тяжелее, как будто пропитался страхом.       — Я знал дозу, серьёзно, — он говорил быстро, пальцы сами скользнули вдоль предплечья девушки, будто искали пульс. — Я боялся, что ты сорвёшься, Дайан. Боялся, что твои таблетки уже не держат. Я думал, если дам чуть‑чуть, под контролем, — он запнулся, пальцы на коже Лайан задрожали точечно, словно по ним прошёл ток. — Прости, я же не хотел тебя трахнуть без сознания или сделать зомби. Мне было страшно. Я… я уже видел людей, которые уходят в никуда, а ты…       Она резко отодвинулась, стряхивая его ладони и встала на ватных ногах, но дистанция была нужна ей, как воздух: ещё мгновение его тактильной жалости и она снова сломается и нечнёт гладить его по голове, а потом они оба утонут в том, что называется «любовь у зависимых».       — Ты хотел, чтобы мне было «легче», — она показала пальцами кавычки, глухой смешок вырвался сам. — Тебе не пришло в голову, что «легче» я должна выбрать сама? Что, если я сама решу колоться — это будет мой провал. А когда ты даёшь мне что-то, — горло сжало, Дайан сглотнула. — Это обычное насилие, только вместо рук — твоя забота.       Он открыл рот, но слова не вышли. Она видела, как сжался его кадык, видела, как пальцы мнут низ футболки — он всё ещё прячет трясущиеся руки в ткань, надеясь, что она не замечу. Но она замечала всё: как сердце у него шарахается по грудной клетке, как вены вспухают от стыда, как пристыженному ребёнку хочется спрятаться под стол.       Молчание звенело, а запах молотого кофе теперь вызывал тошноту.       — Ты сама приняла капсулу, — его голос резко оборвал тишину. Нам Гю не смотрел на неё — его глаза сверлили чашку, которую он поставил на стол. — Я просто предложил тебе, но приняла ты её по своей воле.       Он был прав и ей было нечего сказать, оставалось только мерзкое чувство внутри, от кого хотелось снять с себя кожу.       — Даже если и так, — Дайан отчаянно пыталась найти себе оправдание. — Ты должен был остановить меня, Нам Гю. Ты так клянёшься, что не выживешь без меня, но я вижу только обратное — ты делаешь всё, чтобы убить меня.       Нам Гю стоял у кухонного острова и молчал, опустив глаза в пол. Его зрачки метались из стороны в сторону в поисках аргументов, но, кажется, безуспешно. Он подошёл ближе. Слишком близко. Привычным, тревожным движением положил ладони ей на плечи и сжал их.       — Потому что я долбоёб, — прошептал он, лбом уткнувшись ей в лоб. — Потому что я не умею иначе. Потому что каждый раз, когда ты дрожишь рядом, у меня, блять, рвётся всё внутри. Я не знаю, как спасать тебя, кроме как своими руками. И своими таблетками. И своим телом. Я — херовый спасатель, но я другого не умею, Дайан. Я весь из говна и костылей.       Она попыталась отстраниться, но он не отпустил. Ласково. Почти нежно. Как будто за долю секунды забыл, что они сейчас друг друга рвут.       — Отпусти, — сквозь зубы процедила она.       — Нет, — мягко сказал он, и уже скользнул руками ей на талию, притянув ближе. — Нет, потому что если я тебя сейчас отпущу — ты уйдёшь и я умру на этой кухне.       Дайан вспомнила, что чувствовала, когда он впервые ушёл. Пустоту. Ей не было обидно или грустно, она чувствовала, что у неё отрезали руку — хотя их ничего не связывало. Она знала на что идёт, когда впускала его, обколотого и грязного, в свою квартиру. Она знала на что идёт, когда не позвонила в скорую, а осталась с ним, пока его рвало и ломало. Она знала на что идёт, когда пообещала быть рядом.       Дни, после того, как он ушёл, она плакала и была не в состоянии даже выйти куда-то, поэтому Анна и её парень приезжали за Дайан к её дому, чтобы подвезти на занятия. Она пила таблетки горстями, когда начались звонки от Ингрид. Было одиноко и хотелось себя пожалеть. Когда её ограбили, именно Нам Гю дал ей деньги. Когда проблемы с Ингрид усугубились, именно он рванулся спасать её.       «Может он всё-таки не такой уж злодей?», прозвучало в голове. Может быть.       — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он глухо, так, что она уже сдаться.       Она не ответила сразу. Потому что не знала. Потому что всё в ней билось между «да, блядь, убейся» и «не уходи, останься, просто замолчи и сядь рядом».       Молчание затянулось. Он уже почти двинулся — как будто уйдёт, просто возьмёт и уйдёт, и они больше не увидятся. И она останется с этой дрожью, с этими мыслями, снова будет одна.       — Нет, — выдохнула. — Не сейчас.       И это было правдой. Не сейчас. Потому что сейчас она была слишком слаба.

***

      Нам Гю сидел в гостиной, поджав под себя одну ногу, как делал в детстве, когда прятался от крика родителей, и смотрел в выключенный телевизор, как в тёмное зеркало. На экране отражалась только его бледная физиономия, с ввалившимися щеками и мутными глазами, в которых, если приглядеться, плавала смесь вины, злости и почти маниакального изнеможения.       Родители были болячкой, которую он бесконечно сдирал ногтями до крови — вроде бы корка подсохла, вроде бы уже не болит, но достаточно задеть, и всё вспухает, гноится, пульсирует так, будто под кожей живёт отдельное сердце. Отец, сука, испарился на следующее утро после того, как акушерка шлёпнула новорождённого по заднице, — ещё лежал сладкий запах больничной йодоформной ваты, а в его нос уже бил пустой табачный дым: нет шагов в коридоре, нет тяжёлой ладони, которой мальчик мог бы вцепиться, только дверца лифта, хлопнувшая так тихо, что мать решила, будто ей померещилось; он успел запомнить ровно ничего, поэтому всю жизнь щемяще пересматривал этот несуществующий кадр, пытаясь ухватить хоть одно тактильное доказательство, что папа был тёплым, а не фантомом, как и кроватка, из которой старший брат вытолкал его, чтобы у мамы не ломалась идеальная композиция семейного фото.       Мать, уставшая, красивая и ледяная, держала его всегда на дистанции вытянутой руки, словно большая близость могла обжечь: одни и те же кремовые перчатки на длинных пальцах, один и тот же запах сиреневого одеколона у шеи, но никогда нет того тяжёлого объятия, в котором ребра трещат и сердце замирает от счастья, — все эти объятия доставались брату, блестящему отличнику, победителю всекорейских олимпиад, чьё имя мать повторяла, как мантру, вместо утренней молитвы. Нам Гю с детства привык компенсировать этот глухой голод кожей: грыз большие пальцы до мяса, тёр ладонью запястье, пока не оставалóсь малиновых пятен, утыкался лбом в холодное стекло и ждал, пока оно отпечатает его дыхание, — ему было нужно хоть что‑то, что отзовётся внутри: ритм, температура, да хоть жалящая боль, лишь бы не эта вычурная тишина, в которой мать так мастерски растворяла его существование. И каждый раз, когда он видел, как её ручные пальцы ласково выравнивают галстук брату, у него в желудок падала холодная свинцовая капля: он сжимал кулаки, прятал их в карманы, ногтями вдавливал лунки в ладони и уговаривал себя не подойти, не рвануть мать за рукав, не прошипеть, что он тоже здесь, тоже живой, тоже имеет кожу, которая хочет тепла, — но каждый раз спина женщины оставалась прямой, как шпала, и пальто расстёгивалось лишь для одного сына.       Он даже не понял, как начал дрожать — не так, как от холода, а так, как трясёт человека, который знает: вчера он мог убить. Не случайно. Не по глупости. А в попытке «помочь».       — Блять… — выдохнул он, упершись руками в лицо. Ладони пахли табаком и больницей. Он не мылся уже второй день. Кожа липла, голова гудела, но хуже всего было не это.       Хуже всего было знать, что вчера, он, Нам Гю, тот самый, кто целовал её плечи, когда она не могла говорить, дал ей клубные таблетки, чтобы она, блять, отдохнула. Он всерьёз думал, что делает доброе дело, что даёт отдых, как врач, который просто хочет снять острый приступ. Она бы поняла его, она осталась бы с ним.       — Я чуть её не убил, — сказал он вслух. Губы еле шевелились. — Я, сука, чуть её не убил.       В груди что-то хрустнуло, а из глаз брызнули солёные слёзы. Он вскочил, опрокинул чашку с холодным кофе, что стояла на полу, швырнул пульт в стену — с глухим «бах» тот распался пополам.       — Я тебя люблю, Дайан, слышишь? — закричал он, как будто она могла его услышать, как будто кто-то вообще мог.       Конечно она не слышала, она уехала встретиться со своими глупыми подружками, продышаться и пройтись — без него. Он задыхался. Кулаки сжимались сами собой. Он бил себя по бёдрам, как в детстве, когда хотел заглушить шум в голове, но теперь шум был ею — её крик, её глаза, когда она спрашивала, что он дал ей, когда она смотрела на него, как на чужого.       Что-то блеснуло на столе, отражая солнечный луч из окна и Нам Гю пришлось зажмуриться. Её таблетки. Собираясь второпях, она забыла взять их с собой и теперь они так и манили взглянуть на них.       Нам Гю быстро поднялся на ноги и бросился осматривать находку: она пересыпала крошечные капсулы в таблетницу, почти такую же, как у него самого. Это шанс. Это выход. Парень посмотрел на часы — уже скоро она вернётся и действовать нужно быстро.       Он схватил таблетницу, как будто она могла убежать, и пошёл в кухню. Руки дрожали. Не от ломки — от страха. От чувства, что если он не сделает это сейчас, то потеряет её. Окончательно. А без неё… к чёрту всё.       Он трясущимися пальцами достал свою — чёрную, облезлую, с трещиной на крышке — как и он сам. Там лежали всё те же, проверенные, аккуратно отмеренные дозы: немного прометазина, чуть-чуть бензодиазепина, капельку того, чего ему когда-то достал один ветеринар — он сам уже и не помнил, как это звалось, но знал одно: снимает тревогу, делает мозг тихим, а тело — тёплым. Дайан станет спокойнее и, может быть, простит.       Он высыпал пару своих капсул в руку, выдохнул и начал перекладывать — аккуратно, как хирург: одну на вечер, одну на утро, одну для «экстренного случая». Остальные её он не трогал — пока. Она всё равно не заметит. Она никогда не считает. Она слишком доверяет, а он, мать его, этим пользовался уже не в первый раз.       — Прости, — прошептал он, прижимая её таблетницу к губам. — Прости меня за всё, но ты не понимаешь, как мне страшно, когда ты там, а я здесь. Когда ты дышишь без меня.       Он сжал таблетницу в ладони, будто мог передать ей тепло через пластик. А потом спрятал обратно на стол, точно в то же место, где она её оставила. Взял салфетку, вытер след от кофе на полу, чтобы всё выглядело аккуратно. У него был опыт. Он умел всё заметать. Он даже своё прошлое почти стер — если не считать шрамов.       Он смотрел на часы. Минуты тянулись, как пластырь с больного места. Он ходил кругами, чесал затылок, заглядывал в окно, как пес, ждущий, когда его пустят домой. Пару раз почти вышел в коридор, хотел выбежать ей навстречу, сказать: «Извини, я долбоёб, я не знал, что тебе больно, я просто не могу, когда ты молчишь!», но оставался. Застревал. Потому что знал — если скажет это в лицо, она снова увидит, каким он на самом деле стал: наркоман с идеей фикс, зависимый не только от веществ, но и от неё.       Он вернулся на диван, снова сел, прижав кулаки к вискам. Закусил губу так, что почувствовал вкус крови. Он представлял, как она входит, смеётся — может, впервые за долгое время — после своей вылазки, улыбается своими красивыми зубами, а потом берёт таблетницу, пьёт. И ему станет легче.       — Всё ради тебя, Дайан, — прошептал он, уткнувшись лбом в колени. — Чтобы ты не чувствовала, как болит. Я всё сделаю. Только не уходи. Только не бросай меня, как они. Я не переживу. Я не могу без тебя. Чёрт, да я уже не знаю, где ты заканчиваешься, а я начинаюсь…       Он не слышал, как повернулся ключ в замке, не заметил, как в прихожей заскрипели её кроссовки.       И только её голос, тихий и испуганный, пробил его, как нож:       — Нам Гю, что-то случилось? — она звучала так ласково, будто они не ссорились несколько часов назад.

***

      Дайан не пошла на встречу с подругами — нужно было подумать над тем, что случилось прошлой ночью, надо всем, что происходит в её жизни. Она написала им короткое сообщение — без объяснений, без смайликов, без привычных заверений «всё в порядке». Просто: «Не смогу. Потом расскажу» и выключила телефон, даже не дождавшись ответов, потому что знала — сейчас она не выдержит ни сочувствия, ни дурацких советов, ни тем более вопросов.       Ноги сами понесли её в парк, который он показал ей в первую ночь. Тихий шелест листвы и прохлада тени должны были помочь сосредоточиться, но, закрывая глаза, она видела его перед собой. Он ранен, он болен, он умирает. Хотелось разрыдаться прямо на месте, но успокоительные будто высушили ей слёзные каналы, не давая шанса выпустить эмоции, копившиеся эти несколько месяцев.       «Я не смогу без тебя», звучал в голове голос Нам Гю и сердце болезненно сжималось от осознания того, что она без него тоже не сможет.       Двор был безлюдным и Дайан достала из кармана куртки небольшой свёрток: его она стащила из его заначки, которую обнаружила на прошлой неделе. Небольшие зеленые листья, измельчённые и готовые к тому, что скоро сгорят. Она тоже была готова сгореть.