savior

      — Нам Гю, что-то случилось? — от этих слов живот скрутило и захотелось закопать себя заживо. Он — гниль, недостойная даже её взгляда.       Но её взгляд был направлен прямо на него, в нём Нам Гю увидел беспокойство и — что это? — серого цвета, обычно с упрёком направленного в его глаза, практически не было видно, почти всё место занимали зрачки, такие же чёрные, как его собственные глаза. Он смотрел и не мог понять как так вышло, её таблетки были здесь всё это время и она точно не принимала их перед выходом.       — Нет, нет, — мужчина потёр глаза, делая вид, что устал. — Всё в порядке, — пауза. — Как прогулялась?       Нам Гю почувствовал, как в висках застучало — глухо, навязчиво, будто кто-то молотком бил по наковальне прямо у него в черепе. Его пальцы сами собой сжали край дивана, впиваясь в кожаную обивку, оставляя на ней вмятины от ногтей, глубокие, как шрамы. Такой знакомый запах травы в её волосах смешивался с её духами, создавая какой-то новый, чужой аромат, который резал ноздри, как стекло, и он вдруг представил, как она курила с кем-то другим, как чужие пальцы касались её губ, поправляя скрученный свёрток, как чей-то смех звучал рядом, пока она затягивалась, и эта картина встала перед глазами настолько ярко, что он буквально почувствовал вкус крови на языке — он прикусил щеку, даже не заметив, когда именно. Голос в голове снова шептал: «Она уже нашла себе наркомана посвежее», но пока он мог контролировать силу этого голоса.       — Ты пахнешь дымом, — его голос прозвучал тихо, почти ласково, но в этой тишине было что-то звериное, как рычание собаки перед атакой. — И не говори, что это было с подругами.       Дайан замерла, её глаза, сейчас такие тёмные, что казалось, будто в них вообще нет радужки, расширились ещё больше, и он увидел в них то, что искал — испуг. Микроскопический, почти незаметный, но он был там, прятался где-то в глубине, и это заставило его сердце бешено колотиться, потому что страх — это ведь тоже связь, тоже власть, тоже способ удержать её рядом, даже если для этого нужно сломать ей пальцы, чтобы она больше не могла держать чужие сигареты. Она не моргала, даже не дрогнула, лишь застыла на его лице с холодной, почти клинической отстранённостью, словно она рассматривала не живого человека, а экспонат в музее, какой-то жалкий, потрёпанный экземпляр, который когда-то, может быть, и представлял ценность, но теперь годился разве что для мусорного контейнера.       Он встал, медленно, как хищник, и сделал шаг вперёд, заставляя её отступить к стене — её спина упёрлась в полку с книгами, и хрустальный стакан, оставленный там с прошлой ночи, упал, разбившись о пол с пронзительным звоном. Но ни он, ни она не вздрогнули, их глаза были прикованы друг к другу, как два ножа, скрестившихся в воздухе.       — С кем ты была? — он наклонился ближе, его дыхание смешалось с её, горячее, с примесью виски и чего-то ещё — горечи, может быть, или яда.       Его рука поднялась, не спеша, давая ей время отпрянуть, но она не шевельнулась, лишь слегка прикусила нижнюю губу, когда его пальцы коснулись её шеи, скользнули вверх, к подбородку, заставив её слегка запрокинуть голову. Он чувствовал, как её пульс бешено стучит под кожей, как её дыхание сбивается, но её глаза по-прежнему горели с вызовом, чем-то таким, что заставляло его кровь кипеть.       — Ты ревнуешь? — Дайан пыталась сохранить остатки самообладания.       Его пальцы сжались сильнее, не перекрывая дыхание, но оставляя ясный намёк — он мог. В любой момент. Если захочет.       — Ты хочешь, чтобы я была рядом? — она шептала и тихий звук её голоса мог в любой момент вскрыть его кожу, обнажить всё то нутро, которое он так тщательно прятал. — Ты хочешь, чтобы я принадлежала тебе, как твои шмотки, как твои таблетки, как этот проклятый клуб, который ты называешь своим?       Он хотел её так сильно, что это сводило с ума.       О, если бы она только знала, если бы понимала, как бешено стучит его сердце, как кровь гудит в висках, как каждая клетка его тела кричит о том, чтобы прижать её, вцепиться, не отпускать. Никогда. Нам Гю сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы. Он ненавидел этот мир за то, что он позволял другим смотреть на неё. За то, что её улыбка доставалась не только ему. За то, что её голос звучал не в его ушах, а где-то ещё, для кого-то ещё.       Это было невыносимо.       Он любил всё в Дайан. Он любил этот страх. Любил, как её зрачки расширяются, как дыхание сбивается, как пальцы непроизвольно сжимают край свитера. Любил, когда она была накуренной и персиковый шампунь смешивался с терпким травяным ароматом.       — Что ты задумал? — голос её дрогнул, и это сводило его с ума.       Нам Гю прижал ладонь к стене рядом с её головой, наклонился ближе, чувствуя, как её тёплое дыхание касается его губ.       — Ты слишком много позволяешь другим, — прошептал он хрипло. — Слишком много улыбаешься не тем людям. Слишком часто выходишь из дома.       Она попыталась оттолкнуть его, но он перехватил её запястье, сжал так, чтобы она почувствовала — сопротивляться бесполезно.       — Пусти! — она дёрнулась, и что-то внутри него взорвалось.       Ярость. Жажда. Голод.       Он рванул её за собой, в глубь квартиры, и она споткнулась, упала на колени. Пол дрогнул под её весом. Нам Гю наклонился, схватил её за подбородок, заставил поднять голову.       — Ты думаешь, я шучу? — его голос был низким, опасным. — Ты думаешь, я позволю тебе уйти?       Она попыталась ударить его, ладонь мелькнула в воздухе, но он поймал её, скрутил руки за спину. Её тело прижалось к его груди, и он почувствовал, как бешено бьётся её сердце.       — Ты больной — она выругалась сквозь зубы, но в её голосе уже не было прежней уверенности.       Он засмеялся — низко, глухо.       — Да, именно так.       Его квартира, некогда безупречная, теперь превращалась в поле боя. Они сносили всё на своём пути: ваза разбилась о пол, книги с грохотом рухнули со стеллажа, шторы порвались, когда она попыталась за них ухватиться. Он не останавливал её. Пусть ломает. Пусть крушит. Всё равно никуда не денется.       Он повалил её на диван, прижал всем весом, чувствуя, как её тело выгибается под ним в тщетной попытке вырваться.       — Надоело бегать? — он провёл пальцем по её шее, чувствуя пульс. — Или хочешь, чтобы я сильнее держал?       Она закусила губу, но не ответила.       — Отвечай.       — Ненавижу тебя, — прошептала она, но её глаза говорили о другом.       Нам Гю ухмыльнулся.       — Врешь.       Прежде чем она успела что-то сказать, он наклонился и прижал свои губы к её, грубо, без спроса, как будто это его последний шанс, а она, к его удивлению, ответила. Его мир сузился до этого момента. До её губ. До её тела под ним. До хриплого стона, который вырвался у неё, когда его рука скользнула под одежду.       — Врёшь, — повторил он, ощущая, как её губы дрожат под его поцелуем, как её дыхание сбивается, горячее и прерывистое, смешиваясь с его собственным. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки, которые завтра будут цвести фиолетовыми пятнами на её коже — метки, которые напомнят ей, кому она принадлежит.       Дайан вырвалась, резко, с хриплым стоном, и её ладонь врезалась ему в щёку — звонко, болезненно, но он даже не моргнул. Только усмехнулся, медленно проведя языком по внутренней стороне губы, чувствуя привкус крови.       — Сильнее, — прошипел он, хватая её за запястье и прижимая к дивану. — Бей сильнее, если хочешь, чтобы я разорвал тебя на части.       Её грудь вздымалась, свитер сполз с плеча, обнажая хрупкую ключицу, и он не смог удержаться — наклонился, впился зубами в нежную кожу, пока она не вскрикнула. Боль и наслаждение. Он знал, что она любит это, даже если никогда не признается.       — Блять, — её голос сорвался, когда его рука рванула вниз её джинсы, грубо, не оставляя времени на сопротивление.       — Заткнись, — он прижал ладонь к её рту, чувствуя, как её губы обжигают его кожу. — Ты слишком много говоришь, слишком много дышишь, сука, слишком много позволяешь себе.       Она попыталась вырваться, но он перевернул её, прижав лицом к дивану, её спина выгнулась под его весом, а его пальцы вцепились в её волосы, оттягивая голову назад.       — С кем ты была? — его голос был хриплым, почти животным, и походил на рычание. — Отвечай.       Она застонала, но не ответила, и он впился зубами в её плечо, оставляя ещё один след.       Квартира была в руинах — разбитая посуда, порванные книги, опрокинутая мебель. Они крушили всё на своём пути, будто в этом хаосе могли найти что-то настоящее, что-то, что не даст им разлететься на осколки.       — Я сделаю так, что ты забудешь, как дышать без меня, — он прошептал ей в ухо, его рука скользнула между её бёдер, грубо, без предупреждения. — Я сделаю так, что ты будешь молиться, чтобы я остановился.       Она вскрикнула, её ногти впились в обивку дивана, оставляя рваные следы.       — Нам Гю, — прошептала она. — Я ненавижу тебя, — но её тело выгнулось навстречу его пальцам, предательски, неумолимо.       — Снова врёшь, — он засмеялся. — Ты любишь это больше всего, — и снова потянулся к её губам, целуя почти укусами, словно хотел, чтобы на губах остались синяки.       Только после её сдавленного крика, он позволил себе опуститься, впившись зубами в ее плечо, чтобы заглушить собственный стон. Горячая волна накрыла их обоих, оставив после себя только липкую, дышащую тишину.       Дайан повернулась, чтобы посмотреть в лицо Нам Гю и он чувствовал её взгляд на себе. Не выдержав, он сдался и повернулся к ней. В её замутнённых глазах больше не было страха, он видел в них только нежность, от которой ему стало стыдно за себя: «Ты не заслуживаешь ничего хорошего», тут же произнёс голос в голове. Нам Гю глубоко вздохнул и положил руку на талию девушки.       — Я была в парке, — наконец прервала молчание Дайан. — Я отменила встречу с Анной и Ха Ын, потому что мне нужно было подумать о нас.       Нам Гю лишь хмыкнул: зачем нужно было идти думать «о нас», если и так понятно, что они оба нуждаются в госпитализации в психбольницу?       Нам Гю почувствовал, как её пальцы дрогнули на его груди, скользя по шрамам и вмятинам от её же ногтей, оставшихся после их безумного танца. Её дыхание было тёплым и неровным, смешиваясь с запахом пота, крови и чего-то ещё — чего-то такого, что заставляло его кожу гореть даже сейчас, когда ярость уже отступила, оставив после себя только пустоту и странное, почти болезненное ощущение близости.       — О чём ты думала? — его голос прозвучал хрипло, словно он всё ещё не мог до конца поверить, что она здесь, что она не убежала, не сломалась, не разорвала его в клочья за всё, что он сделал.       Дайан прикрыла глаза, её ресницы отбрасывали тени на щёки, и он заметил, как одна из них дрожит — от усталости или от чего-то ещё, он не знал.       Он посмотрел на неё. На лицо, знакомое до боли — до дрожи в мышцах, до судорог в груди. Пряди её светлых волос сползли на щёки, и в этом свете — тусклом, вечернем, неестественном — она казалась уставшей, но какой-то нереальной, как будто её вот-вот выдует сквозняком, и он останется один. Опять.       — Думать о нас, — повторил он, почти шепотом, не осуждая, но и не веря до конца. — А что тут думать? Мы же оба… — он замолчал, сцепил зубы, и чуть сильнее прижал её к себе. — Мы же оба давно в пизде. По уши.       Дайан тихо усмехнулась просто потому, что он сказал правду, и в этой правде было больше близости, чем в их объятиях за последние недели. Нам Гю всё ещё держал её за талию, проводил пальцами вдоль позвоночника — медленно, будто пытался нащупать по коже ответы на вопросы, которые боялся произносить вслух.       Он прижался губами к её плечу чуть выше лопатки, от чего она вздрогнула, но не отстранилась. И он продолжил — медленно, осторожно, касаясь губами её шеи, ключицы, не как любовник, а как человек, который молит о прощении не словами, а прикосновениями. Потому что слов было слишком много. Все они были сказаны, перекрикнуты, брошены в лицо, выблеваны в истерике и бессилии. Слова стали мусором. А вот прикосновения — оставались правдой.       — Ты не обязана думать о нас, — пробормотал он в её кожу. — Ты вообще мне ничего не должна. Даже это — даже то, что ты просто рядом сейчас… я не заслужил. Ни хуя.       Она положила ладонь на его руку, всё ещё обвивающую её талию, и не убрала. Просто держала.       — Я думала о том, как ты смотришь на меня, когда уверен, что я не вижу, — она приподняла веки, и в её взгляде было что-то такое, от чего его сердце сжалось. — Как будто я последний глоток воды в пустыне.       Нам Гю усмехнулся, почти рассмеялся, но вышло не весело, а как горький кашель. Он уткнулся носом ей в шею и крепче прижал к себе. В его груди нарастала паника, медленная, вязкая: вдруг она говорит это, чтобы попрощаться? Вдруг вот так — всё, что есть у них, — и закончится одной такой правдивой, правильной фразой?       — Ты бредишь, — он попытался отстраниться, но её рука удерживала его запястье, удерживая с силой, которой он не ожидал.       Он опустился на колени перед ней, положил ладони ей на бёдра, смотрел снизу вверх, как будто молился. Дайан чуть подалась вперёд, их лбы почти соприкасались. Он скользнул руками вверх, к её талии, прижимался, вжимался в неё всем телом, будто хотел раствориться, исчезнуть в ней, стать одной плотью — лишь бы больше не чувствовать себя таким отчаянно отдельным.       — Нет, — она приподнялась на локте, её волосы упали на его грудь, как тёмный водопад. — Я думала о том, что мы оба — куски дерьма. Что мы калечим друг друга, потому что не знаем, как ещё это выразить. Что ты сжимаешь меня так, будто я могу исчезнуть, а я позволяю тебе это, потому что… потому что мне нравится чувствовать, что я кому-то нужна. Даже так.       Он сжал зубы. Голос в голове орал, что она врёт, что она просто играет, что завтра она снова уйдёт, оставив его одного в этой проклятой квартире, среди разбитых вещей и его же собственного безумия.       — Заткнись, — прошипел он, но в его голосе не было злости, только что-то сломанное, почти отчаянное.       — Нет, — она наклонилась ближе, её губы почти касались его.       Она посмотрела на него, долго. В её взгляде было что-то такое, от чего внутри у него всё оплавилось — не боль, не жалость, а почти… святость, что ли. Он бы сам себе за это дал по лицу. Какой он к чёрту святой. Но она смотрела, и в этом взгляде он не видел презрения. Не видел страха. Только понимание. Глубокое, пугающее, и одновременно спасающее.       — Ты знаешь, — сказала она наконец, и её голос был тише, чем дождь по стеклу, — я всё это время искала способ уйти. Не от тебя — от того, что между нами. Потому что это пиздец, Нам Гю. Это зависимость, угроза, это тянет нас вниз, но каждый раз, когда я почти ухожу, — она замолчала, сжала его руку. — Я вспоминаю, как ты спишь, уткнувшись мне в грудь. Как ты гладишь меня по спине, думая, что я не чувствую. Как ты всегда тянешься ко мне, даже во сне. И я не могу. Потому что я тоже собака, о которой ты однажды сказал мне — та, что возвращается к жестокому хозяину.       Он поцеловал её ладонь и не нашёл, что сказать, но она рассмеялась — искренне, весело, звонко — так, как никогда рядом с ним.       — Прозвучит странно, но мне кажется, что тебе тоже надо покурить сейчас, — продолжала смеяться Дайан. — Я не могу говорить с тобой, пока у тебя такое лицо серьёзное.       Нам Гю не требовалось повторять дважды — он был готов ухватиться за любую возможность всыпать в себя очередную дозу чего-то отравляющего. Старая героиновая ломка, подавленная и злая, проснулась и заставила мозг включиться. Он выпрямился, будто его ударило током. И уже через секунду сорвался с места — с какой-то рвущейся наружу энергией, с голодной, почти животной жадностью, которую он не осознавал до тех пор, пока не услышал от неё эти слова. Слова, сказанные в полушутку, но для него — как разрешение. Как отпущение грехов, как чёртова индульгенция, которую дают только тем, кто уже давно не надеется на спасение.       Нам Гю взлетел с пола, как будто не коленями стоял, а с пружиной внутри. Дайан вздрогнула, и он это заметил краем глаза, и сразу же ощутил укол — как ржавую иглу под рёбра: «опять напугал, опять дёрнулся, как нарванный, она же не знает, чего от тебя ждать, ты чудовище, блять, а не человек», — снова раздался внутри голос, но он гнал его прочь, потому что сейчас была цель, и эта цель была зелёная, крошечная, жадно пульсирующая в ящике острова, как что-то живое.       Он почти влетел в кухню, скользя босыми ступнями по холодному полу, его ладони уже нащупали нужный ящик, тот чуть заедал, как всегда, но он дёрнул его с такой силой, что тот выдвинулся до упора, и внутренняя деревянная стенка ударила по пальцам. Он выругался, сквозь зубы, привычно, почти ласково:       — Сука, давай, давай, родная, только не проеби этот момент.       На дне, между каким-то мусором, засохшими окурками и листом чеканной бумаги, он нашёл пластиковый колпачок от баночки с припрятанной травой. Остатки. Но они были. И он уже вцепился в них пальцами, трясущимися, будто давно не ел и вот наконец нашёл кусок хлеба. Он вытащил, пересыпал немного на ладонь, поднёс к носу — вдохнул. Горький, пыльный запах ударил в голову моментально, и он зажмурился, как будто запах сам по себе был уже началом ритуала.       Его другая рука уже шарила по ящику в поисках бумаги. Нашёл обрезок, кое-как свёрнутый в рулон, и зачем-то, машинально, разгладил его пальцами, большим и указательным, почти ласково. Он всегда так делал — с бумагой, с сигаретой, с собственной кожей. Кожа — особенно. Он часто тёр себе руки, как будто пытался стереть с них что-то — не видно, но въевшееся, как старый, липкий след. Иногда до боли. Иногда — до крови. Сегодня — до лёгкой дрожи. Он провёл пальцами по запястью, чуть сжал — знал, где именно под кожей бьётся вена, знал её извивы, как будто это не просто сосуд, а часть дорожной карты его жизни.       Он быстро, но ловко свертел косяк — пальцы помнили, как это делается, будто бы всё тело хранило память, как танец, как ритуал, как старая любовь. Слюна на край, закрутить, поджечь — он на секунду завис над зажигалкой, взгляд метнулся в сторону комнаты, туда, где осталась Дайан. Она не пошла за ним. Не мешала. Просто дала ему это разрешение — курить, ускользнуть, немного провалиться.       Он вдохнул. Глубоко. Слишком глубоко — в первый раз всегда чуть не захлёбывался. Лёгкие скрутило, внутри что-то обожгло, но потом — облегчение, то самое скольжение по позвоночнику, будто он только что вылез из грязной ванны и его окатили холодной водой, от которой по телу побежали мурашки. Он выдохнул в потолок. Потолок чуть качнулся.       Сначала было тепло. Потом немного головокружения. Потом — та самая волна, мягкая, вязкая, обволакивающая, будто кто-то большим, тяжёлым, но добрым пледом накрыл его изнутри. Он прикрыл глаза и сел прямо на пол у холодильника, поджав под себя ноги, уронив голову на колени, как ребёнок, которому дали, наконец, передышку.       Он зашёл обратно в комнату — медленно, почти грациозно, в каждой его мышце чувствовалась эта медленная волна освобождения, как будто он стал тяжелее и легче одновременно. Косяк в руке горел ровно, он провёл пальцем по ободку — обжёгся, но не убрал руку сразу. Он вообще любил касания — любые, даже такие. Даже когда трещало, даже когда больно. Особенно когда больно.       Нам Гю опустился на пол, у её ног. Он курил и смотрел на неё снизу вверх — затуманенными глазами, с лёгкой ухмылкой, в которой не было больше защитной злости, не было страха, только мягкость, как от тёплой воды. Он положил голову на её колени, просто так, без слов, и закрыл глаза, а в пальцах всё ещё тлела сигарета, и дым поднимался вверх, вьющийся, почти ласковый.       — Спасибо, — выдохнул он. — Что разрешила.       Дайан наклонилась вперёд, её пальцы медленно заплелись в его волосы, она гладила его так, как любимого питомца, который наконец перестал дрожать. Он чуть приоткрыл глаза, посмотрел на её лицо, теперь совсем близкое, и в этом взгляде было что-то почти детское — уязвимость, благодарность, и тень боли, которую не выкурить до конца.       — Ты как будто сейчас стал собой, — тихо сказала она. — Без всех этих навязчивых идей в голове.       Он не ответил. Он не мог. Он просто прижался щекой к её бедру, обнял её за талию одной рукой, второй стряхнул пепел в пустую чашку на полу. А потом снова вдохнул. Долго. Медленно. Глубоко.       И на несколько минут всё действительно стало легче.       Раздался звонок на его телефоне и Нам Гю лениво потянулся, чтобы посмотреть, кто звонит ему в такой неудобный момент. Чон.       — Нам Гю, клуб «Пентагон», — шутливо ответил на звонок мужчина.       — Ты нужен тут, щенок, — Чон, как всегда, был не в духе, но Нам Гю не хотел портить себе настроение. — Сейчас же загружайся в машину и приезжай сюда.       — Ну я не то, чтобы очень хочу, — снова затяжка. — Только если ты заинтересуешь меня своим предложением…       Чон не дал ему договорить и сказал только то, от чего снова хотелось провалиться:       — Полиция нашла Со Ён, Нам Гю.       На той стороне послышались гудки. Вот блять.