savior

      Голова Нам Гю гудела от потока мыслей: что именно нашла полиция? Где люди Чона спрятали Со Ён? Придётся ли отвечать за то, что он не позвал на помощь в ту ночь?       Он ехал так быстро, как позволял поток машин, пролетая через светофоры, вжимая руки в руль так, будто мог через него передать себе хоть каплю контроля, которого уже не оставалось ни в теле, ни в голове. Кожа на ладонях была влажной, руль скользил под пальцами, но Нам Гю не ослаблял хватку — наоборот, сжимал сильнее, как будто это могло удержать от развала всё, что держалось сейчас на честном слове, тонкой лжи и страхе. На светофоре он не тормозил — только ускорялся, ловя момент, когда жёлтый ещё не стал красным. Город проносился мимо — окна, фары, прохожие, — как бессмысленный калейдоскоп, от которого у него начинало мутить, но он не сбавлял хода.       Что именно они нашли?       Они нашли тело? Или её одежду? Или, может, телефон?       Он чувствовал, как начинает чесаться шея — старая привычка: когда нервы на пределе, он теребил кожу до красноты, царапал ногтями, пока не оставались следы. Сейчас он сжал зубы, убрал одну руку с руля, провёл пальцами по горлу, по ключице, будто хотел убедиться, что он вообще здесь, что не провалился куда-то. Кожа под пальцами казалась горячей, как будто внутри начинался пожар.       Нам Гю ехал по шоссе, обгоняя всё, что только можно, не включая поворотники, с наушником в ухе — телефон был подключён к беспроводной гарнитуре, на экране горело непрочитанное сообщение от кого-то, но он боялся открыть его. Проклятая трусость, вот она. И при этом — идиотская, самоубийственная решимость ехать в самое пекло, к тем, кто, возможно, уже роет ему яму.       Дайан писала:

«Куда ты пропал?»

«Ты нормально доехал?»

«Просто скажи, что с тобой всё в порядке.»

      Он не отвечал. Не потому что не хотел — потому что не знал, что писать, если сам не знал — в порядке он или нет. Возможно, уже нет. Возможно, с той самой ночи он всё ещё идёт по инерции, как мертвец, которого просто никто не закопал.       Он откинулся спиной к сиденью, на мгновение ослабил хватку и провёл ладонью по своему лицу — от подбородка до лба, через глаза, сильно, с нажимом. Он чувствовал себя грязным, но не снаружи — внутри. Как будто внутри него всё было обмазано грязью, и он пытался стереть это с кожи. Он часто касался себя — не в нарциссическом смысле, а чтобы понять, что он ещё человек, а не тень. Чтобы уловить хоть какое-то доказательство, что он живой, осязаемый, что-то весит в этом мире, а не просачивается сквозь воздух, как призрак.       Салон машины наполнился его дыханием — тяжёлым, хриплым. Он чувствовал, как начинает чесаться грудная клетка — снова рефлекс. Как будто под кожей что-то зашевелилось. Он нащупал цепочку на шее — подарок Со Ён на годовщину клуба. Серебро было холодным, почти жалящим, и он зажал кулон в кулаке, крепко, до боли, как будто хотел выжать из него ответы.       На перекрёстке кто-то посигналил — он не сразу понял, что встал на встречке. Выругался, круто повернул руль, выровнял, и машина чуть не вылетела на обочину. Сердце ухнуло в пятки. Он облизнул пересохшие губы, сосредоточился на дороге.       Со Ён была одной из первых, кого они с Чоном наняли в «Пентагон». Нам Гю смутно помнил, как они познакомились: он пришёл на вечеринку в сейчас уже несуществующий клуб, чтобы толкнуть кому-то из подростков таблетки или траву. Тогда у него была только идея об открытии своего клуба, которую он тщательно вынашивал и бережно откладывал деньги на реализацию — по сути, его накопления заключались в том, что заработанные деньги он отдавал своему закадычному другу Пак Чону, который умел относиться к финансовым вопросам более ответственно, чем совсем ещё зеленый барыга, сбежавший из дома от холодной матери.       Тогда у неё были розовые волосы — Со Ён любила выделяться, как он узнал позднее, — и Нам Гю заметил её в толпе, посчитав лёгким объектом для продажи таблеток. Девчонка стояла в углу тесного помещения, курила длинную, тонкую сигарету, с рассеянным, даже отстранённым выражением лица, словно всё происходящее вокруг неё — громкая музыка, рваный свет, потные тела, запах алкоголя, дешёвого табака и страха — не имело к ней ни малейшего отношения. Она стояла прямо, чуть выставив одну ногу вперёд, как будто позировала кому-то невидимому, и держала себя так, словно это был не клуб, а сцена. Ни одного движения лишнего — только взгляд, скользящий по людям, как по страницам книги, которую она уже читала. Розовые волосы были спутаны, как у того, кто всю ночь проспал в чьей-то машине, но выглядело это не неряшливо, а вызывающе. Намеренно. Даже сексуально.       Нам Гю, тогда ещё с лицом мальчишки, натянутой улыбкой продавца и пакетом с «товаром» под курткой, обратил на неё внимание сразу — таких девушек он обычно считывал с одного взгляда: или девочка с папиными деньгами, которая хочет поиграть в грязь, или, наоборот, слишком рано научившаяся быть взрослой, у которой в глазах сто лет одиночества и ещё столько же боли. Он сразу подумал: «Клиентка». Он был уверен, что ей подойдёт «серое» — не слишком тяжёлое, но с хорошим отходняком, чтоб она потом сама к нему вернулась.       Он пробрался к ней через толпу, ладони касались чужих спин, плеч, кто-то что-то кричал ему в ухо — но он уже был нацелен. Он тогда часто трогал людей, как будто так легче было пробиться сквозь шум, через тела к сути. Тактильность не была просто привычкой — она была единственным способом зацепиться за реальность, чтобы не улететь в свой собственный туман.       Подойдя к ней, он, не теряя времени, сказал с полуулыбкой:       — Ты выглядишь так, будто тебе нужно что-то, чтобы сделать эту ночь менее тошнотворной.       Она повернулась к нему, медленно, как будто знала, что за ней кто-то идёт, и уже была готова. У неё были очень чёрные глаза — не буквально, зрачки были обычные, но взгляд был тяжёлый, вязкий, как нефть. Он почувствовал себя пойманным. Она не смутилась, не отвела глаза, не рассмеялась. Она просто спросила:       — Ты барыга?       Он кивнул, пожал плечами, как будто это ничего не значило. Тогда это действительно ничего не значило. Барыг было много, а он просто был одним из.       — Тогда не предлагай мне это дерьмо, — сказала она и затушила сигарету о стену, не сводя с него взгляда. — У тебя глаза такие, как у тех, кто ломает других.       Это был первый раз, когда кто-то говорил с ним так. Не в смысле «грубо» — он был к грубости привычен. А так, будто видит его насквозь. Он растерялся. Он, сука, реально не знал, что сказать, и это вывело его из себя. Он начал защищаться — привычным способом: словами, движением, прикосновением. Он шагнул ближе, хотел коснуться её руки, показать, что он, мол, нормальный, «свой», не опасный, не мудак, может даже приятный, если постараться. Но она отдёрнулась, быстро, почти незаметно, и всё же достаточно ясно.       — Ты не трогай меня. Я ещё не решила, хочу ли тебя бить или поцеловать.       И, блять, вот тогда он понял, что влип. Не потому что влюбился — нет, ещё не тогда. Просто потому что в ней было что-то… странное. Пронзительное. В ней было ощущение ножа, который держат в руке без перчатки. Холод. Опасность. Искренность. И всё это в одном теле, с розовыми волосами и голосом, как у человека, который знает, что его уже не удивит ничто.       Позже он узнал, что она тогда только вылезла из-под надзора опеки: что жила в приёмной семье, которая ставила ей ультиматумы: «или ты нормальная, или летишь в специнтернат», что она уже пыталась резать вены, и не потому что «драма», а потому что хотела тишины. Ей было семнадцать, ему — девятнадцать.       Они встречались недолго и отношениями это было сложно назвать, скорее секс без обязательств, когда было скучно, грустно или одиноко. Иногда всё вместе. Они не были парой. Не ходили вместе по улицам, не знакомили друг друга с друзьями, не покупали общую зубную щётку. Их не застукали бы в кафе за рукопожатиями глазами, потому что на людях они вели себя как соратники, почти чужие. Но в темноте она смотрела на него так, как будто знала о нём всё, чего он сам не знал. И это пугало его до жути.       Пару раз она исчезала на неделю, потом появлялась с новой татуировкой или синяком на руке, и он не спрашивал. Потому что знал: если спросит — придётся слушать, а он не был готов.       Она была его другом, молчаливым слушателем его проблем, партнёром по зависимости. Вместе они вынюхали столько, что факт того, что их носы ещё были способны дышать, был удивительным. За несколько дней до того, как в жизни Нам Гю появилась Дайан, он сидел за баром и болтал с Со Ён. В ту ночь она была странной — тихой, как всегда, но не сосредоточенной. Смотрела на него не как на человека, которого хочется коснуться, а как на человека, которого надо запомнить. Внимательно. Медленно. Она сказала:       — Нам Гю, ты когда-нибудь думал, что мы уже умерли, просто ещё не поняли этого?       Он ответил как всегда — усмешкой, отговоркой, дежурной шуткой.       — Я думаю, я никогда и не рождался нормально. Просто вырос из какого-то дерьма.       Она улыбнулась и ничего не сказала в ответ.       Перед глазами снова предстала сцена её смерти — жуткий взгляд, пена изо рта, последний хрип, испугавший его и преследовавший в кошмарах.       «Ты следующий, Нам Гю.»       Он вышел из машины, хлопнув дверью, и встал перед входом в «Пентагон», глядя на тёмные окна, в которых ещё не отражался свет неона, будто клуб вымер за ночь и оставил только пустую оболочку. Всё было будто покрыто тонкой плёнкой нереальности: фасад здания, его собственные руки, в которые он уставился — с длинными пальцами, чуть дрожащими от остаточного действия травы и внезапного холода. Он потер ладони друг о друга, будто хотел нащупать тепло, вернуть себе хоть что-то ощутимое, настоящее, кроме навязчивой мысли: «Они нашли Со Ён. Ты виноват в её смерти.»

«Я в «Пентагоне», вернусь поздно, если хочешь, приезжай ближе к ночи сюда.»

      Нам Гю нажал на «отправить» и сообщение для Дайан улетело к адресату.       Сообщение Дайан уже было прочитано — появилось маленькое, ненавистное слово «прочитано», но ответа не было. Он понял, что напряжён так сильно, что даже мышцы спины словно сведены, и ему пришлось намеренно, резко выдохнуть, чтобы заставить себя расслабиться. Он провёл ладонями по лицу, надавил на виски — сильно, с остервенением, как будто собирался выдавить оттуда шум.       Он хотел, чтобы она не приезжала, но если она не приедет — ему будет хуже. Потому что именно её прикосновение, её запах, её голос, пусть даже усталый, раздражённый, — были той последней опорой, которой он цеплялся за настоящее. В ней, как бы это ни было уродливо и жалко, была последняя иллюзия, что он ещё живой. Не человек, а нечто похожее на мужчину, который, может, ещё может любить.       Он провёл рукой по затылку нервным жестом, почти агрессивно, как будто хотел вырвать сам себя из оцепенения, почувствовать, что всё это не сон, не бэд-трип, не флешбек из прошлого. Тактильность всегда спасала его. Всё, что можно было потрогать — спасало. Пульс на шее, натянутую кожу на руках, тяжесть телефона в кармане, шероховатость ключей от клуба в другой ладони. Только не думать. Не уходить в голову.       Нам Гю открыл дверь и зашёл внутрь. Полумрак. Пахло деревом, остатками алкоголя, пылью, звуком, которого ещё не было, но который уже ждал, чтобы включиться. Клуб пах, как тело после ночи с ним — устало, разгорячённо, искренне, чуть грязно. Он снова вдохнул глубже, чтобы почувствовать. Чтобы зацепиться за мгновение.       Проходя мимо диджейского пульта, он привычно провёл ладонью по пульту, как по спине старого друга, и его пальцы запомнили каждую вмятину, каждую крошечную неровность на поверхности. Всё это было его — созданное, построенное, выстраданное. И всё же казалось не своим. Как будто клуб был неким телом, а он — всего лишь паразитом, живущим внутри, и не имеющим права требовать у него тепла.       Он включил подсветку на нижних лампах, не спеша. Свет потёк по полу, по углам, по стойке, как вода. Всё в этом месте дышало его руками, его нервами, его потом. Он подошёл к барной стойке и сел. Не за стойку — на неё, прямо как раньше, когда они закрывали клуб и он оставался один. Сидел, свесив ноги и пальцами теребил край футболки — этот нервный, навязчивый жест, которым он пытался остановить тревогу.

***

      — Ты издеваешься? — голос Чона звенел на грани, не гневный, а сорванный, как будто рвущийся изнутри. — Если я говорю, что нужно срочно приехать — ты просто берёшь свою сраную задницу и садишься в тачку. Ты не спрашиваешь, не пиздишь, не выёбываешься и приезжаешь.       Нам Гю вошёл тихо, без стука — не потому что хотел подслушать, а потому что просто не было сил что-то сказать. Дверь мягко закрылась за его спиной. Он выглядел так, будто не спал всю ночь — кожа под глазами потемнела, губы обветрились, в пальцах дрожала остаточная ломка не от наркотиков, а от того, что звонок Чона заставил его вспомнить — от того, как она умирала у него на руках, как кожа Со Ён холодела под его ладонью.       Он прошёл мимо Чона, как в тумане, и только краем глаза заметил, как тот с силой отбросил телефон на стол, будто тот обжёг ему руку.       — Привет, Нам Гю, — Чон потёр глаза пальцами, потом провёл рукой по волосам, будто пытался выдрать из головы лишние мысли. — Как ты понял, у нас проблемы.       Нам Гю не ответил. Он опустился на диван, медленно, как будто тело слушалось неохотно, и всё в нём сопротивлялось тому, чтобы снова оказаться в этой реальности. Он взял с тумбы сигареты, достал одну и долго щёлкал зажигалкой — огонь срывался, дрожал, как будто чувствовал его внутреннюю неустойчивость.       — Полиция нашла тело, — выдохнул Чон, уставившись в пол. — В лесу. Там, где, блядь, должны были закопать её. Всё — теперь это не просто передоз, это дело. Это… Теперь это официально.       Тишина в комнате растянулась, как после взрыва. Сигарета обугливалась в пальцах Нам Гю. Он не сразу понял, что она уже горит. Затянулся, не чувствуя вкуса.       — Они обещали, — проговорил Чон самому себе. — Сука, они обещали, что всё сделают чисто, без шума, без следов. Это просто девочка, просто…       Он замолчал, когда взгляд Нам Гю поднялся на него.       — Просто девочка? — переспросил Нам Гю, слова были хриплыми, как будто он глотал битое стекло. — Она умерла у меня на руках. Захлебнулась. Я даже не понял сразу, что она не дышит. Она смотрела на меня, блять, понимаешь? Смотрела. До последнего. Пока зрачки не перестали фокусироваться.       Он встал, словно разжимая себя по частям. Подошёл к стене и прижался лбом к холодному стеклу окна, почти вплотную. Его ладони легли на стекло, будто он пытался выдавить из себя всё, что осталось.       — Ты знаешь, как это? — голос стал глухим, уходящим в себя. — Чувствовать, как она начинает холодеть. Не за секунду, а медленно, по сантиметру. Как будто ты держишь не тело, а мокрый песок, который утекает из рук. Ты когда-нибудь видел, как в глазах утихает жизнь? Они, блять, гаснут.       Чон молчал, считая, что не вправе ничего говорить.       — Я хотел её спасти, — произнёс Нам Гю ещё тише. — Хоть как-то. Хоть просто трясти её, кричать на неё, обнять так сильно, чтобы она очнулась, чтобы выдохнула мне в грудь, чтобы хотя бы посмотрела на меня. Но она выбрала не остаться. Или я опоздал. Не знаю.       Он медленно обернулся.       — Почему её не спрятали? — теперь голос был ровным.       Чон поднял голову.       — Потому что они долбоёбы, Нам Гю. Кто-то слил координаты. А теперь, как ты понимаешь, что всё это говно выльется на нас. И кто первый попадает под каток? Я. Потом ты. Потом все.       Нам Гю подошёл ближе. Он остановился рядом, и, не задумываясь, положил ладонь Чону на плечо. Крепко, тяжело, как камень. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно — и это был не жест утешения, а что-то другое, более глубокое: физическая необходимость хоть к чему-то прижаться, за что-то зацепиться, не утонуть.       — Я попытаюсь вырулить, — Чон покачал головой. — Но ты должен понимать, что твоё присутствие здесь необходимо. Я не смогу ничего сделать без твоей помощи, ты знал её лучше, притащил сюда работать, даже общался, — он замолчал, размышляя. — Нужно будет забрать вещи из её квартиры, всё, что связывало её с нами, справишься?       Нам Гю стоял молча, всё ещё удерживая пальцы на плече друга. Он глубоко втянул воздух, чувствуя, насколько кабинет Чона отличался от его собственного: деревянные панели вместо чёрного бетона, элегантная мебель, заполнявшая пространство, вместо одного-единственного кожаного дивана в центре, даже вид как будто отличался.       Чон был на пять лет старше его самого. Их знакомство было простым и тёплым для хранения в памяти. В школе к Нам Гю относились не лучше, чем дома — смеялись, били, воровали его еду, прятали книги, иными словами делали всё то, чем занимаются простые злые дети. Маленький пятиклассник прятался от очередной порции насмешек на заднем дворе школы — сегодня он набрался смелости, чтобы признаться в чувствах девочке, имя которой сейчас уже даже не вспомнит, а она рассмеялась, рассказав одноклассникам о том, что произошло. Старшеклассник заметил, как мальчик трясётся в кустах и подошёл, чтобы успокоить его, а в итоге протянул руку помощи. Это был первый раз, когда Чон вытянул его из дерьма.       Они рука об руку прошли многое — от впервые разбитого сердца Чона до первой дозы героина, которую вколол в себя Нам Гю. Друг пытался помочь своему младшему товарищу, но тот был слишком невыносимым, а Пак не хотел потерять его доверие и воспитывать его. Они открыли «Пентагон», когда Нам Гю исполнился двадцать один год — он был живым, ярким и харизматичным, и уже окончивший университет по финансовой специальности Чон решил взять на себя роль казначея, более тихую и спокойную, потому что знал — щенок ещё себя покажет и ему нужна будет помощь.       Сейчас перед Нам Гю сидел тридцатилетний мужчина, красивый и уверенный, но смертельно уставший. Теперь они оба были в дерьме и никто не придёт на помощь, чтобы разобраться.       — Я, — начал было Нам Гю. — Я не знаю как объяснить это Дайан.       — Нам Гю, — Чон вздохнул и повернулся к нему лицом. — Твоя северная королева может пожить в неведении о том, что её кавалер, блять, замешан в сокрытии ряда преступлений. Серьёзно, брат, соберись, — он по-отечески хлопнул Нам Гю по предплечью. — Мне нужно уехать, чтобы разобраться с тем, кто был ответственным за похороны и забрать из её квартиры вещи. Ты остаёшься здесь и не уходишь, ты понял меня? — Нам Гю кивнул. — Никуда. Не. Уходишь. Если придёт полиция — звонишь мне и мы решаем как действовать дальше. Сообща. Ты не виноват в этом всём, но на нас могут повесить хуеву тучу обвинений в распространении наркотиков, включая те, которые убили девочку.       Чон ушёл быстро, не дожидаясь, пока Нам Гю передумает. Дверь хлопнула глухо, и на какой-то момент пространство офиса будто схлопнулось — сразу стало меньше воздуха, меньше цвета, меньше смысла. Нам Гю остался один, стоя посреди комнаты, облитый пыльным светом из окна, с сигаретой в пальцах, которая давно догорела.

***

      Музыка била сквозь стены, будто клуб дышал, вдыхая всё, что в нём происходит. Свет нарезал клуб на вспышки — тут губы, там бедра, здесь глаза. «Пентагон» жил, гудел, как зверь, у которого нет ни памяти, ни совести.       Нам Гю стоял за барной стойкой, прислонившись локтем к мраморной поверхности, с бокалом чего-то тёмного, крепкого. Он улыбался — уголками губ, глазами, телом, как он умел. Его касались — плечи, руки, волосы мелькали у лица. Кто-то шептал ему в ухо, кто-то целовал в щёку, кто-то громко смеялся рядом. Всё было как надо.       Кроме того, что он не чувствовал вообще ничего.       Кожа была ледяной, даже под светом ламп. Он периодически гладил себя по бедру, по предплечью, по шее, как будто проверял: жив ли. Дрожащие пальцы проверяли телефон каждую секунду на случай, если напишет Чон, но от него новостей не было.       Он уже знал, что она пришла, ещё до того, как увидел её.       Сначала — аромат. Холодный, сухой, немного миндальный, как грозовая туча перед ударом. Потом — тень, и только потом — она сама. Дайан. Строгая, идеально вырезанная в платье, которое он купил ей. Она двигалась, как будто вокруг не было никого. И когда их взгляды встретились — мир на секунду затих.       Он не сделал ни одного резкого движения, но уже через миг оказался рядом. Обнял её за талию, впустил в пространство, где был только он.       — Ты снова в чёрном, — прошептал он, чуть касаясь губами её уха, а пальцы его мягко скользнули под ткань платья, цепляясь за кожу на спине. — Как будто знала, что мне будет не хватать воздуха.       Она хмыкнула, положила руку ему на грудь, отстраняясь, но не до конца.       — Просто хотела, чтобы ты снова задыхался.       Они смотрели друг на друга с легкой усмешкой — почти беззащитной.       — Всё нормально? — спросила она, уже зная ответ.       — Всё охуенно, — ответил он, не моргнув, и в этот раз — не врал. Не потому что действительно было хорошо, а потому что она была здесь. И этого, как ни странно, сейчас хватало.       Он взял её за руку, вплёл пальцы в её пальцы, и они пошли вглубь клуба, как в своё личное царство.       Они танцевали. Нам Гю держал её за талию, прижимал к себе, будто она была его центром тяжести. Она выгибалась, смеялась в его шею, целовала его в щёку, потом отталкивала и крутилась на каблуках, возвращаясь снова. Их тела разговаривали друг с другом лучше любых слов. И он в эти моменты почти верил, что ничего не произошло. Что тело Со Ён не холодело у него на руках. Что Чон сейчас не в той самой квартире, собирая остатки чужой жизни в пластиковые пакеты.       — Я скучала, — сказала она однажды в перерыве, когда сидела у него на коленях в полутёмной нише, окружённая шторами и запахом алкоголя.       — Я тоже, — честно ответил он. Его пальцы гладили её по плечам, по ключице, по бедру, как будто он пытался впитать её в кожу. Он нуждался в этом. В тепле, в дыхании, в её голосе рядом.       Она остановилась и слегка наклонила голову, смотря прямо в его глаза. Её рука была на его щеке, нежно касаясь скул, поглаживая кожу большим пальцем. Он чувствовал себя крошечным котёнком в её руках.       — Знаешь, Нам Гю, — голос её стал серьёзным и это заставило его замереть в панике. — Я, — она никак не могла продолжить, но всё-таки взяла себя в руки, сказав то, что он не ожидал, на что не смел даже надеяться: — Я люблю тебя, Нам Гю.       Сердце упало в пятки. Нужно бежать.