savior

      Он смотрел на неё — на Дайан, настоящую, тёплую, живую, стоящую перед ним с самыми простыми и самыми разрушительными словами, какие только можно было услышать.       «Я люблю тебя, Нам Гю.»       Это не было признание из тех, что ранят. Это было как нож, медленно входящий под кожу, слишком ровно, слишком точно — туда, где у него уже ничего не осталось.       Он не сказал ничего в ответ. Не потому что не чувствовал — потому что не знал, как чувствовать рядом с этим. Слишком хрупкое, слишком светлое. Как будто она вытащила из него что-то, о чём он забыл, что внутри ещё могло быть.       Люди вокруг — силуэты, вспышки света, запах алкоголя, мокрая кожа, смех, визг, телефонные вспышки — всё это исчезло. Всё потеряло форму. Пространство сузилось до неё. До её глаз. До слов, которые теперь застряли у него между рёбер.       — Скажи хоть что-нибудь, — её голос дрогнул, но она не убирала руку с его груди, не отводила взгляда.       Дайан была как мираж — он не мог дотронуться до неё руками, только смотреть, пока тащит свое тело из пустыни, мучаясь от жажды. Он поднял ладонь, сжал её пальцы. Медленно. Почти с болью. Прижал её руку к своей щеке, а потом — ко рту.       — Я… — начал он, но язык запутался, как будто каждый звук был слишком острым. Он замолчал. И потом снова, глухо: — Мне просто нужно было это услышать.       Он наклонился ближе, коснулся её лба своим и закрыл глаза.       Он чувствовал её дыхание. Чувствовал, как оно дрожит, как она пытается не заплакать. И потому прижал её к себе сильнее — не так, как куклу, не так, как партнёршу по танцу. А так, как прижимают то, без чего боятся не проснуться утром. Её запах, её сердце под рукой, её кости под кожей — всё это делало его реальным. Цепляло обратно за землю.       Он вдыхал её медленно, почти мучительно, будто пропускал кропотливо отфильтрованный глоток воздуха в обожжённые лёгкие, а в это время пальцы, не находя покоя, продолжали своё безмолвное исследование: большим он чертил вдоль её запястья едва заметные круги, чувствуя, как под тонкой кожей выбивается быстрый, испуганный пульс, остальные пальцы скользили выше, цеплялись за локтевую ямку, ловили прохладный атлас платья и невольно гладили самих себя через бархатный текстиль — нужно было подтвердить, что всё здесь, что всё настоящее, не рвётся по швам, не растворяется, как дым.       Музыка вокруг грохотала, но через этот рукотворный кокон из тел, ладоней и дыхания до него долетали только некоторые звуки, каждое «бум» перекатывалось у него в груди, цеплялось за рёбра и отдавалось зудом в ладонях. Он прижался щекой к её виску, коротко выдохнув — горячо, почти как пар, — а потом, всё‑таки справившись с онемением, шепнул, смяв её блестящий локон:       — Если бы ты знала, как это иногда — держаться за одно-единственное слово.       Он почувствовал, как она дрогнула — совсем чуть‑чуть, не от холода, наверное от того, как тихо и серьёзно он это сказал. Дайан провела кончиками пальцев по затылку, туда, где под длинными прядями прятались тонкие, едва подсохшие царапины, которые он оставил, когда не мог уснуть. Он вздрогнул — приятный, тревожный рефлекс, будто по позвоночнику стекла короткая искра, и прижал её сильнее, распахивая плечи, словно укрывал собой от всего.       — Давай отойдём куда-нибудь, — она наклонилась к его лицу так близко, что перехватило дыхание.       Нам Гю кивнул и провёл ладонью вниз, к её талии, обхватил — ладонь полностью лёгкая, но пальцы врезались в ткань, как якоря; ему нужен был этот контакт, иначе руки опустошали его самого. Медленно вывел её за кулисы: сквозь полутёмный коридор, где пахло горячей проводкой и облезлой кожей динамиков, мимо шкафов с техниками, где мерцали оранжевые лампочки питания, в крохотную грим‑комнату, забытую диджеями. Тут оставалось эхо музыки, лишь гул в бетонных стенах, не больше.       Он прикрыл за собой дверь ногой, не выпуская её пальцев, и наконец позволил себе вдохнуть полной грудью: воздух был тяжёл, пах засохшей пылью, однако без чужих запахов, без слепящего света, значит — безопасно.       Голос в ушах уже шептал: «Она врёт тебе, она просто выпила твои таблетки.»       В крови похолодело — таблетки. Накуренным, ему казалась вполне адекватной идея добавить колёса к таблеткам Дайан, но сейчас его будто облило ледяной водой.       Он уйдёт. Сегодня же. Исчезнет из её жизни, будто его никогда не было. Он не заслужил этого, не заслужил этого, не заслужил её запаха на своей коже, не заслужил, чтобы её рука лежала у него на сердце и не отдёргивалась, когда оно билось как бешеное, как у зверя, загнанного в угол, которому вдруг открыли клетку, но он не знает — это ловушка или шанс. Не заслужил её дыхания у себя на шее, этого горячего, сбивчивого, чуть солёного — как у человека, который пытался сдержаться и не смог. Он не заслужил, чтобы кто-то вообще хотел остаться с телом, утыканным отголосками бессонных ночей, с кожей, в которую впитались больничные койки, дешёвые отели и чужие матрасы, с пальцами, которые он сам себе не доверял.       Он отпустил её руку. Осторожно. Но в следующий миг резко отступил на шаг, будто его отбросило. Резко прошёлся по комнате к столу, к тёмному зеркалу, к полке, где когда-то, наверное, стояли чай и влажные салфетки. Сейчас там была только пыль, и старая зубная щётка, кем-то забытая. Он вцепился руками в край стола и наклонился, опустив голову, будто его шатало. Грудная клетка двигалась тяжело, дыхание, как у пловца, который вынырнул слишком резко.       — Блять, — выдохнул он глухо, почти беззвучно, но с такой яростью, что сам испугался этого слова.       Дайан не сделала ни шага — стояла сзади, не вмешиваясь. Не тянулась, не уговаривала. Она знала, что так будет. Или догадывалась. И это ещё больнее — что она знала и всё равно осталась.       — Ты думаешь, что это просто, — прошептал он, обращаясь, сам не зная к кому — к ней, к себе, к отражению в треснувшем зеркале, где его лицо вдруг показалось чужим, разбитым на углы, — что можно вот так… сказать мне это. Говорить такие вещи. И чтобы я просто… принял. Принял и был нормальным. Ходил, блять, рядом, держал тебя за руку, делал тебе чай и трахал, как будто я умею это делать не через страх, а потому что люблю.       Он судорожно провёл рукой по волосам, потом по затылку — нащупал ногтями ту самую царапину, и сжал зубы. Иногда нужно было ощутить собственную кровь под ногтями, чтобы поверить в реальность. И вот теперь — она. Тоже реальность. Но тёплая, светлая. Слишком настоящая.       Он обернулся. Глаза — покрасневшие, щёки влажные от пота, губы покусаны, как у того, кто снова держится за горло изнутри, лишь бы не сорваться. Лицо Со Ён стояло перед глазами — холодное и мёртвое, с потухшим взглядом, прямо как у него самого.       — Я поломан, Дайан. Не как метафора, а буквально. У меня мозг, блять, показывает мне лица, которых нет. Он… — он ткнул пальцем в висок, — иногда говорит голосами, которые я ненавижу. И ты мне говоришь «я люблю тебя», будто я должен спокойно воспринимать это.       Он двинулся к ней, уже не как к утешению, а как к катастрофе. Быстро, почти рывком. Остановился вплотную. Его ладони легли ей на плечи, мягко, но с дрожью, будто он не может контролировать усилие. Он уткнулся лбом в её шею, провёл носом по линии ключицы, дышал резко, с короткими паузами — будто учился снова как быть вблизи другого человека. Пальцы сами собой скользнули вверх, на её затылок, туда, где волосы были чуть влажные от жары клуба, от эмоций, от этого вечера, и сжал их, как якорь. Дышал ею и не мог насытиться, сжавшись внутри до состояния крика, которого не слышно, только кожа под пальцами начинает вибрировать от натянутых нервов.       — Я виноват перед тобой, — хрипло прошептал он в её кожу. — Я держу людей, потому что боюсь отпустить. Потому что знаю, что сам… себя не удержу.       Она положила руку ему на затылок — не поглаживала, просто держала. Как держат чашку с горячим чаем — двумя ладонями, аккуратно, чтобы не расплескать, чтобы не обжечься, но и не дать остыть.       Он отстранился только чтобы снова посмотреть ей в глаза. Вся кожа его лица была покрасневшей, под глазами — отёки от напряжения, уголки губ дрожали. Он провёл рукой по своей груди, сжал футболку, как будто пытался сорвать её с себя, потом опустил ладонь на живот.       — Не уходи… пожалуйста… ещё минуту… мне надо понять, что я есть. Что я тут. Что ты — правда. Что это — не сон. Чёрт, только не сон.       И с этими словами он нащупал её руку, переплёл их пальцы. Плотно. Так, чтобы если бы она и захотела уйти — пришлось бы вырваться.       А он не дал бы. Не сейчас.       Только не иллюзия. Только не ещё один грёбаный выстрел в голову изнутри. Он держал её, сжимал, будто мог вжать её под кожу, растворить в себе, сделать частью костного мозга, чтобы не терять. И вместе с тем — его начинало трясти.       Сначала почти незаметно: мелкая дрожь в коленях, вибрация в запястьях, тянущая боль в пояснице, словно тело напоминало, что оно давно на износе. Но потом это усилилось. Словно поднимается с нижнего этажа рвота — не желудочная, а эмоциональная, будто в нём кто-то вскрыл старую бетонную плиту, под которой копились яд, страх, грязь, вина, вина, вина.       Такая липкая, бесконечная, непрожёванная вина.       — Блять, — прошипел он сквозь зубы, уже не сдерживаясь. Сглотнул — горло сжалось, как будто внутри стоял кулак.       Он внезапно оторвался от Дайан.       — Не смотри на меня. Не надо. Пожалуйста, просто уйди.       Глаза стеклянные, как будто изнутри его облили чем-то прозрачным, горячим, но не дали заплакать. Пальцы сами метались по телу — он схватил себя за запястья, начал тереть, будто стирал отпечатки. Потом ладонью по лицу — резко, болезненно. Потом — по груди, туда, где под тканью футболки кожа вздрагивала, где билось сердце слишком быстро, неестественно быстро.       Паническая атака.       Приступ.       Он это знал. Он это проходил. Только теперь — она здесь.       В детстве у него часто были панические атаки: в школе, дома, на улице — везде, где его могли достать, где дразнили или просто бросали. Когда одноклассники в очередной раз подшутили над ним, он больше часа прятался в туалете, пытаясь успокоить себя — его рвало, руки тряслись и совершенно не было сил позвать кого-то на помощь. Да и что он мог? Учителя бы просто позвали его мать, которая, скорее всего, даже бы не пришла.       Панические атаки продолжались и в подростковом возрасте, когда он, перебрав с выпивкой и препаратами, чуть не умер.       Сейчас на Нам Гю свалился весь груз его жизни: морально тяжёлое, пусть и не бедное, детство, куча проблем в клубе, из которых он вылезал только с помощью Чона и харизме, которая и приводила к этим проблемам, смерть Со Ён, наркотическая ломка — признание Дайан стало лишь катализатором. Он хотел, чтобы она его любила, хотел, чтобы она уважала его и ставила выше всего в своей жизни. Ещё больше он хотел уколоться.       Её лицо было мокрым — она плакала? Или это пот? Или ему просто мерещилось? Всё плыло перед глазами: её блестящие губы, размазанная тушь, капли на шее, где он только что прижимался губами. Он хотел схватить её, встряхнуть, закричать, чтобы она перестала смотреть на него так, будто он не монстр, а человек.       — Ты не понимаешь, — его голос сорвался, стал хриплым, как будто он годами не пил воды. — Я сейчас… я не могу…       Он резко провёл руками по лицу, потом схватился за волосы, дёрнул — боль пронзила кожу головы, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри.       — Блять, блять, блять! — он ударил кулаком в стену, один раз, потом ещё, пока костяшки не запели кровью, пока штукатурка не осыпалась под ударами.       Дайан пристально смотрела на него, пытаясь найти слова, которые будут звучать сейчас уместно.       — Давай поговорим позже, — сказала она, одергивая подол платья. — Сейчас я с тобой, мы вместе, нужно отвезти тебя в больницу.       — Я не могу уйти сейчас, — Нам Гю шипел как змея.       — Почему?       — Чон просил не уезжать, пока он не вернётся.       — Я думаю, Чон поймёт, что… — начала было девушка, но он перебил её.       — Чон решает вопрос с тем, что моя бывшая подружка, которая работала тут, две недели назад умерла у меня на руках от передозировки, — выпалил Нам Гю.       Повисло молчание от которого резало уши. Нам Гю хотел убежать прямо сейчас, куда-то подальше, хотя бы в туалет, чтобы избавиться от тошнотворного комка в горле, который будто нарастал с каждой секундой. Вены жгло и металлический привкус крови во рту напоминал о том, что всегда есть решение, которое решит любую проблему.       — Что? — только и сказала Дайан.       — Она нас познакомила, Со Ён, — он виновато опустил голову, как делал всегда, когда провинится. Этот жест был только для неё, для Дайан, только чтобы она его пожалела, чтобы осталась, чтобы гладила по голове и целовала. — Когда мы были с тобой здесь, Чон позвал меня наверх, потому что ей стало плохо. Она умерла, задыхаясь в собственной крови.       Он говорил это почти шёпотом, как будто надеялся, что тишина между словами сгладит смысл. Что, может быть, Дайан не услышит. Или — не поверит.       Но она услышала. И стояла, всё ещё держась за край платья, как за спасательный круг.       — Ты сказал… кровь? — её голос был надломленным, будто поцарапанным изнутри.       Он кивнул. Не глядя. Он не мог видеть её лицо. Не мог вынести, если там снова появится отвращение. Или хуже — жалость.       — Она начала захлёбываться прямо у меня на руках. Я пытался… — он осёкся. Пальцы дрожали. — Я делал всё по инструкции, всё… как учат в школе. Но она захлебнулась, а потом просто… успокоилась. Умерла.       Дайан села на пуфик у зеркала. Не потому что хотела — потому что иначе просто бы упала. Она не моргала. Как будто боялась, что если закроет глаза даже на секунду, то увидит это всё.       — Почему ты не рассказал мне раньше?       Он посмотрел на неё — и впервые за долгое время не притворялся. Не играл. Был просто пустым.       — Потому что если бы я рассказал — ты бы точно ушла. А я… я уже лишился всего. Если бы ты ушла — я бы… я бы не дожил до утра.       — А теперь? — спросила она тихо, почти ласково.       Он сжал кулаки — но больше не бил. Только прошептал:       — А теперь мне всё равно.       В этот момент он был готов на всё. Чтобы она ушла. Чтобы осталась. Чтобы накричала. Чтобы ударила. Хоть что-то. Хоть какая-то реакция, кроме этой тишины, которая душила его сильнее любого наркотика.       Дайан сидела молча. Ей хотелось уйти, хотелось сбежать прямо сейчас, улететь домой и больше никогда не возвращаться в Корею, не вспоминать, что из всех мужчин тут она встретила нестабильного наркомана, который, как оказалось, ещё и носит в себе такие тайны. Девушка закрыла лицо руками, пытаясь закрыться от того, что узнала. Рыжая барменша. Девчонка за стойкой, бросившая «Мой босс», когда они стояли с подругами и на них обратил внимание такой, казалось, загадочный парень. Дайан было неважно, что они были вместе — она даже не сомневалась в этом, видя, как они болтают между собой, когда он приходил в «Пентагон» — но он врал. Опять ложь. Он не сказал ей даже о том, что она умерла, не сказал какой страшной смертью она умерла.       Дверь скрипнула и луч света осветил полутёмное помещение.       — Нам Гю, где тебя носит? — в комнату шагнул Чон. Он осмотрел сцену, которая перед ним развернулась, и бросил лишь: — Привет, Дайан.       Она кивнула и встала. Был только один шанс узнать больше.       — Мы можем поговорить? — сказала она, собрав все свои силы в кулак. Чон пугал её до мурашек. — Наедине.       Тот кивнул и посмотрел на Нам Гю, который лишь в панике смотрел на Дайан. Он протянул руку, чтобы ухватить её за край платья, но она уже выскользнула из душной тёмной гримёрки, оставив его наедине с собой.       Кабинет Чона выглядел чопорно по сравнением с тем, где восседал Нам Гю, и показывал его гораздо более живым человеком и теперь она поняла почему. Все обиталища Нам Гю не были обжиты — он будто жил на пороховой бочке, готовой взорваться в любой момент, Чон же стоял двумя ногами на земле.       Мужчина налил себе выпить, жестом предложив и Дайан, но та только махнула рукой, отказываясь от угощения. Он грузно опустился в кресло у окна и кивнул, будто приглашая и её сесть.       — Что опять натворил щенок? — голос Чона был уставшим. Они говорили только один раз, когда Дайан искала Нам Гю по всему городу, и ей было некомфортно от того, что их коммуникация строилась только на проебах Нам Гю.       — Он… — она поёрзала на краю дивана. — Он сказал, что не так давно здесь скончалась девушка, — хотелось сгладить углы, но в такой теме это казалось невозможным. Мужчина напротив глубоко вздохнул.       — Я просил его не говорить, — он тёр глаза, будто копаясь у себя в голове в попытках найти воспоминание, где просил не говорить ничего. — Я просил его не говорить, — повторил Чон, медленно, будто слова давались с трудом. — Потому что он не может простить себя. Хотя… формально он ничего не сделал.       Он опёрся локтями на колени, сжал руки в замок, смотрел в пол, будто пытался там что-то найти.       — Со Ён давно была в этом. Мы все знали, просто… делали вид, что не знаем. Она была умная, весёлая, на ней всё держалось. Типичная история: улыбается, пока не остаётся одна. Он притащил её как только мы открыли «Пентагон» и она стала тут работать. Не то, чтобы я был в восторге, — Чон отпил из бокала. — Но она была милой девочкой, пока не села на всё это слишком плотно.       Он бросил взгляд в сторону двери, откуда Дайан только что пришла. Потом — на неё.       — Они были хорошими друзьями, даже товарищами по несчастью — оба молодые и зависимые, обсуждали это. В ту ночь она сорвалась: кто-то принёс порошок, она нюхнула прямо за баром. Сначала всё было как обычно. А потом стало хуже. Слишком быстро. Я пытался помочь, притащил её наверх, но ей уже было хуёво. Я вызвал его больше для того, чтобы поддержать её перед уходом. Она умерла у него на руках.       — И он чувствует вину, потому что… — начала Дайан.       — Потому что он знал, — перебил Чон. — Он видел, что она близко к краю, видел, как у неё подрагивали руки, слышал, как она врала, что всё нормально. И не сделал ничего. Он просто… позволил этому случиться. Потому что надеялся, что пронесёт. Я не вызвал службы, потому что думал, что это вызовет больше проблем для нас, в особенности для Нам Гю. Я вызвал его наверх, чтобы он увидел, что ждёт его, если он не бросит.       Дайан сидела ровно, но чувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику от сказанного. Чон определённо был очень жестоким человеком, тем, кого нужно избегать при любой возможности и не попадаться ему на глаза. Он убил Со Ён. Он спасал Нам Гю.       Эти два предложения будто отбивались в висках, как маятник. Она знала, что логика в этом шаткая, что всё сложнее, но от ощущения грязи на коже это не избавляло.       — Вы не вызвали скорую, — сказала она тихо.       — Она бы не доехала, — Чон пожал плечами. — А он должен был увидеть и понять. И понял, поверь. Лучше один труп, чем два, так, может, он ещё поживёт. Хотя, зная его, не факт.       Он допил бокал, криво усмехнулся.       — Ты думаешь, я чудовище и ты не ошибаешься — я сделал очень много плохого, чтобы щенок мог заявляться сюда только когда он хочет, чтобы мог приходить и требовать пятьдесят миллионов вон для откупа своей скандинавской принцессы от шантажиста. Но если ты хочешь ему помочь — не строй из него святого. Он не святой. Он просто парень, которому каждый день приходится выбирать, жить или умирать. И чаще всего он колеблется. Всё, что ты можешь — быть рядом или уйти. На твоём месте я бы подумал тщательно о том, что именно ты выбираешь.       Чон встал, подошёл к двери и открыл её для неё. Больше он говорить не собирался. В его мире разговор был окончен.       Она вышла, не сказав ни слова. Ни «спасибо», ни «до свидания». Просто прошла мимо, как мимо стеллажей в музее с экспонатами войны: всё уже случилось, всё уже погибло. Дверь захлопнулась за её спиной с глухим звуком, будто поставила точку в разговоре, которого, по сути, и не было — был только приговор, произнесённый вполголоса, с бокалом в руке.       Коридор казался слишком длинным, освещение — резким. Каблуки её туфель стучали, как удары по пустому черепу. Всё гремело, звенело, как в затяжной истерике после драки. Дайан остановилась, обхватила себя руками, пытаясь собраться. Глубокий вдох. Один. Второй.       «Ты знала, куда лезешь. Просто не знала, как глубоко ты уже залезла.»       Когда она открыла дверь в гримёрку, там было тихо. Нам Гю сидел на полу, спиной к стене, колени поджаты. Его руки дрожали — остаточное эхо панической атаки. Костяшки пальцев были разбиты, кровь запеклась пятнами на коже и футболке. Он не поднял глаз. Не сделал ни звука. Дышал тяжело, будто вся его грудная клетка была сломана изнутри.       — Ты разговаривала с ним? — спросил он глухо, не поднимая головы.       — Да.       Пауза. Только тиканье часов в гримёрке. Он кивнул. Почти незаметно.       — Ну… — голос его был тонким, выжженным. — Теперь ты знаешь, какой я.       Она подошла ближе. Села рядом, не прикасаясь. Просто рядом.       — Я всегда знала, какой ты, Нам Гю. Просто надеялась, что ты сам это поймёшь.       Он вздрогнул. Медленно повернулся к ней. Глаза были красные, лицо измождённое. Он выглядел младше на десять лет. Она поняла, почему Чон звал его «щенок» — он выглядел настолько беззащитным и беспомощным.       — Ты всё ещё здесь?       — Да.       — Почему?       Дайан долго смотрела на него. Потом медленно сказала:       — Потому что ты не убийца. Ты просто сломанный человек, который всё ещё хочет жить. А мне, кажется, всё-таки важно, чтобы ты жил.       Он всхлипнул. Не жалобно — больше как спазм. И впервые за всё это время позволил себе уронить голову ей на плечо. И замер.       Она не гладила его. Не говорила ни слов утешения, ни обещаний. Просто сидела рядом. И он впервые чувствовал, что тишина не режет его ножом.

***

      Они приехали домой под утро и в нос ударил свежий воздух из приотрытых окон — Дайан открыла их перед выходом и забыла закрыть. Устало сбросив туфли, она сразу прошла в ванную, молча, чтобы дать Нам Гю время прийти в себя.       Горячая вода мягко ударила по коже — сначала обжигая, будто наказывая, потом успокаивая, как извиняясь. Пар заполнил ванную почти мгновенно, ложась густым, влажным покрывалом на стены, зеркало, пол, на ресницы. Всё вокруг расплылось — стало вязким, неясным, будто реальность расплавилась вместе с горячими каплями, стекавшими по позвоночнику.       Она стояла неподвижно, позволив воде стекать по плечам, по шее, скользить по изгибам спины, груди, бёдер. Тепло проникало глубже, обволакивая мышцы, растворяя в себе усталость, напряжение, страх — всё то, что в ней копилось, комкалось, поднималось к горлу с самого момента, как она вошла в ту комнату.       Теперь всё стихло. Всё в этом раскалённом тумане наконец-то затихло.       С каждой каплей, ударявшей по телу, она словно освобождалась от чего-то — от образов, от голосов, от взглядов, от себя самой. Вода не просто смывала грязь — она забирала с собой всю тяжесть последней недели, последних лет, всей её прежней жизни. Вода текла, и с ней утекало всё, что она не хотела больше чувствовать. Всё, что её рвало изнутри.       Стоя в этом облаке жара, с каплями воды, сбегающими по вискам, она вдруг вспомнила, как он смотрел на неё — не как на девушку, а как на якорь. Словно, если она уйдёт, он окончательно утонет.       Это было не любовь. Это было отчаяние, завёрнутое в объятия. Она вспомнила, как его пальцы дрожали, впиваясь в её ладонь. Как он повторял: «Пожалуйста, не смотри… просто уйди». Но сам не мог отпустить. Всё внутри него было скомкано, склеено из страха и пустоты.       Вода лилась, а перед глазами вновь встал тот вечер: клуб, грохот басов, вспышки света. Со Ён, рыжая, смеющаяся, подмигивающая. Она видела её тогда. Видела, как та смотрит на Нам Гю, как они шепчутся, как легко их связал общий ад, в который они оба, похоже, давно шли.       Она завидовала ей, этой Со Ён, хоть и не признавала себе в этом. Завидовала за ту легкость, за ту общность, которой у них с Нам Гю не было.       Вспомнились руки. Его руки на её талии, на лице, на лице. Горячие, резкие, будто он пытался не приласкать — а схватиться за неё, как за последнюю грань. Как утопающий за корягу. Не отпускал. Потому что сам не знал, где кончается он, и где начинается её сострадание.       Она вспомнила, как он бил кулаками стену, как кровь стекала по пальцам, как в глазах его было не злость — а ужас, бессилие, как у ребёнка. И ей вдруг стало стыдно, что она тогда хотела сбежать, что подумала: «Он — не мой крест», потому что в глубине души она и правда не была готова к нему. Не к тому, кем он хотел быть, а к тому, кем он был на самом деле.       И сейчас, под водой, между каплями, между вздохами, ей стало страшно. Не за него — за себя. Потому что в этом желании остаться с ним, несмотря ни на что, было слишком много правды.       Сна не было ни в одном глазу.       Постель, хоть и тёплая после душа, казалась чужой. Простыни сбивались под ногами, подушка казалась слишком высокой, а одеяло — слишком тяжёлым. Мысли жужжали, как комар под кожей, — невыносимо близко, невыносимо назойливо.       Она снова услышала в голове голос Чона: «Он знал». Снова — дрожь в голосе Нам Гю. Снова — блестящие от слёз глаза Со Ён, хотя она никогда не смотрела на неё так вживую. Образ просто прирос к ней в памяти, как ожог.       И тогда пальцы нащупали пластиковую таблетницу. Маленький футляр, который она бросила в косметичку «на всякий случай». Открыла молча, медленно. Капсула была новая, чистая, упакованная как утешение.       «Сегодня я заслужила», — подумала она с равнодушием, которое само пугало.       Она взяла одну, положила на язык, запила водой из бутылки на прикроватной тумбочке. Без ритуалов. Без сожалений. Просто — чтобы выключить. Чтобы стало молча. Без Нам Гю, без Со Ён, без себя.       Мир чуть качнулся, едва ощутимо. Мышцы отпустило. Тело расплавилось в кровати, будто по команде. Голова провалилась в подушку, мысли наконец начали размываться, как чернила в воде.       Она не была уверена, хочет ли спать, но сейчас, впервые за весь день, не чувствовала ничего. Ни вины, ни страха, ни жалости. И это было лучшее, что могла себе позволить.       Сегодня она заслужила.