savior

      Пак Чон Хи крутился на кресле в своём кабинете и пытался сосредоточиться на налоговой декларации, которую Нам Гю в очередной раз не заполнил, но цифры плыли перед глазами. Он устал, был измотан постоянной и круглосуточной работой в клубе, но сдаваться было нельзя — щенок встал на правильный путь и нужно было показать ему хороший пример.       Мужчину назвали в честь корейского диктатора, которого убили на банкете, впоследствии переросшего в мероприятие государственного переворота. Он всегда чувствовал, что это имя было особенным и, главное, делало его особенным, выделяющимся, что Чону не очень нравилось, и из-за чего он начал сокращать имя при знакомстве до Пак Чон. Нужно было быть менее заметным, быть серым кардиналом — это у него получалось отлично.       Нам Гю был его полной противоположностью: щуплый мальчишка со впалыми щеками, яркий, постоянно общающийся с кем-то, с голодным взглядом, выискивающим на что бы нарваться, был абсолютно не похож на своего старшего товарища — рослого, широкоплечего мужчину, который никогда не делал резких движений, просчитывал всё наперёд и внимательно следил за обстановкой. Он всегда хвостом следовал за Чоном, тянулся к нему и просил совета.       Тусклый свет помещения и пыль сушили глаза, отчего постоянно хотелось тереть их. Зажмурившись, Чон словно вернулся в прошлое:       Нам Гю заваливается в его квартиру с девчонкой, они оба еле стоят на ногах. Она — явно не интеллигентка, что было неудивительно, зная те места, где шлялся приятель. Девчонка в дешёвой майке, джинсы с чужого плеча, под глазами чёткие следы бессонницы и чего-то покрепче, чем кофе. Она смеётся — истерично, на грани визга, как будто сама не верит, что ещё в состоянии издавать звуки, и повисает на шее у Нам Гю, а тот, конечно же, широко улыбается, как всегда, когда рядом с ним кто-то слабее. Не из злобы, нет — от уверенности. Ему нужно, чтобы кто-то держался за него, иначе — провал.       Он опять был обдолбан, опять привёл кого-то, опять пропустил работу — всё это уже начало надоедать и металлическим привкусом сопровождать каждое своё появление. Надоело.       Чон тогда ничего не сказал, только встал из-за стола, встал медленно, выпрямляясь во весь рост, и глянул на друга так, что тот, даже опьянённый веществами, на секунду отшатнулся. Девчонка не поняла, но Нам Гю понял, что перешёл невидимую черту, что это — не его дом и нужно проявлять уважение.       Чон не повысил голос. Он просто сказал:       — Девочку домой, сам — в душ. Через десять минут будешь сидеть и отвечать почему вернулся позже, чем мы договаривались.       Это был их первый серьёзный разговор, после которого всё изменилось. Не потому, что Нам Гю понял, а потому что понял Чон — с этого дня он отвечает за него, как за подкинутого шкодливого младшего брата, которого жизнь не научила ничему, кроме выживания. Ни мать, ни старший брат — те только по очереди швыряли его из дома и обратно, как мяч, пока Нам Гю не начал сам сбегать, чтобы хоть как-то удержать контроль над тем, когда и где он исчезает.       Чон помнил первый такой побег: друг позвонил ему в два часа ночи с какой-то стоянки у шоссе — пьяный, голодный и с фингалом под глазом, который явно поставил не кто-то из сверстников, а свой родной брат. И Чон приехал не потому что он добряк, а потому что если ты хоть раз вытащил человека с пола — ты уже за него отвечаешь.       Он привёз его к себе, посадил на кухне, налил суп, глянул в глаза — а там пусто, как в бутылке, которую выжали до капли. И тогда сказал:       — Поживи пока у меня. Неделю. Посмотрим, что дальше.       И это «неделю» протянулось в месяцы. Сначала Нам Гю юлил, говорил, что уйдёт вот-вот, что подыскивает комнату. Потом перестал. Потом стал сам мыть за собой чашки, скидывать деньги на продукты. Потом остался. Потому что оставаться у Чона значило дышать, а жить — это уже было позже.       Так было лучше для обоих. Чон не обманывал себя: ему тоже не хватало кого-то рядом, его родители эмигрировали почти сразу, как сын поступил в университет, пусть даже если рядом кто-то такой импульсивный и истеричный, как Нам Гю. Ему нравилось знать, где он. Нравилось проверять, что он не где-то валяется под забором, не обдолбался в каком-нибудь клубе, не сел в отделение. Нравилось слышать его шаги за стеной. Не как охраннику. А как человеку, которому есть кому варить утренний кофе.       Пока он рядом — его можно вытянуть, пока не поздно, пока у них есть «Пентагон», открытый по идее Нам Гю и продолжающий существование только благодаря Чону, пока есть хоть что-то. Пока щенок хочет жить, пусть ради надуманной любви к очередной девчонке.       Вернувшись в кресло и снова глянув на экран, Чон устало провёл рукой по лицу. Никакой налоговый отчёт не стоил воспоминаний о тех годах, когда приходилось вытаскивать парня из помоек, из отделов полиции, а иногда — просто с пола, обдолбанного и беспомощного, с глазами собаки, которая не понимает, как всё так получилось, но обещает, что больше не будет. Обещает и знает, что врёт.

***

      Нам Гю благодарил судьбу за то, что Дайан была рядом, каждое чёртово утро, просыпаясь с её дыханием у своей шеи, с её пальцами, крепко сжимающими одеяло, будто в этой жизни ещё что-то можно удержать. Благодарил не вслух — он вообще редко говорил такие вещи. Он мог смеяться, мог укусить её в плечо, как щенок, мог назвать дурой, но только не «спасибо». Потому что внутри, под всем этим бравадным хламом, он боялся, что если скажет вслух — это исчезнет. Она исчезнет.       А пока она была, каждое утро казалось почти нормальным: не светлым, не лёгким, не сказочным — а именно нормальным. Утро, в котором кто-то рядом. В котором можно не думать, сдохнешь ты сегодня или протянешь до вечера. В котором она просто лежала, иногда сопела, иногда вздыхала сквозь сон, и его вырванное из нормальности сердце замирало от простого: она есть. Живая. С ним. Ему не приходилось объяснять ей, почему ночью он встал и курил полтора часа на балконе, почему дрожат руки, почему он в два ночи пересматривает одно и то же старое видео — она не спрашивала. Она знала. И оставалась.       Он никогда не знал, как так вышло. Почему именно она. Почему он, со своими тараканами, с грязными клубными ночами, с невыполненными обещаниями и склеенными нервами — заслужил кого-то вроде неё. Ту, что гладила его по затылку, когда ему казалось, что мир вот-вот рухнет. Ту, что иногда говорила жёстко, как Чон, а иногда мягко, как никто до неё.       Парень сидел на диване в гостиной и не знал куда деть руки, которые не слушались и требовали постоянно что-то держать. Дайан суетливо готовила обед, быстрыми шагами передвигаясь по кухне.       Он смотрел на неё, на каждый её рывок, каждое движение — будто это был фильм, который он уже сто раз видел, но не мог оторваться. Дайан не просто готовила — она будто пыталась чем-то забить тишину, ту самую, что повисала между ними всякий раз, когда разговор заходил в тупик. Когда она делала вид, что всё в порядке. Когда он делал вид, что не замечает, как ей хочется сбежать — от мыслей, от себя, может быть, и от него.       Руки так и не нашли себе места. Сначала он попытался их спрятать — под бёдра, в карманы, но пальцы сами начали подрагивать. Он взял в руки подушку, пожал её, будто это чем-то поможет, потом бросил обратно и выругался себе под нос. Ему было невыносимо сидеть без дела, просто ждать, когда она вернётся в комнату не как повар, не как соседка по комнате, а как она — та, с кем можно было лечь рядом и молчать до рассвета, потому что больше ничего не требовалось.       Дайан двигалась быстро, с короткими рывками, как будто каждое действие её раздражало. Он знал: она злится. Не на него, не напрямую. На себя, на усталость, на таблетки, от которых мутит, на сны, в которых снова не было ничего хорошего. Он видел, как плечи у неё будто вздрагивают каждый раз, когда сковородка издаёт громкий звук. Видел, как прикусывает губу, когда не может открыть банку. Видел, как специально пролила кофе, чтобы отвлечься от слёз.       — Хочешь я сам сделаю? — тихо спросил он, поднявшись.       Она не повернулась.       — Сиди, — коротко ответила девушка. — Всё нормально.       Он всё равно подошёл и встал за её спиной, почти не касаясь. Протянул руку, положил ладонь на её спину, между лопатками. Пальцы двинулись медленно, как будто щупали рану: не болит ли, не дрогнет ли.       Дайан замерла. Движения затихли, шум плиты — и тот стал фоном. Он чувствовал, как она дышит. Медленно. Через силу. Глубоко. Словно пытается себя уговорить: не развались.       — Ты дрожишь, Дай, — сказал он глухо, чуть сильнее прижав ладонь. — Я просто постою так.       Она не ответила, но опустила руки, медленно, почти устало. Голова её чуть наклонилась вперёд. Он обнял её за талию сзади — медленно, мягко, без привычной своей жёсткости. Прижался лбом к затылку.       — Блять, как же я скучал по тебе, даже когда ты была рядом, — прошептал.       Она повернулась к нему, резко, будто не выдержала. Глаза её были сухие, но взгляд — острый, как нож.       — Не надо так, — выдохнула. — Не говори это, если завтра опять исчезнешь в клуб на три дня. Или снова заткнёшься на неделю. Я люблю тебя, но я не железная, Нам Гю.       Снова это слово поразило мужчину ударом молнии.       Он будто окаменел на пару секунд. Не от страха, не от сомнения — от неожиданности. Слово было знакомое, он слышал его в жизни не раз, произносил сам, даже злоупотреблял им в моменты, когда хотелось получить чужую близость быстро, без объяснений. Но сейчас — сейчас это было что-то другое. Это слово было таким простым, но в то же время уязвимым и услышать его второй раз было тяжело.       Нам Гю понял, что никогда не понимал, что именно значит любить кого-то. Он точно не любил свою семью, старался поддерживать минимально возможную связь с ней сейчас, лишь бы не слушать то, каким он вырос безответственным, каким бесполезным делом он занимается и какой молодец его брат, который работает врачом. У него было не так много друзей — Чон, к которому он испытывал скорее уважение, чем любовь, несколько диджеев, с которыми его связывала любовь к музыке и безлимитный амфетамин, и Со Ён, с которой он иногда спал и которая теперь была мертва. Дайан? Она даже другом ему не была. Спал ли он с ней, как с Со Ён? Да. Убегал ли, как от матери? Да. Употреблял ли с ней? Да. Испытывал ли к ней уважение? Сложный вопрос.       Дайан всегда была рядом, с ней было тепло, с ней не хотелось умирать. С ней не хотелось выглядеть жалким наркоманом. Нам Гю искренне хотел, чтобы она им гордилась — и она делала это, отмечая в календаре, который притащила из своей квартиры, сколько дней он уже чист. Она поддерживала его, несмотря на то, в каком состоянии он был. Она не уходила и прощала его, даже когда знала, что он снова соврёт.       Считается ли это любовью? Или всё-таки это болезненная зависимость, которая разъедала кожу по ночам, зудела в голове, не давая уснуть?       У него не было ответа.       Он уставился на неё, почти не моргая. Губы чуть приоткрыты. Пальцы всё ещё лежали на её талии, но теперь будто не знали, что делать. Держать крепче? Отпустить? Извиниться?       — Я… — Он запнулся. Воздух в лёгких застрял, как будто стал густым, клейким. Он попробовал вдохнуть ещё раз, глубже, и только тогда смог продолжить. — Я не знаю, как это делается. Как правильно.       Слова прозвучали грубо. Как будто он признался в преступлении. Голос хрипел, ломался. Он говорил неуверенно, почти по-детски — и это бесило его самого.       — Мне не нужно, чтобы было правильно, — Дайан заправила волосы за ухо. — Я хочу, чтобы ты был настоящим, — её пальцы мягко коснулись его щеки. — Если бы я хотела, чтобы всё было правильно, мы бы не стояли сейчас здесь.       Нам Гю почувствовал её прикосновение на щеке — мягкое, лёгкое, но для него это было как удар током. Он прижался к её ладони чуть сильнее, почти инстинктивно, словно голодный зверь, который только сейчас понял, как долго сидел взаперти без воды и еды, и вдруг перед ним поставили миску. Он даже не пытался скрыть, как его трясёт. Пальцы дрожали, спина будто стянулась узлами, дыхание сбилось, стало рваным, он втягивал воздух носом, резко, шумно, будто боялся, что сейчас подавится.       — Настоящим, — повторил он, глядя в её глаза снизу вверх, потому что к тому моменту уже почти сел на колени, повиснув руками у неё на талии. — Ты, блять, вообще понимаешь, что просишь?       Он сжал её сильнее. Не нежно — с такой силой, будто хотел вжать её в себя, сломать расстояние между ними, отменить всю их отдельность, эту реальность, где у неё были свои мысли, свои чувства, где она могла отойти, отвернуться, уйти. Где она могла решить, что ему в её жизни больше нет места. Он ненавидел эту реальность. Она казалась ему хрупкой, враждебной, как лёд, на который наступаешь и слышишь, как он начинает трескаться под тобой.       — Ты хочешь настоящего? — Он уже почти рычал. — Тогда вот тебе настоящее, Дай: я просыпаюсь с ощущением, что мне хочется вырвать себе глотку. Потому что мне легче думать, что я просто сдохну от асфиксии, чем снова встану и сделаю вид, что у меня всё под контролем. Я, блять, не знаю, что значит быть нормальным, я не знаю, как тебя удержать, не разрушив. У меня только вот эти руки, — он отдёрнул свои ладони и ударил себя по груди, по плечам, как будто пытался сбить с себя пыль, как с тряпки. — И всё, что они умеют, это хватать, ломать и держаться до последнего, как у тонущего.       Дайан стояла и смотрела на него. Не дрогнула. Не испугалась. Только плечи её чуть поднялись то ли от напряжения, то ли от желания подать ему знак: ещё шаг — и я пойду к тебе сама.       — Ты пугаешь меня не этим, — сказала она спокойно, даже мягко, но в этом голосе была сталь. — Пугаешь, когда молчишь. Когда исчезаешь. Когда прижимаешься ночью, а утром даже в глаза не смотришь.       Нам Гю будто затормозил. На лице его отразилось что-то близкое к отчаянию — он дёрнулся, как зверь, который наконец понял, что всё это время кусал руку, которая его кормила.       Он прижался лбом к её груди. Сильно. Словно хотел залезть внутрь, в грудную клетку, спрятаться там, где было тепло и тихо, как в детстве, когда ещё никто не ждал от него быть кем-то, кроме бесполезного, капризного и испуганного ребёнка. Его руки обвились вокруг её бёдер, плотно, до боли. Он зажмурился и выдохнул — тяжело, как будто сбрасывал с себя вес вины, страх, память.       — Я не хочу исчезать, — прошептал, уже тише, захлёбываясь на словах. — Я просто не знаю, как иначе. Меня не учили оставаться. Я ухожу, потому что боюсь, что останусь и что-то натворю. Или что ты увидишь, какой я на самом деле, и сбежишь сама.       Он медленно сел на пол, так и не отпуская её, положив голову ей на живот. Дайан не шевелилась. Только пальцы её нашли его волосы и начали водить по ним — медленно, по кругу, как она делала это раньше, в те ночи, когда он просыпался в панике, не зная, где находится, кто он, и почему всё так больно.       — Я люблю, когда ты трогаешь меня, — выдохнул он. — Когда ты дотрагиваешься, я помню, что я живой. Я не понимаю слов, Дай. Я понимаю только кожу.       Он поднял голову и посмотрел на неё снизу. Глаза его были красные, блестели, как у загнанного пса.       — Хочешь настоящего? Тогда знай — я никогда не буду удобным. Мне проще трахнуть кого-то, чем объяснить, почему мне больно. Я жестокий. Я сломанный. Я из тех, кто портит всё, к чему прикасается.       Он резко встал, подхватив её за запястья, не сильно, но достаточно крепко, чтобы её взгляд стал настороженным. Он увидел это и сразу отдёрнул руки, как обжёгшись.       — Прости. Прости, блять, — выдохнул он, опускаясь обратно на колени. — Я даже прикоснуться не умею, не испортив всё.       Он накрыл лицо ладонями, вздрогнул всем телом. Казалось, что если сейчас она сделает шаг назад — он провалится в ту самую пустоту, в которой жил до неё. Но если она сделает шаг вперёд…       Он боялся, что не выдержит. Что снова испугает её. Что потеряет последнее, что хоть как-то его держит на поверхности.       Дайан не двинулась с места, не сказала ни слова, не сделала ни жеста, который бы мог его оттолкнуть, — и от этого у него сжалось горло. Эта тишина не была пугающей. Она была как обещание. Она позволяла быть — не лучшим, не хорошим, не удобным, просто быть. Сломанным, с растрёпанными мыслями, с рваными словами, с оскалами вместо ответов. И она не дрогнула.       Нам Гю медленно встал с пола. Не сразу — сначала на одно колено, будто собирался встать с боем, как после падения в драке. Потом — второе. Он поднялся, приблизился к ней вплотную. Пальцы дрожали, но он не убрал руки. Осторожно — так, как будто приближался к дикому зверю или к чему-то святому — он провёл пальцами по её предплечью, по изгибу локтя, затем поднялся выше, к плечам. Он жадно запоминал на ощупь всё, что было ею. Силуэт. Угол скулы. Запах её кожи, впитавшийся в футболку, которую она надела поверх майки.       Он вжался в неё, как будто пытался прошить себя ею — иглой под кожу, по венам. Лбом уперся в её шею и замер, вдыхая её запах, кожей ощущая пульс — медленный, устойчивый. Его ладони скользнули ей на лопатки, но не чтобы удерживать — скорее, чтобы спрятаться.       — Я задыхаюсь, когда тебя рядом нет, — выдохнул он ей в ключицу. — Мне нужно тебя касаться, как кислорода, блять. Ты не представляешь, как это — пытаться дышать через боль, через ломку, через панический страх, что я снова всё просру.       — Тебя никто не гонит, — он почувствовал дыхание на своей макушке. — Ты сам себя накручиваешь до предела, но всё хорошо, Нам Гю. Я с тобой, мы уже закрыли этот вопрос, верно? Я буквально живу в твоей квартире, сплю с тобой в одной кровати, мы вместе завтракаем, чего тебе не хватает?       — Тебя, — Нам Гю не отпускал Дайан и продолжал говорить ей в шею. — Мне невыносимо от того, что ты ещё тут, невыносимо то, что твой чёртов календарь продолжает заполняться чёрными точками. Я вижу их и вспоминаю такие же на своей коже, такие же отметины, которые оставляет после себя игла. Мне невыносимо, когда ты закрываешь за собой дверь, потому что я не знаю вернёшься ли ты. Мне невыносимо, когда ты волнуешься за меня, невыносимо, когда тебе плохо, в конце концов, потому что я вижу себя, Дай. Себя за закрытой дверью, когда я ушёл после нашей первой ночи, себя, стоящего под твоими окнами каждый день после этого, заглядывающего тебе в окно, себя, блюющего на улице от прихода и от ломки, себя, еле открывающего глаза после того, как меня избили, себя, жрущего таблетки, чтобы не чувствовать себя так, будто я умираю.       Дайан ничего не говорила. Она знала: сейчас ему не нужен ответ. Он выговаривался не для неё. Для себя. Для пустоты, что жила у него внутри. Он говорил, как пьяный в исповеди, как наркоман на последней стадии.       — Я не знаю, как быть добрым, — продолжал он. — У меня в голове только крики и руки, которые меня держали лицом в бетон, когда мне было четырнадцать. Меня учили выживать, а не любить. Мне не объясняли, что делать, когда тебя кто-то обнимает не потому, что ты нужен, а потому что ты дорог. Мне похуй на жалость. Я хочу, чтобы ты меня держала, даже когда я тебя бешу до трясучки.       Он дёрнулся, отстранился на шаг, схватил себя за волосы. Пальцы будто судорогой свело.       — Иногда мне хочется разбить всё к хуям. Просто чтобы проверить, останешься ли ты. Чтобы понять, настоящая ли ты, настоящий ли я. Потому что в нормальном свете я себя не вижу — только в огне, только в дыму, только в момент, когда уже поздно. Я смотрю на тебя — и не понимаю, почему ты ещё не ушла. Почему не сказала, что я токсичный мудак, который всё портит.       Он сорвался на шёпот. Его голос стал хриплым, ломким.       — Скажи мне, что я всё испортил. Скажи, что ненавидишь. Скажи, что больше не можешь. Просто скажи. Я исчезну. Я не хочу тебе вредить. Но я не могу гарантировать, что не начну снова. Без тебя.       Дайан медленно подошла ближе, положила ладонь ему на грудь — прямо туда, где бешено билось сердце. Она чувствовала, как оно стучит — будто его било током изнутри, с каждым ударом давая понять, что он ещё жив, что он здесь, с ней, весь — дикий, сломанный, воняющий страхом, измотанный виной и разочарованием, но живой.       — Ты не испортил. Пока ты всё это говоришь, ты не испортил, — сказала она спокойно. — Пока ты не исчезаешь, пока ты не врёшь — ты со мной.       Нам Гю будто сдуло ветром. Он рухнул на неё всем весом, но слёзы не текли — он был уже за пределами плача. Его тело дрожало. Он прижимался к ней щекой, руками, животом, грудью — везде, где можно было найти точку контакта. Ему нужно было больше. Ему нужно было доказательство, что он здесь, что она реальна, что он ещё может держаться за что-то, кроме злости.       — Я не справлюсь без тебя, Дайан, — Нам Гю старался говорить ровно.       — Я буду рядом, — выдохнула она и отодвинулась. — Мне нужно в душ, ты поможешь закончить обед? — её руки будто стряхивали невидимые пылинки с бёдер.       Нам Гю кивнул и повернулся к плите, слыша её шаги, удаляющиеся, но всё ещё близкие. Она тут и она не уйдёт.

***

      В ванной Дайан ждал неприятный сюрприз — её отражение. Она сильно похудела, сильнее, чем могла похудеть за неделю, ключицы ярко выступали над плечами, а впадины на щеках выглядели как синяки. Девушка осмотрела себя с головы до ног: она была похожа на пленницу, а не на любимую девушку.       «Он не любит тебя, а ты продолжаешь навязываться.»       На теле были красные следы — его пальцы оставляли их, когда он слишком сильно сжимал тонкую кожу, где-то чернели синяки от слишком агрессивного проявления любви.       «Ты выглядишь мёртвой, прямо как его бывшая подружка.»       Голос в голове гудел и смеялся не прекращая, и нужно было как можно скорее от него избавиться.       «Всего одна таблетка, чтобы не начать тревожиться», думала про себя Дайан, доставая уже знакомую коробочку из косметички — капсулы встретили её радушно, словно предлагая забыться.       Дайан держала коробочку в руках, как будто она была чем-то священным и опасным одновременно — словно артефакт, который может или спасти, или добить. Пальцы подрагивали, пока она снимала крышку. Всё происходило в полной тишине — даже вентиляция, обычно жужжащая своим монотонным звуком, на этот раз замолчала, будто дала ей пространство для этой сделки с самой собой.       Таблетка упала в ладонь — крошечная, блестящая, почти невинная на вид. Один глоток воды и все неровности исчезнут. Сгладится боль под рёбрами, отступит голос, который так давно стал её тенью. Она не почувствует себя лучше, но почувствует меньше, а это, пожалуй, единственное, что сейчас имело значение.       Она посмотрела на своё отражение снова. Всё ещё та же блеклая кожа, глаза без блеска, как высушенные ракушки. На губе трещина, на шее — след, ещё не успевший сойти. Он оставлял их каждый раз, когда хотел быть ближе, чем нужно. Когда терял грань между страстью и яростью. Когда требовал от неё быть якорем, а сам топил.       Дайан знала: он не делает это специально. Знала, что он боится себя не меньше, чем она боится его в такие моменты. Но от осознания это не становилось легче. Не уходили синяки. Не уходило это чувство, будто она живёт в чьей-то чужой, сжатой ладони.       — Ну и что теперь? — пробормотала она вслух, тихо, почти беззвучно.       Голос в голове снова откликнулся:       «Теперь — глотай и улыбнись ему.»       Она открыла рот — таблетка коснулась языка.       Дайан ощутила первую волну, когда её пальцы ещё сжимали края раковины. Холодный фарфор под ладонями казался вдруг живым — шероховатости поверхности проступали с гиперреалистичной чёткостью, каждая микротрещина отпечатывалась на кончиках пальцев. Она подняла глаза к зеркалу и увидела, как её зрачки медленно расширяются, поглощая серые ободки радужки, превращая глаза в чёрные бездонные озёра.       «Как странно…» — мысль растеклась мёдом, потеряв начало и конец. Язык казался чужим — слишком большим, слишком чувствительным. Она провела им по нёбу, ощущая каждую бугорку вкусовых сосочков. Горечь растворилась, сменившись металлическим привкусом, будто она лизнула батарейку.       Шаги за дверью прозвучали как удары барабана — громкие, ритмичные, пульсирующие в висках.       — Дайан? — голос Нам Гю прошёл сквозь дверь, искажённый, будто пропущенный через старую магнитную ленту. — Ужин почти готов.       Каждое слово распадалось на слоги, вибрировало в воздухе. Она повернула ручку — металл оказался неожиданно тёплым, почти живым под пальцами.       Он стоял в полуметре, застывший в неестественной позе: левая рука с половником замерла в воздухе, капля томатного соуса застыла на краю. Его глаза — обычно тёмные, почти чёрные — вдруг показались ей прозрачными, как старинное стекло. Она разглядела в них сеть мельчайших капилляров, дрожащих, как паутина на ветру.       — Ты… — он сделал шаг вперёд, и запах его обрушился на неё волной — дым, перец, что-то глубокое, древесное, и под этим — едва уловимый сигаретный запах. — Что с тобой?       Дайан не ответила, её пальцы сами сомкнулись на грубой ткани его фартука, впиваясь в плотные складки с такой силой, что суставы побелели от напряжения, а хлопчатобумажная материя издала резкий, почти звенящий звук разрыва, который эхом отразился от стен и застучал в висках пульсирующей волной.       Она замерла, заворожённая этим внезапным разрушением, наблюдая, как отдельные нити медленно распускаются, обнажая переплетения волокон. Нам Гю вздрогнул всем телом, его пальцы сомкнулись на её запястьях не для того чтобы оттащить, а скорее зафиксировать, остановить это странное расползание мира на части, и она почувствовала, как его ногти — всегда такие аккуратно подпиленные — впиваются в её кожу, оставляя полумесяцы красных отметин, которые тут же наполняются кровью и становятся тёмно-багровыми.       Она наклонилась, и её губы сами нашли то пульсирующее место на его шее, где кожа была тоньше всего, почти прозрачная, с голубоватыми прожилками вен, солёная от пота и невероятно горячая, будто под ней тлеют угли, а когда она прикусила её, почувствовав как дрожит его тело, её язык уловил металлический привкус страха, смешанный с чем-то ещё — чем-то тёмным и запретным, что заставило её сглотнуть слюну, внезапно наполнившую рот.       Его руки дрогнули, пальцы разжались на мгновение, и этого было достаточно, чтобы её ладони, будто живые существа, сорвали фартук одним резким движением, обнажив мятую футболку под ним, и впились в ткань, ощущая под ней рельеф шрамов, о которых он никогда не рассказывал — неровных, будто кто-то выжигал их кислотой, и рёбер, выступающих слишком резко, и бешеный пульс, бьющийся прямо под кожей, как пойманная в ловушку птица.       — Ты, — её голос звучал чужим, густым, как неразбавленный сироп, застревающий в горле. — Ты весь дрожишь.       Эти слова заставили его застыть на месте, веки дёрнулись, когда её пальцы, будто по собственной воле, скользнули ниже, исследуя тернистый узор шрамов на пояснице, вмятину под левой лопаткой — возможно след от пули, он никогда не говорил — и горячие точки вдоль позвоночника, каждая из которых заставляла его дыхание сбиваться.       — Только не это, — прошептал он в волосы Дайан, плавно отодвигая её от себя. Чувство вины, смешанное с тошнотой, снова подползало — она уйдёт, если узнает, что он сделал с её таблетками.       — Я так люблю тебя, Нам Гю.       Нам Гю ощутил, как по его спине пробежала ледяная волна, когда слова Дайан вонзились в сознание. Его пальцы непроизвольно впились в её плечи, оставляя на бледной коже следы, которые завтра посинеют.       Он видел, как её зрачки — неестественно расширенные, почти полностью поглотившие радужку — дрожали, отражая блики тусклого света. Её дыхание было слишком частым, губы — сухими, потрескавшимися, несмотря на влажный блеск. Она напоминала ему его самого три года назад, когда он впервые попробовал эти проклятые таблетки.       Воспоминание ударило с неожиданной силой: он видел себя в грязном туалете ночного клуба, сжимающим раковину до побеления костяшек. Тогда его тело тоже горело, каждый нерв был оголён, а мир вокруг превратился в калейдоскоп слишком ярких красок и слишком громких звуков. Он помнил, как незнакомка прижалась к нему, а он не мог понять — хочет ли он её трахнуть или разорвать на куски.       — Нам Гю? — голос Дайан вернул его в реальность. Её пальцы скользили по его лицу, исследуя каждую морщинку, каждый шрам. — Ты так далеко…       Он схватил её запястье, ощущая под пальцами тонкие, как спички, кости.       — Ты не понимаешь, что с тобой происходит, — его голос звучал хрипло, будто он неделю не пил воды. Она засмеялась — звук был лёгким, воздушным, совершенно не подходящим к ситуации.       — Я всё понимаю. Впервые за долгое время я действительно чувствую, — её ладонь легла ему на грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем. — И я чувствую тебя. Весь твой ужас. Всю твою боль.       Нам Гю закрыл глаза, чувствуя, как по щекам ползут горячие слёзы. Он вспомнил, как наутро после тех таблеток его рвало жёлчью в грязном отеле, как он клялся себе, что больше никогда их не трогать. Но действие кончилось и он забыл про своё обещание.       — Посмотри на меня, — Дайан притянула его лицо к себе, их лбы соприкоснулись. Её кожа была неестественно горячей. — Я здесь. Я настоящая.       — Я не могу, — он попытался отстраниться, но её руки обвились вокруг его шеи с неожиданной силой.       — Ты можешь, — её губы коснулись его уха, горячее дыхание обожгло кожу. — Я знаю, что ты хочешь это так же сильно, как и я.       Он сжал зубы до хруста, чувствуя, как его тело предательски откликается на её прикосновения. Где-то в глубине сознания кричала крошечная, но яростная часть его — та, что помнила боль, тошноту, ужас ломки.       — Нет, — он резко оттолкнул её, заставив споткнуться о край дивана. Девушка словно кукла упала на мягкую поверхность и осталась лежать в том же положении. Нам Гю замер вслед за ней.       Он понял это не сразу — осознание подступило медленно, как тень от вечернего солнца, крадущаяся по полу, и, когда оно окончательно накрыло, отступать уже было некуда: черта пройдена, путь назад сожжён, и пепел хрустит под ногами. Это был он. Только он. Не судьба, не случай, не туман обстоятельств. Он сделал её такой. Он подложил таблетки. Снова, после того, как она просила не вмешиваться. Он знал, что они сделают, к чему приведут, как выжгут изнутри, как сломают в том месте, которое не лечится. И всё равно сделал. И теперь оставалось лишь одно: сидеть рядом, вцепившись в неё руками, как будто это что-то могло исправить, держать её, пока она судорожно выдыхает остатки разума, пока тело перестаёт дёргаться, а дыхание становится медленным, тяжёлым, почти беззвучным. Даже если завтра она поднимет на него свои ледяные глаза, полные такой ненависти, от которой не защитит ни оправдание, ни слёзы, ни память о том, каким он был.       Он с трудом поднялся с пола, кости ныли, как после побоев, суставы звенели, и в голове билось одно слово — мерзость. Он наклонился над ней, осторожно, будто прикасался к фарфору, взял её на руки — хрупкую, неподвижную, слишком лёгкую, и понёс к кровати, едва не оступившись, когда Дайан вяло зашевелилась в его объятиях. Он судорожно поправил волосы, нервно, привычно, и тут же сжал пальцы в кулак, впиваясь зубами в костяшки, чтобы не заорать от отчаяния, от страха, от ненависти к себе, накрыв её одеялом так осторожно, как если бы это было покрывало для мёртвой. Он не позволил себе остаться рядом. Не позволил даже сесть. Он стоял, не дыша, как будто лишнее движение могло её добить. И вдруг — взгляд в зеркало.       Там был не он. Не тот, кем он хотел быть. Не тот, кто хотел стать лучше. Оттуда смотрело знакомое существо — худое, с впалыми щеками, тёмными глазами, навсегда прищуренными в презрительной ухмылке. Лицо было до боли, до отвращения родным. Тонкая кожа, натянутая на череп, как старая плёнка, подёрнутая трещинами.       «Ну как, получается стать лучше для неё?» — ухмыльнулось отражение: «А ведь могли бы повеселиться, если бы ты не был тряпкой. Но ты же знаешь, да? Ты следующий.»       Он замер. Фраза впилась в мозг, как осколок стекла, засела в висках и стучала в такт с пульсом, как набат: ты следующий, ты следующий, ты следующий. Он снова кусал костяшки, до крови, до боли, до хруста, пока зубы не заскрипели, и вдруг — вырвался прочь. Босые ноги почти не чувствовали пола. Он вылетел из комнаты, как из капкана, влетел в коридор, потом вон из квартиры — в ночь, в темноту, в липкий воздух, пахнущий асфальтом и отчаянием.       Жара в Сеуле спала, но внутри его тела всё кипело: кожа горела, грудь стягивала паника, а мысли сбивались в одно сплошное — убежать, забыть, не видеть больше ни её, ни себя, ни это лицо в зеркале. Он шёл по Каннаму, где витрины сияли даже в два часа ночи, где воздух пах парфюмом и скукой, где каждый встречный оборачивался, глядя на него с недоумением: высокий парень, худощавый, с тёмными кругами под глазами, в чёрной толстовке, с капюшоном, который трепал ветер, и в одних носках — босой на камне, среди света и чистоты. Ему было плевать. Он нервно провёл рукой по волосам — опять, как автомат, как наркотик. Он чувствовал, как волосы слиплись от пота.       Машина. Надо вспомнить, где машина. Где она, блять?       

***

      Последний человек, которого Чон ожидал увидеть сегодня в клубе, был Нам Гю. Он заметил его издалека — фигура, сутулая, с опущенными плечами, двигалась сквозь полумрак клуба, как будто сама ночь врастала в его силуэт. И только подойдя ближе, Чон заметил детали: Нам Гю был полностью одет, как всегда, в чёрное — будто это могло скрыть то, что внутри, — но на ногах не было ни ботинок, ни даже шлёпанцев. Только тонкие, грязные носки, промокшие, наверное, от асфальта или чужой крови — Чон не стал уточнять.       Он кивнул в знак приветствия, не удивляясь, не говоря лишнего — время давно научило его считывать тревогу без слов. Нам Гю подошёл, рухнул на соседнее кресло, как будто каждый мускул в теле отказывался больше держать этот вес.       — У тебя снова проблемы? — спросил Пак тихо, не отвлекаясь от бокала. Он медленно помешал лёд, наблюдая, как пузырьки в виски стремятся к поверхности, разбиваясь в искры, как чужие попытки выбраться на свет.       — Нет, просто я ублюдок, — хмыкнул Нам Гю, и на мгновение уголки его рта приподнялись, но глаза остались мёртвыми. Он поднял бокал, будто выносил приговор, и протянул его Чону. — Выпьем за то, чтобы сегодняшний день никогда не существовал.       И Чон — старый друг, слишком хорошо знавший, что именно значит такой тост из уст Нам Гю — не спросил. Не стал копаться, не вынимал нож из уже кровоточащей раны. Он просто стукнул своим бокалом о бокал друга, легко, почти ласково, и отпил.       А в следующую секунду Нам Гю резко встал. Рывком, словно кто-то под ним включил ток. Лёд в его бокале дрогнул и расплескался на пол, а сам он, не попрощавшись, не оглянувшись, бросился прочь, растворившись в танцующей, слепой толпе, как будто и не было его.       Чон остался сидеть, не шевелясь. Он смотрел в пустой бокал и думал: А ведь сегодняшний день действительно лучше бы не существовал.