savior

      Тёплый солнечный луч, пробившись сквозь щель между плотными занавесками, медленно прокрался в комнату, осторожно скользя по полу, будто боялся спугнуть тишину, впитавшуюся в бетон, и только спустя какое-то время он добрался до стены, к которой было прислонено неуместно громоздкое кресло, освещая его боковую ткань мягким золотистым светом. Свет, как капля меда, растёкся по поверхности, неловко коснулся письменного стола, пролился на разбросанные бумаги, на забытую чашку с подсохшим чаем, и, не найдя движения в ответ, замер, будто прислушиваясь к дыханию комнаты. Воздух был неподвижен, как в замершем сне, наполненный слабым ароматом пыли, вчерашнего табака и чего-то ещё — тёплого и живого.       Тот же солнечный луч, что так осторожно крался по полу, словно и сам сомневался, имеет ли право нарушать эту утреннюю тишину, наконец добрался до постели, мягко скользнув по смятому одеялу, коснувшись плеча, щеки, а потом и век Дайан, заставляя её поморщиться и медленно, с усилием, открыть глаза. Свет был тёплым, почти ласковым, но для глаз, привыкших к темноте, он оказался слишком ярким, и ей пришлось на мгновение зажмуриться, прежде чем она, морщась, вновь позволила миру проникнуть внутрь.       Тело было будто ватным, голова — тяжёлой, словно набитой свинцом, мысли текли медленно, не спеша выстраиваться в осмысленные цепочки. Но, несмотря на это, в её сознании царила странная непривычная тишина. Никакого напряжения, никакой внутренней паники — только ощущение, что она спала долго и глубоко, как человек, наконец позволивший себе провалиться в полное, нечеловечески глубокое забытьё.       Она медленно потянулась, словно вспоминая, как работает собственное тело: руки вытянулись вперёд, ноги чуть сдвинулись под одеялом, позвоночник лениво выгнулся, из груди вырвался едва слышный вздох.       Где-то за стеной едва слышно тикали часы, и этот звук показался ей особенно реальным, почти физическим — он уцепился за её сознание, как якорь, возвращая в настоящее. Она медленно перевела взгляд по комнате, всё ещё не полностью проснувшись, будто отыскивая что-то важное, забытое, ускользнувшее — то, что должно было быть здесь, но почему-то отсутствовало.       — Нам Гю? — позвала девушка и тишина в ответ показалась слишком долгой. Но вот — за дверью послышались шаги. Осторожные, неуверенные, как будто кто-то стоял в коридоре и не знал, можно ли входить.       Он открыл дверь и заглянул в комнату.       — Ты уже проснулась? — отозвался он с какой-то странной нежностью, непривычной для него. Дайан кивнула.       — Можешь принести мне воды? — сказала она, приподнимаясь на локте. Тело болело, будто её били. Дайан повернула голову и увидела на прикроватном столике стакан. — Ты уже поставил, — она улыбнулась и потянулась за напитком.       В горле было сухо, будто она не пила несколько дней — довольно странно, потому что она всегда пила воду перед сном. Попытки вспомнить, пила ли она вчера вечером не увенчались успехом — в голове была вата, но отрывочно она помнила, как ей было плохо от того, что он три дня не был дома и как простила, когда он наконец вернулся. Сколько же она спала?       — Нам Гю, не уходи, — она позвала парня, когда тот собирался закрыть дверь. — Полежишь со мной?       Нам Гю шёл к кровати как к эшафоту, нехотя. От него пахло алкоголем и табачным дымом — он пил с утра? Едва его тело опустилось рядом, Дайан повернулась к нему навстречу и обняла за талию.       — Я скучаю без тебя, — её подбородок опустился ему на живот и Нам Гю почувствовал, как перестаёт дышать.       Возвращаясь домой из «Пентагона» в панике он выбросил все таблетки из её косметички — только бы она не поняла, что именно он сделал, не ушла, не бросила его. Сейчас она лежала рядом, тёплая и мягкая, осторожно выводя круги пальцем у него на груди, прям там, где будто лежал тяжёлый камень, который он сам загрузил туда.       Он лежал рядом, застыл, будто тело перестало ему принадлежать, как будто любое движение, даже самое незначительное — вдох, дрожь в пальцах, едва ощутимое колебание грудной клетки — могло нарушить хрупкое равновесие, разрушить этот момент, в котором она была рядом, живая, тёплая, наивно доверчивая. Её рука — такая лёгкая, тёплая, бесконечно нежная — медленно, почти лениво, скользила по его груди, описывая медленные, мягкие круги. Она будто не просто касалась кожи, а пробиралась глубже, туда, где под поверхностью тела копился холод и страх, где жили все те слова, которые он никогда не говорил, и все поступки, о которых она не знала.       Каждое движение её пальцев отзывалось в нём странной смесью боли и облегчения, как будто он одновременно жаждал этих прикосновений и боялся их до судорог, до рвоты. Было невыносимо — позволять себе это тепло, зная, что ты не заслужил. Зная, что она прижимается к предателю. К лжецу. К человеку, который сам подложил яд под её подушку, а теперь лежит рядом и изображает заботу. И именно эта простота — то, как она касалась его, как будто он был домом, к которому она вернулась после долгого пути, — именно она разбивала его изнутри, ломая хрупкий каркас, который он выстроил из цинизма, отчаяния и попыток всё контролировать.       Его дыхание стало неровным. Он не мог вдохнуть нормально — воздух будто застревал где-то между горлом и грудной клеткой. Лёгкие чувствовались как высохшая бумага, тонкая, ломкая, готовая рассыпаться от любого усилия. Он сжал зубы, глядя в потолок, но ничего не видел — только ощущал, как под рёбрами нарастает паника, как сердце бьётся слишком громко, слишком быстро.       Рука — почти сама по себе, по памяти — поднялась к голове. Он провёл пальцами по волосам, медленно, с привычным ритуальным автоматизмом, как будто в этом движении заключалась вся его способность справляться. Он всегда делал это, когда чувствовал, что начинает трещать по швам: пальцы, зарывающиеся в пряди, чуть сжимающие их у корней, как будто хватаясь за реальность, за физическую грань себя. Сейчас это не помогло.       Пальцы дрожали. Он коснулся кожи головы — ощутил знакомую теплоту, чуть влажную от душа, чувствовал, как пряди спутались за ночь. Сжал кулак, крепко, до хруста в костяшках, и тут же отпустил, как будто обжёгся собственным телом. Затем ладонь резко, почти с раздражением, прошлась по лицу, по скулам, по глазам, по лбу: жест жёсткий, вытирающий, как будто он хотел стереть себя. Стереть ощущение её руки на груди, стереть её голос, её слова, стереть самого себя — этого человека, который здесь, рядом, но не имеет права быть рядом.       Он вцепился в одеяло, ногтями, сжал ткань, как будто в ней была последняя возможность остаться на плаву. Пальцы гнулись, подушечки побелели. А рядом она — такая настоящая, не подозревающая, тихо дышащая, будто во сне, — продолжала лежать, доверяя. И он больше всего на свете хотел заслужить это. Хоть чем-то. Хоть каплей. Но всё, что он делал, только отдаляло его от этого.       «Ты её отравил», — шептал внутренний голос, хриплый, чужой, но абсолютно точный. И от этих слов даже прикосновение к самому себе не спасало.       Он сжал свою шею, чувствуя, как под пальцами пульсирует жизнь — бешеная, тяжёлая, как будто сердце билось за двоих: за него и за неё, за вину и за страх, за всё то, что не сказано и уже, возможно, никогда не будет сказано. Пальцы соскользнули вниз, цепляя ключицу, и он провёл ладонью по груди, как будто пытался приглушить этот грохот, утихомирить безумие, которое там несло на себе гравитацию вины.       Он хотел бы вырвать из себя всё это — сделать надрез, запустить пальцы под рёбра и вытащить наружу то, что гниёт и разъедает изнутри, пока он вот так лежит с ней, молчит, притворяется. Его ладонь, теперь уже ледяная и дрожащая, вновь нашла её кожу — он скользнул по ней пальцами, медленно, будто извиняясь, будто благодарил за то, что она рядом. Её кожа была тёплой, мягкой, живой, и в этом было что-то невыносимое: она, доверчивая, расслабленная, дышала у него на груди, а он — он считал удары собственного сердца, как заключённый перед казнью.       Он хотел запомнить это ощущение. Её вес на себе, лёгкое давление руки на животе, тепло её щеки, её дыхание, которое касалось его кожи и заставляло сжиматься всё внутри. Он был слишком тактильный — не просто физически, а почти болезненно. Он сжимал её пальцы, перебирал их, гладил костяшки, проводил по запястью ногтями, запоминая каждую линию. Порой, в приступах одиночества, он касался сам себя — лица, груди, шеи — лишь бы ощутить, что ещё дышит, ещё в этом мире.       — Прости, — вдруг выдохнул он, совсем тихо, почти беззвучно, не зная, обращается ли к ней, к себе или к воздуху, пропитанному запахом её волос.       Дайан чуть подняла голову и, кажется, хотела что-то сказать, но он уже снова прижал ладонь к её затылку, поглаживая медленно, убаюкивающе, будто боялся услышать то, что не сможет выдержать.       В горле у него стоял ком. Всё тело гудело, как после удара током, хотя он почти не двигался. Он хотел бы прижать её к себе сильнее, уткнуться лицом в её шею, в волосы, в кожу, впитать её запах, закрыть глаза и остаться в этом забвении, в этом «до», потому что «после» обязательно наступит и оно уже стояло у двери, молча выжидая.       Нам Гю наклонился и чуть прижался губами к её виску, долго, будто пытаясь через поцелуй сказать всё, чего не мог произнести. Он трясся — не от холода, а от перегруза, от ужаса, от любви, которая в нём уже начала гнить, не успев вспыхнуть, как всё, что он к чему-либо прикасался.       «Ты отравил её», снова шепнуло что-то внутри и всё его тело ответило судорогой острой до боли.       А она всё ещё была рядом. Всё ещё гладила его по груди. Всё ещё любила его.       Он гладил её руку, бережно, будто боялся сломать, перебирал пальцы один за другим, как будто это были тонкие, бесценные артефакты из хрупкого стекла, которые можно потерять при малейшем неловком движении. Он ловил каждый изгиб, каждую линию, вжимал подушечки её пальцев в свою щеку, в губы, в виски, прижимаясь к ним, как будто в этом прикосновении была последняя ниточка, удерживающая его от полного распада. Он знал её руки наизусть — знал, как кожа чуть грубеет ближе к суставам, как ногти всегда коротко острижены, как у основания большого пальца есть маленький едва заметный шрам.       С каждым новым касанием становилось только хуже, потому что с каждым миллиметром её живого тепла на своей коже он осознавал — она всё ещё его, всё ещё рядом, всё ещё тянется к нему, не зная, что он сделал.       Он не просто чувствовал вину — он жил в ней, дышал ею, как ядовитым воздухом. Она не оседала на дне, не притихала, скреблась внутри, как зверь, требующий признания. Он не заслуживал её руки в своей. Не заслуживал этого утреннего света, её дыхания у себя на груди, её невинной привычки касаться его так, будто он — это безопасное место.       Она чуть пошевелилась, не отдёргивая руку, наоборот — подтянулась ближе, прижимаясь к нему щекой, как будто её тело само знало, где безопасно, куда можно спрятаться от мира. Её кожа касалась его рёбер, дыхание скользило по тонкой ткани футболки, создавая ощущение чего-то невыносимо живого, слишком настоящего и близкого. Нам Гю затаил дыхание, будто боялся, что если вздохнёт, разрушит всё это, распугает. Он лежал, прижав к себе её руку, и закрыв глаза, впитывал каждый миг — кожей, внутренностями, памятью, как будто старался запомнить, вырезать этот момент в себе, как вырезают иконки на старом дереве — поцарапанно, криво, но навечно.       Он чувствовал, как под ладонью у него бьётся её пульс — ровно, спокойно, без страха. Это убивало. Она лежала рядом, без малейшего напряжения, будто её тело доверяло ему целиком. Не просто рядом — на нём, частично внутри его объятий, внутри его пространства, будто она была частью его самого. Он привык к боли, привык к нервной трясучке, к жизни на грани, но именно это безусловное, почти инстинктивное доверие — оно резало глубже всего.       Он провёл пальцем по внутренней стороне её запястья, медленно, сдержанно: от подушечки большого пальца до мягкого изгиба, где вены проступали синеватыми нитями. Он чувствовал их — как будто через её пульс пытался поймать собственный. Его движения были осторожными, руки слегка подрагивали. Не как у влюблённого, а как у человека, который знает, что находится рядом с чем-то драгоценным, чужим, не по праву оказавшимся в его руках.       — Ты дрожишь, — прошептала она, не открывая глаз. Голос был сонный, как будто между сном и явью, но в нём звучало беспокойство.       Он замер.       — Всё хорошо, — хрипло ответил он, и сам услышал, насколько неубедительно это прозвучало.       Она приподняла голову, уставившись на него в полутьме комнаты, глаза прищурены, волосы упали ей на лоб, и он хотел было откинуть прядь, но не решился — боялся, что это прикосновение разоблачит его, что дрожь в пальцах скажет за него всё.       — Нам Гю, — сказала она тихо, и в звуке его имени было столько нежности, столько силы, что он не выдержал — всё же коснулся её щеки, убрал волосы, провёл костяшками пальцев по скуле, по линии челюсти, по подбородку. Это движение было ему нужно, как глоток воздуха после долгого погружения. Он чувствовал, как его самого начинает затапливать — не эмоциями, а чем-то плотным, тяжёлым, липким. Виной. Любовью. Отвращением к себе.       — Ты такая красивая, — выдохнул он, не думая, и она снова приблизилась без слов.       Её лоб прижался к его груди, он обнял её, осторожно, плотно, будто закреплял её в этом моменте. Её руки скользнули под его футболку, ладони лежали прямо на его коже, и он сжал зубы от напряжения, от этой нежности, от каждого её касания, которое прожигало его изнутри. Её ладони на его боках были для него прощением, которого он не просил, но которое всё равно получал.       «Ты дал ей препарат, от которого у людей отказывает речь, тело, воля», — снова напомнил ему внутренний голос, холодный, точный, безжалостный: «Ты отобрал у неё контроль. Потому что сам не мог справиться.»       Он вцепился в неё сильнее, прижал губы к её виску, провёл по коже носом, глубоко вдохнув её запах — тот самый, привычный, немного сладковатый, с примесью лосьона и сна. Он бы отдал всё, чтобы остаться здесь, в этом моменте, навсегда. Замереть. Остаться в тишине с ней, где никто не требует объяснений.       Но эта тишина звенела, как напряжённый нерв.       — Я люблю тебя, — прошептал он вдруг, и его голос дрогнул так, что последние слова почти потерялись в её волосах, в пространстве между их телами, в тишине, пропитанной слишком многим, чтобы она могла просто исчезнуть.       Это признание не было похожим на признание в кино — ни торжественным, ни романтичным. Оно прозвучало, как судорога, как слабый выкрик уставшего сердца, которое больше не могло молчать. Как запоздалое «прости» из глубины души. Он не хотел говорить это — не потому, что не чувствовал, а потому что не знал, имеет ли право.       Она ничего не сказала. Просто осталась, просто дышала, просто медленно, чуть сильнее прижалась к нему щекой, и этого было достаточно. Слишком много. Она приняла. Он это чувствовал кожей, чувствовал в том, как её тело расслабилось, как плечи осели, как дыхание стало чуть тише. Он чувствовал: она знала, что он говорит это не впервые, но, может быть, впервые по-настоящему.       Нам Гю прикрыл глаза. Голова слегка закружилась, будто в теле кончился воздух, будто сердце выдавило из себя последнюю силу. Он снова обнял её — медленно, широко, всем телом, как укрывают что-то ценное, как защищают от непогоды. Его ладонь легла между её лопатками, в ту самую ямку, куда идеально помещалась его рука. И он держал её — не так, как держат любимую женщину, а так, как держат последнюю грань между собой и бездной.       «Ты отравил её», — снова прошипело внутри, но теперь этот голос звучал тише, неувереннее, словно терял силу перед тем, как раствориться. Потому что она была здесь. Жива. Дышала. Тянулась к нему.       Он чувствовал, как у него внутри что-то осыпается — медленно, с глухим треском, как падает штукатурка со старых стен, как рушится то, что держалось слишком долго на изнеможении, на страхе, на затаённой боли. Это было не освобождение, не облегчение — скорее, странное, пугающее чувство утраты, как будто он терял нечто важное, но не знал, что именно: может быть, привычный способ страдать, может быть, саму идею о себе как о безнадёжно сломанном человеке. Боль осталась — знакомая, притупленная, постоянная, как старый вывих, который всё ещё ноет в сырость. Вина тоже осталась — она цепко вцепилась в него, врастая в кости, замирая под рёбрами, нашёптывая с каждой его мыслью: «не прощай себе, не забывай».       Но вместе с этим — с болью и виной — что-то отступало. Что-то хрупкое, давно спрятанное, что он даже не надеялся вернуть: будто в нём, под всей этой темнотой, когда-то была почва, настоящая, живая, и теперь она на миг показалась из-под слоя пепла. Он ощущал это как физически — будто где-то глубоко внутри старые, ржавые гвозди, что удерживали его внутренние конструкции, начинали один за другим выпадать с тонким, металлическим звоном. Не резко, не болезненно — просто выходили, освобождая дыры. Эти дыры пугали: в них сквозил холод, пустота, но в то же время — воздух, движение, что-то похожее на начало. Свобода. Такая, которой он не просил, но, может быть, всё это время жаждал.       Нам Гю медленно, почти с опаской, опустил голову и прижался лбом к её макушке. Закрыл глаза. Глубоко, тяжело вдохнул, словно пытался выдохнуть из себя всё: остатки страха, токсичную вину, панику, которую прятал под слоями контроля. Её волосы пахли тепло — чем-то родным, домашним, чистым, как забытое детство, как лёгкие летние вечера, которых у него, кажется, никогда и не было. Он задержал дыхание, вбирая это ощущение, эту близость, как если бы пытался удержать её внутри себя, не отпустить.       А потом, в каком-то полусне, в полушёпоте, почти не двигая губами, произнёс:       — Ты должна была уйти. Ты должна была уйти от меня ещё тогда…       Голос его не дрогнул, но стал едва слышным, словно эти слова он говорил не ей, а вглубь себя, вглубь тех провалов, что остались от вырванных гвоздей. Они звучали, как приговор или как исповедь.       Дайан не пошевелилась, даже не изменила дыхание. Её голова осталась на его груди, он чувствовал её ладонь под его футболкой, тёплая, живая, бесконечно настоящая. Только чуть сильнее прижалась к нему, будто делая выбор.       И это молчание было самым громким ответом из всех возможных. Он и правда любил её.

***

      Нам Гю нервно смотрел на часы — они должны были выйти ещё пятнадцать минут назад. Чон сделает из него котлету, если он будет опаздывать, после того, как наобещал ему быть в клубе чаще, чем раз в месяц, когда самому хочется напиться.       Нам Гю шумно выдохнул, отложил телефон и направился к двери ванной. Изнутри доносились неразборчивые звуки — лёгкое шуршание, отдалённый звон стекла, движения, слишком настойчивые для обычных сборов.       Он постучал костяшками пальцев, мягко, но с тревожной настойчивостью.       — Дай, ты в порядке? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.       Мгновение тишины.       — Да… — ответ прозвучал неуверенно, чуть напряжённо, как будто она не была уверена, как именно должна ответить. — Ты не видел мою таблетницу?       В тот же момент дверь распахнулась — резко, как будто она не выдержала закрытости, и на пороге показалась Дайан. Волосы ещё влажные от душа, пряди прилипли к щекам и шее. Лицо бледнее обычного, но не в болезненной бледности, а в той особенной — тревожной, настороженной, когда человек будто чувствует что-то неладное, но ещё не может найти, где именно трещина.       Она стояла прямо, глядя на него — не с упрёком, не с раздражением, а как будто искала. Смотрела глубже, чем просто в глаза. Он почти физически ощутил это внимание на себе, словно луч прожектора, который вырывает из темноты то, что он прятал.       — Таблетницу? — переспросил он, глядя чуть в сторону, туда, где, как он знал, её точно не было. — Кажется, я не видел. Может, она в сумке осталась?       — Нет, — коротко сказала Дайан. — Я всегда кладу её на тумбочку. Я помню, как положила её туда вчера. Я проверила всё: сумку, ванную, прикроватный ящик, полку. Она исчезла.       Нам Гю сглотнул. Во рту пересохло.       Он прекрасно знал, где она. Знал, потому что сам переложил пустую коробку в дальний ящик письменного стола, под связку старых бумаг, туда, куда она не заглядывает никогда. Он сказал себе, что это временно. Что ему надо подумать, нужно немного тишины, немного времени, пока она отсыпается, что он потом всё объяснит и придумает где найти её антидепрессанты, выписанные врачом.       Но сейчас это «потом» смотрело на него в полный рост, в лице девушки, которую он предал, надеясь, что всё сойдёт на нет.       — Может, ты просто положила её куда-то и забыла? — тихо произнёс Нам Гю, стараясь не показать, насколько его голос натянут. Он попытался говорить мягко, даже чуть-чуть шутливо, будто всё происходящее — это ерунда, просто недоразумение. — Ты ведь вчера устала. Могла и перепутать. Такое бывает, правда?       Дайан лишь покачала головой. Она снова закрыла дверь в ванную, щёлкнув замком, и тишина, оставшаяся после, была невыносимо плотной.       Нам Гю остался в коридоре, глядя на дверь, как на баррикаду. Он почувствовал, как напряжение возвращается: медленно, но с нарастающей силой, как прилив. Время начало растягиваться, каждую секунду словно растягивали за края. Он даже не сразу понял, что делает — только заметил, что кусает палец, с силой, почти в кровь. Когда осознал, было уже поздно: на кончике указательного пальца осталась ссадина, едва проступила капля, и он резко убрал руку, выругавшись сквозь зубы.       Он знал, что это тревога. Знал по телу: по затаившемуся дыханию, по напряжённым плечам, по дрожи в животе. Всё внутри сжималось, будто готовилось к удару.       Он не сразу заметил, как открылась дверь ванной.       Когда Дайан наконец вышла, он застыл. На секунду забыл, как дышать. Она стояла в проёме, почти нереальная в этом тусклом неестественном свете от лампы в ванной. На ней было белое платье, которое он купил на прошлой неделе: он тщательно выбирал ткани, модели, но в какой-то момент просто схватил первое, что показалось достаточно «чистым», «спокойным», «новым». Подарил молча, без записки, без коробки, просто положив на кровать. Внутри него тогда было столько вины, что он не мог говорить. Не мог даже попросить прощения — надеялся, что ткань скажет за него.       И теперь она была в этом платье.       Она выглядела восхитительно.       Платье обнимало её фигуру мягко, подчёркивая ключицы, изящную линию плеч. Белый цвет делал её лицо особенно светлым, каким-то почти прозрачным. Волосы были ещё чуть влажные, рассыпались по спине, и всё в её облике было до невозможности настоящим. Таким, что от этого сжималось горло.       Она посмотрела на него — быстро, мимолётно, взгляд скользнул по его лицу и остановился где-то чуть выше губ. В её глазах загорелся огонёк, а губы растянулись в улыбке.       Он сделал шаг к ней, неуверенно.       — Блять… Ты красивая, — выдохнул он, будто не нашёл других слов.       — Я знаю, — ответила она спокойно, и прошла мимо него в коридор.       И всё, что он мог — это обернуться ей вслед, ощущая, как под кожей снова шевелится что-то острое и хрупкое, напоминающее: ты не заслужил ни её красоты, ни её присутствия, ни её улыбки.       Он не сразу пошёл следом, будто блок внутри не давал этого сделать, но идти было нужно. В лифте он встал рядом, но немного сзади, не решаясь занять место рядом с ней плечом к плечу, как делал прежде. Между ними был зазор — крошечный, но ощутимый, будто воздух сам становился плотнее, не давая им соприкоснуться. Закрылись двери, и кабина лифта тронулась с мягким гулом. Сквозь зеркальную стену он мог видеть её отражение: спокойное, неподвижное, с напряжённой линией плеч, как будто она держалась не за поручень, а за собственную выпрямленную спину.       Она молчала, глядя в одну точку на двери. А он смотрел на неё, как на что-то ускользающее. Она была рядом и в то же время в другом измерении.       — Всё-таки нашлась? — спросил он после паузы. Голос прозвучал тише, чем он хотел, и немного натянуто — слишком ровно, чтобы быть естественным. — Таблетница.       — Нет, — ответила она, не поворачивая головы. — Я просто перестала искать.       Он сглотнул. Горло пересохло, а ладони стали липкими. Он мог бы сказать: «я найду», «может, она под кроватью», «не волнуйся, у тебя запас есть» — но всё это было бы ложью. Он знал, где таблетница. Знал, как она выглядит. Сам открыл крышку. Сам высыпал таблетки, скользнул пальцами по гладкому пластику, прежде чем спрятать её в ящик, где ещё недавно лежал его собственный шприц.       — Может, вечером пересмотришь ещё раз, когда вернёмся, — осторожно сказал он. — Ты, правда, вчера устала. Могла не заметить, куда положила.       — Наверное, — её голос был отстранённый, почти механический. — Меня уже бесит, если честно. Это же рутинная хрень. Открываешь, выпиваешь, закрываешь. А я как сумасшедшая, всё перевернула. Глупо.       Нам Гю почувствовал, как у него что-то сжалось внутри. Слово «сумасшедшая» прозвучало слишком остро. Словно она невольно ткнула в ту самую рану, которую он пытался залатать — по-своему, по-идиотски, но из страха.       «Она не знает, пока ещё не догадывается.»       Он почувствовал облегчение и стыд одновременно, как будто украл её спокойствие, и теперь жил в этом ворованном пространстве.       В машине настроение Дайан несколько улучшилось, щёки стали розовее, она даже улыбалась, когда Нам Гю говорил.       Она сидела, поджав одну ногу на кожаном сиденье, и крутила прядь волос пальцами, глядя в окно. Сумерки рассыпались по городу неровным светом: фонари только начинали разгораться, и неон рекламы бил прямо в стекло, отражаясь вспышками в её глазах. Она казалась спокойной, но не расслабленной, как человек, который, наконец, перестал тонуть, но всё ещё не дошёл до берега.       — …а он мне тогда говорит, мол, «Чувак, у тебя шнурки развязаны», — продолжал Нам Гю, с усилием вытаскивая из себя привычную, развязную интонацию, — а я стою, босой. В клубе. На сцене. И с микрофоном. Понимаешь?       Она хихикнула и чуть прикрыла рот рукой, будто испугалась собственного звука.       — Босиком? — переспросила она, искоса взглянув на него. — Серьёзно?       — Абсолютно. Полный идиотизм. Я тогда ещё думал, что это просто часть образа, типа я такой богемный уебан. А оказалось, что просто… забыл. Потому что пил две недели подряд.       — А потом снова пил, чтобы забыть, что пил, да?       Он чуть усмехнулся, едва заметно, уголком губ, не поворачивая головы, будто боялся, что если посмотрит на неё прямо сейчас, то не выдержит. Не потому что в ней было что-то пугающее — а наоборот, потому что её голос вдруг ожил. И этот знакомый, острый, чуть насмешливый оттенок в интонации словно лезвие, аккуратно скользнувшее по краю разговора, отозвался в нём чем-то тёплым и болезненным одновременно. Это был её настоящий голос, не ватный, не глухой, не выцветший от недельной апатии, а живой. Прежний. Настоящая Дайан. Таблетка перестала действовать.       — Ну, ты же знаешь, — сказал он, стараясь не дать голосу дрогнуть, — я всегда был талантлив в самоуничтожении.       Она не засмеялась, не посмотрела на него, только чуть склонила голову в сторону, и, после паузы, произнесла:       — И в разрушении всего вокруг.       Голос был ровным, не обвиняющим. Без обиды, без желчи. Словно она просто отмечала на старой карте маршрут: здесь ты сломал, здесь я плакала, а здесь мы оба молчали неделю. Не упрёк, не жалоба — факт, который они оба носили в себе.       Он кивнул, глядя вперёд, в узкую улицу, в изгиб дороги, освещённый тусклым светом уличного фонаря. В машине на мгновение повисла тишина — терпимая, в которой было место дыханию.       И в этой тишине, где слышался только ровный гул двигателя и тихое шуршание шин по асфальту, она вдруг заговорила. Её голос был тише обычного, неуверенный, будто она размышляла вслух, почти себе под нос.       — Знаешь… мне правда хотелось пойти сегодня.       Он слабо приподнял брови, но не перебил. Она продолжила, глядя в окно, как будто не ему, а куда-то во внешний мир, в город, который мелькал мимо, тусклый и далёкий.       — Просто… как будто надо. Не потому что весело или просто хочется, а потому что если не выйти — всё. Я бы так и осталась лежать в темноте с закрытыми глазами и с этим гулом в голове, — Дайан провела пальцем по стеклу, оставив тонкую линию. — В такие дни даже дышать тяжело, а тут ещё и таблетки как-то странно подействовали: я даже не помню просыпалась ли я вчера, было ли сном, то что я помню. Сон был странный, но мы в нём ссорились и ты ударил меня, — девушка издала смешок и подняла глаза на Нам Гю. — Не знаю к чему такое снится, но приятно мне точно не было.       Он слушал, и каждый её выдох был для него как игла. Он знал причину. Он был этой причиной. Но она не знала. Она просто думала, что у неё очередной спад. Обычная воронка, в которую она то и дело проваливалась. Она честно старалась выбраться. Надевала платье, улыбалась, красилась перед зеркалом, вытягивала себя за волосы, как Мюнхгаузен, — и не знала, что один из якорей, за который она обычно держалась, — её таблетки — исчез. Что он их смыл в туалете, потому что сам не смог бы отличить свои от её.       Её усилие быть здесь, в этой машине, рядом с ним, не утонуть снова было почти героическим. И он чувствовал себя ничтожно маленьким рядом с этим.       Он хотел что-то сказать — утешить, подбодрить, пожалеть, извиниться — но не смог. Любое слово казалось фальшивым, грязным. Вместо этого он только сжал руль сильнее, так что побелели костяшки пальцев, и тихо выдохнул:       — Я рад, что ты со мной.       Дайан кивнула и улыбнулась, заставляя сердце сжиматься от осознания, что он не заслужил этой улыбки. Никакой улыбки от неё, даже простого взгляда серых глаз, он не заслуживал, но отчаянно в них нуждался. Девушка положила руку ему на предплечье и чуть сжала ладонь.       — Я пойду внутрь, поищу Анну, Джи Хён и Ха Ын, они должны быть уже там, — она заправила золотистые волосы за ухо и прикусила губу, пока пыталась засунуть телефон в сумочку. Новую. Он купил её вчера, когда выбежал из дома и напился, сидя в своём клубе в носках на виду у всех. Сегодня днём она нашла её в своей части шкафа и он упорно пытался убедить её, что сумка там уже стояла и он хотел уже давно сделать сюрприз, просто она не замечала её. Дайан снова ему поверила.       Нам Гю смотрел на неё и не мог понять: он столько раз обманул её, но она продолжала верить в то, что он говорит. Почему?       Он не понимал. Не мог осознать. Это было как попытка ухватить дым руками — каждый раз, когда он пытался назвать её чувство, дать ему форму, оно ускользало. Что это было? Наивность? Тупая, упорная вера, которой место только в романах? Или, может, это была надежда — старая, потрёпанная, но всё ещё теплая, как плюшевый мишка, которого не выкидываешь, хотя он давно не держит форму?       Или это была слепая любовь.       Такая любовь, в которую он сам уже не верил. Которую не считал для себя возможной. Не после всего, что он натворил. Не после всех этих бессонных ночей, пропущенных звонков, и этих странных промежутков времени, которые она проводила, сидя в тишине, пока он раз за разом растворялся в наркотиках.       Он знал эту любовь и знал отлично. Он был наркоманом до кончиков пальцев — он пробовал всё, что оказывалось не приколочено, всё, что тащил его барыга и приятели. Он знал как это будет влиять на его организм, Чон даже отводил его на какие-то лекции для зависимых, где он тут же нашёл приятеля, у которого всегда была доза.       «Ты добился желаемого, молодец», — в зеркале заднего вида на него уставились два чёрных глаза с тёмными кругами вокруг них. Грязные волосы, оскал — старый друг: «Теперь ты стал для неё дозой. Она вытащила тебя из желания обколоться до смерти, а теперь сама сидит и вкалывает тебя каждый день. Даже если она узнает про таблетки, она не уйдёт — не сможет. Ты подавил её волю и я горжусь тобой.»       Тень в зеркале усмехнулась напоследок и исчезла в ночи.       Нам Гю остался один в тишине машины, в этой душной коробке, наполненной её духами, её остаточным теплом и собственным вонючим стыдом. Минуту назад здесь была жизнь — её голос, её руки, её легкое движение, как будто она всё ещё умеет дышать рядом с ним. А теперь — только он, и голос в голове, что давно уже стал отдельной личностью. Паразитом. Старым другом. Уродливым отражением.       Он провёл рукой по лицу, но ощущение мерзости не ушло. Наоборот — стало только хуже. Под пальцами — ввалившиеся щеки, под кожей — тремор. Он чувствовал, как внутри всё сворачивается. Как будто даже органы в нём больше не хотят находиться в этом теле. Он знал, что стал её зависимостью.       Так же, как когда-то становился зависимым сам: от веществ, от укола, от шума в голове, от того, как всё исчезает, когда кровь впитывает яд. Он ведь прошёл этот путь до конца. С той стороны. Смотрел, как реальность рассыпается, как тело не слушается, как люди становятся функциями: принеси, дай, заткнись.       А теперь он сам стал функцией.       Он видел, как она шла ко входу: лёгкая походка, светлое платье струится по ногам, волосы сияют в тусклом свете фонарей. Она чуть запоздало оглянулась, проверяя, идёт ли он следом, но, не увидев его, прикусила губу и отвернулась. Он знал этот жест. Это не раздражение, не обида — скорее, попытка не придавать значения тому, что на самом деле ранит. Он опять оставил её одну. Пусть и всего на несколько минут.       В «Пентагоне» снова было не протолкнуться, клуб ревел, а воздуха не хватало на всех. Чон, как обычно, устроил что-то громкое: то ли презентация нового бренда виски, то ли коллаборация с каким-то дизайнером. Нам Гю прослушал детали, он давно уже ничего не фиксировал в голове, кроме собственных срывов, угрызений и её дыхания. Ему было плевать, какой бренд и какое мероприятие, главное — Дайан захотела прийти.       Он стоял у входа, моргая в яркий свет, пока глаза не привыкли. Толпа, как вода, двигалась, расступалась и тут же смыкалась обратно. Кто-то хлопал его по плечу, кто-то звал, но он не оборачивался. Он уже увидел её.       У барной стойки, среди отражений и бликов, среди чужих лиц и бокалов, она — в белом, будто вспышка на фоне клубной темноты. Волосы свободно упали на плечи, щеки разрумянились, а в улыбке было что-то такое лёгкое и настоящее, от чего его сердце будто споткнулось. Она смеялась звонко и открыто, а вокруг увивались Анна, Джи Хён и Ха Ын, прямо как в тот вечер, когда он впервые её увидел. Крутила в пальцах свою сумку, скользила взглядом по её ремешку, говорила что-то шутливое, и подруги кивали, хохотали, поднимали бокалы.       Она показывала его подарки, словно они были чем-то важным. Ценными. Отражением чего-то хорошего в нём. Словно в нём вообще ещё что-то хорошее осталось.       Нам Гю остановился, вжавшись в колонну, чтобы не мешать, чтобы посмотреть. Она не искала его глазами. Она думала, что он ещё в машине или что, может, передумал входить. Но не злилась. Она просто жила. И от этого у него сжалось внутри — будто от ревности, будто от боли. Он был рядом, но всё равно — вне этого момента.       И тогда она вдруг обернулась. Будто почувствовала.       Увидела его сразу сквозь людей, дым, свет и в её лице что-то изменилось. Не резко, не драматично, а тихо — как волна, когда касается берега. Она улыбнулась.       Когда она его заметила, он был уже рядом. Она обернулась — будто почувствовала, будто вся ткань её тела знала, что он приближается. Глаза чуть расширились, губы дрогнули в лёгком удивлении, а потом сразу же, без паузы, расплылись в тёплой улыбке — той самой, мягкой, настоящей, без малейшей тени упрёка. Словно он не опоздал, словно она не стояла тут, оглядываясь на каждый шорох в толпе. Словно он не оставил её одну, пусть и всего на несколько минут.       — Ты пришёл, — произнесла она тихо, и в голосе её было нечто, от чего у него на секунду перехватило дыхание: не упрёк, не сомнение, не разочарование, а простая радость.       — Прости, я… — начал он, но замолчал, сбившись. Все слова, что он заранее прокручивал в голове, рассыпались в прах. Он всегда терялся, когда она смотрела на него так — с этим странным доверием, будто внутри него всё ещё что-то оставалось.       — Я просто… сидел в машине. Дышал, — признался он, тихо, почти стыдливо.       Она чуть склонила голову, будто поняла. Не удивилась, не задала вопросов. Просто кивнула и подала ему свой бокал — грациозным движением, без надрыва, без намёков на драму.       — Успел на самое интересное, — сказала она, подмигнув, и голос её прозвучал так же, как раньше в их квартире, когда она тащила его к окну посмотреть на салют, пока он лежал в отрубе, не в силах шевелиться. — Хочешь попробовать?       Он взял бокал из её рук, стараясь сделать это не слишком быстро, не слишком голодно, как будто этот жест — просто жест, а не отчаянная попытка схватиться за неё, за этот момент. Его пальцы коснулись её пальцев и она не отдёрнула руку, не дрогнула. Напротив, посмотрела на него чуть внимательнее, чуть мягче. И осталась с ним. Прямо здесь, несмотря на шум и людей, несмотря на всё, что они с ним пережили и что он с ней сделал. Она продолжала ему верить.       И тут, как нож по стеклу, раздался голос — резкий, раздражённый, очень живой.       — Нам Гю, — позади прозвучало. — Слава богу, ты соизволил показаться.       Они оба обернулись. Чон стоял в нескольких метрах, с телефоном в руке, с морщинкой между бровей и выражением полного раздражения на лице. Он был злой, но не удивлён. Он знал, с кем имеет дело.       — Тебя уже ищут все, — продолжил он, подойдя ближе. — У нас тут, вообще-то, лицо бренда. Презентация. Камеры. Ты должен был быть на сцене десять минут назад.       Нам Гю не сразу ответил. Он смотрел на Чона, но словно сквозь него. А потом медленно повернулся обратно к Дайан — её глаза всё ещё были направлены на него.       Он чувствовал, как что-то внутри успокаивается впервые за весь день. Как будто его, разваливающегося, всё ещё можно было собрать.       — Дай нам пару минут, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был ровным, даже холодным.       — Пару минут у нас стоили десять миллионов в контракте, — буркнул Чон, и в голосе его уже не было прежнего напора. Он посмотрел на Дайан, тяжело выдохнул и только махнул рукой. — Ладно. Быстро. Потом ты выходишь. Не провались. Не сегодня.       Он развернулся и исчез в толпе, оставив их вдвоём.       И теперь они стояли как будто в тишине посреди грохота, танцующих тел, света и музыки. Дайан снова посмотрела на него и чуть склонила голову.       — Всё в порядке? — спросила она.       Он не знал, что ответить. Не знал, что с ним вообще в порядке.       — Он прав, — выдохнул он. — Я всё проваливаю.       — Не всё, — сказала она просто. — Не сегодня. Сегодня я с тобой.       Она даже не могла представить насколько ошибалась, когда каждый день выбирала его, а не себя.