savior

      Свет прожектора, направленного на сцену неприятно бил в глаза и Нам Гю снова вспомнил свой босоногий позор, о котором рассказал Дайан, пока они ехали сюда. Теперь он даже лучше понимал Су Бона — сложно что-то делать на сцене перед толпой не будучи обдолбанным.       Он выходил с мыслью, что нужно не подвести Чона и не подвести Дайан, которая стояла рядом с подругами где-то в конце зала. Её подруги не произвели на него никакого впечатления, как и в прошлый раз — милые девочки, которые хотят отрываться. Но она была не такой, она была идеалом, Богом для него, честным и справедливым, жестоким и верным. Он слышал, как Анна шепнула Джи Хён, что Нам Гю — владелец клуба и та удивилась. Джи Хён в ответ чуть скривилась:       — Не выглядит, будто хоть чем-то может управлять.       И ведь, чёрт подери, была права. Абсолютно. Он и сам так не думал. Да, формально клуб был его. Формально он числился на бумагах. Но управлял всем Чон. С холодной решимостью, с таблицами, планами, контактами и вечной угрозой сорваться. Чон вёл дело.       А он… Он был вдохновением. Пыльной музой, которая когда-то заводила всех своей одержимостью, своим шармом, своей лёгкостью. Особенно когда на носу оставался след порошка — тогда он был почти гением. Тогда все двери открывались.       Теперь он был пуст. И все знали это.       Джи Хён снова повернулась к Анне:       — Он ей не подходит. Совсем.       И снова — правды было слишком много. Потому что он — худшее, что могла выбрать Дайан. Ложь, слабость, тяга к самоуничтожению, зависимость, которую он теперь вколол и ей. Он знал это. И всё равно выходил на эту сцену.       Публика, уже достаточно разогретая танцами и алкоголем, шумела, как полноводная река, в которой захлебнуться было проще, чем остаться на плаву. Зал переливался неоном, в воздухе висел запах перегара, парфюма и вспотевшей кожи, а от низкого баса закладывало уши. Люди были возбуждены, глаза блестели, телефоны снимали всё подряд, как будто кто-то потом будет пересматривать эту трясущуюся, бессмысленную хронику. И никто не обращал особого внимания на него. Даже когда он ступил на сцену и стал в лучах прожектора, его появление вызвало больше любопытства, чем восторга. Это был не человек-событие, не фигура, а тень человека, которую вытащили наружу по расписанию.       Чон, стоявший сбоку, кивнул — строго, но молча. Он будто говорил: «Сейчас не время падать. Сделай то, что должен.»       Микрофон был холодным, и в его руке он казался каким-то чужим. Он сглотнул. Горло пересохло, как будто там пряталась пыль от всех этих лет, в которые он молчал, притворялся, исчезал. Он помнил, как раньше выходил на такие сцены, в лёгком полубреду, со смешком и блеском в глазах, и люди его обожали за эту лёгкость, за беззастенчивую дерзость, за безнаказанный хаос. Он был живой легендой тусовок, когда умирал на следующий день от мигрени, когда его тошнило, крутило, ломало. Он был ночным демоном, которого каждую ночь можно было встретить в «Пентагоне», был начальником, с которым всегда весело, был владельцем, которого все знали. А теперь был просто Нам Гю. Сломанный, трезвый, на сцене перед чужими.       Он глубоко вдохнул.       — Всем… добрый вечер, — сказал он. Голос сначала предал: дрогнул, сорвался, но потом выровнялся. — Рад вас видеть здесь. Сегодня мы отмечаем начало… чего-то нового.       Он слышал, как кто-то в зале хихикнул — возможно, подумал, что он пьян. А кто-то, наоборот, крикнул «Ура!» слишком громко, не зная, зачем. Всё было как во сне — немного медленно, немного вязко. Но он продолжал говорить:       — Этот клуб был моим безумным сном. Я хотел, чтобы у нас было место, где можно было бы быть… настоящими. Без лоска, без пафоса. Чтобы музыка была громкой, а виски — холодным. Чтобы можно было забыть, что снаружи — ещё хуже, чем внутри.       Он замолчал на секунду, увидел, как Чон смотрит на него с напряжением. Чуть дальше, среди бликов и силуэтов, за последними столами заметил её. Дайан. Она стояла спиной к сцене, её волосы струились по спине. Подруги что-то ей говорили — Анна водила рукой, показывая в сторону выхода, Ха Ын, кажется, кивала, Джи Хён держала телефон и по выражению её лица было ясно: они что-то задумали. Дайан тоже как будто отстранилась. Не от подруг, не от клуба — от него. Она не смотрела на сцену. Не искала его глазами. Она смотрела на лестницу, выходящую к ВИП-зоне.       Он ощутил, как что-то в груди резко дернулось, как будто резинка, слишком сильно натянутая, в одно мгновение лопнула. Она уходит. Сейчас, в этот момент. И он не может ничего сделать.       — И теперь… — он сделал шаг вперёд, продолжая, но уже словно на автомате. — Мы с брендом «Уахан» запускаем новую линейку. Это крепкий, выверенный вкус. Не всем он понравится, но, поверьте — вы запомните его.       Он поднял бокал с тёмной жидкостью, который ему заранее поставили на стойку. Отразился свет, качнулась тень. В голове звенело одно: не смотри туда, не смотри, как она уходит.       — За ночь, — сказал он. — За музыку. За возможность быть честными, хотя бы на один вечер.       Толпа зааплодировала. Кто-то громко крикнул его имя — пьяный, весёлый, чужой. Микрофон уже выдернули из его руки, Чон что-то говорил за его спиной, и вдруг из толпы на сцену поднялся человек — низкий, в чёрной рубашке, с нервной улыбкой.       — Это он, — сказал Чон, — дизайнер бутылки и этикетки. Наш партнёр. Без него не было бы ни формы, ни бренда. Поприветствуйте Ким Ён Сока.       Аплодисменты. Свет снова хлестнул по лицу. Нам Гю едва удержался от того, чтобы не зажмуриться. Он сделал шаг в сторону, дал место дизайнеру, и взгляд снова на миг метнулся вглубь зала.       Там, где стояла она, теперь было пусто. Подруги исчезли. Она исчезла. Словно её и не было. Как будто всё это — свет, сцена, микрофон, зал, их дорога сюда, его исповедь в машине — было лишь его болезненной фантазией.       Он почувствовал, как холод прокрался под кожу. На мгновение в нём вспыхнула паника: где она? с кем она? почему ушла? почему сейчас?       Но ноги остались на месте. Он не мог уйти. Он не мог сбежать за ней. Он был на сцене. Он был привязан к этому проклятому моменту, к свету, к своим словам, к этим рукопожатиям и вспышкам. Он всё ещё был здесь, а она — уже нет.       И он стоял. Просто стоял, глядя куда-то поверх голов, в ту темноту, куда растворилась Дайан — без взгляда назад, без колебаний. Его руки были сжаты в кулаки, и только ногти, впивающиеся в ладони, напоминали: ты жив, ты здесь, ты всё ещё держишься.       Ким Ён Сок говорил в микрофон — бодро, нервно, излишне жестикулируя. Он благодарил бренд, клуб, всю команду, бросал шутки про крафт и идеальную форму бутылки, которую якобы придумал в душном вагончике в Каннаме, где от виски только плакаты были. Толпа хихикала, хлопала. Всё шло по сценарию. Всё было выстроено.       Кроме него.       Нам Гю слышал эти слова, но не воспринимал их. Они шли фоном, как шум кондиционера — надоедливый, бессмысленный. Он стоял рядом, изображая интерес, делая вид, что принадлежит этому вечеру, этой сцене, этой презентации. Но внутри уже давно ничего не принадлежало никому.       Он не знал, куда ушла Дайан. И — что хуже — он даже не знал, хочет ли знать. Потому что если представить, что она поднялась по лестнице в ВИП-комнаты, и там кто-то ждал её, кто-то с улыбкой протянул ей бокал, кто-то был рядом, пока он, Нам Гю, читал тосты в микрофон… от этого становилось невыносимо. Реальность была слишком хрупкой, чтобы проверять её на прочность.       — Нам Гю! — раздался голос Чона сбоку, уже почти раздражённый, но сдержанный. — Повернись к фотографам. Рядом с дизайнером. Ты же лицо, мать твою.       Он повиновался. Сделал шаг, встал, улыбнулся. Вспышки. Хлопки. Аппараты щёлкали один за другим, как выстрелы. Слишком ярко. Слишком много.       Он всё ещё пытался вспомнить, смотрела ли она на него хоть раз, когда он говорил со сцены. Хоть мельком. Хоть глазами.       Потом всё покатилось по накатанному: общее фото, ещё аплодисменты, приглушённый свет, презентация подходила к финалу. Клуб снова погрузился в пульс — музыка нарастала, диджей поставил популярный трек, виски полился по бокалам, и вечер принял привычный облик: блеск, пот, дым, забытьё.       Он спустился со сцены и первым делом оглядел зал — её нигде не было, как и её подруг. Захотелось начать паниковать, но Нам Гю изо всех сил сдерживал этот порыв, чтобы сохранять концентрацию. Голова плавилась, а глаза всё ещё болели от яркого белого света прожектора, из-за чего смотреть по сторонам и резко оборачиваться было сложно. Громкая музыка не давала прислушаться.       Нам Гю взлетел по лестнице наверх, отодвигая ширму и пронёсся мимо всех ВИП-комнат — закрыта была только одна, которую всегда оставляли для одного человека. Сердце заколотилось. Он резко дёрнул за ручку и послышался громкий хохот.       В помещении было жарко и резкий запах ацетона ударил в нос сразу, как только распахнулась дверь. Он знал, что это за запах. Он грезил об этом запахе уже почти месяц, с того момента, как нашёл пакетик с порошком и обнюхался настолько, что не помнил, где находился три дня. Ангельская пыль.       За столом сидела компания, в которой Нам Гю сразу заметил Таноса. Тот подскочил, будто до этого сел на острые иглы, и подбежал к Нам Гю. Парень обнял вошедшего и в носу Нам Гю защекотало — вещество было повсюду, наверное, Чон отправил их постоянному гостю очередную порцию веществ, чтобы великий рэпер Танос удосужился выступить на ебаном мероприятии.       — Hello, my dear friend, — Су Бон расхохотался и Нам Гю захотел поскорее уйти. — Отличное выступление, брат, я слышал краем уха. Присоединишься к нашему банкету?       Рэпер потянул его за плечо и развернулся, открывая обзор на происходящее: трое парней сидели на диване, один из них уже был в отключке. На столе лежали разбросанные в хаотичном порядке купюры, пустые пластиковые пакетики с едва заметными белыми разводами, несколько соломинок, сломанных пополам, и блестящий от жирных пальцев нож для нарезки. В воздухе висел не только химический запах ацетона, но и что-то сладковато-приторное, как будто кто-то разлил ликёр и не удосужился вытереть. Джи Хён сидела в углу дивана, поджав под себя ноги, её пальцы нервно перебирали бахрому на подушке, а глаза, слишком блестящие, слишком широкие, метались от лица к лицу, словно она пыталась запечатлеть каждую гримасу, каждую судорогу этого безумия. На её губах застыла улыбка — невесёлая, вымученная, будто её туда приклеили насильно.       Нам Гю почувствовал, как его пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но боли не было — только далёкое, приглушённое давление, будто кожа уже онемела. Он провёл рукой по лицу, ощущая под пальцами шершавую щетину, следы пота на висках, горячие веки. В горле пересохло, и он сглотнул, но слюны не было — только комок, колючий, как наждачная бумага.       — Брат, ты чего застыл? — Су Бон тряхнул его за плечо, и Нам Гю вздрогнул, словно его ударили током. — Садись, расслабься, у нас тут праздник, ёб твою мать!       Он протянул ему соломинку, обмакнутую в белый порошок, и Нам Гю почувствовал, как в животе что-то дёрнулось — не то голод, не то тошнота. Его пальцы сами потянулись, дрогнули в миллиметре от пластика, но он резко одёрнул руку, засунул её в карман, словно поймал себя на краже.       — Не, — прошептал он, но голос сорвался, и пришлось повторить, уже громче, почти зло: — Не сейчас.       Су Бон закатил глаза, фыркнул и развернулся к остальным:       — Ну и хуй с тобой, святоша.       Один из парней на диване — лысый, с татуировкой змеи на шее — захохотал, запрокинув голову, и Нам Гю увидел, как его зрачки расширены до чёрных бездн, в которых не отражался даже свет.       — О, это тот самый владелец? — лысый склонился вперёд, ухмыляясь. — Тот, который… — он постучал пальцем по виску, — немного того?       Джи Хён резко подняла глаза, её пальцы сжали подушку так, что суставы побелели.       — Заткнись, — сказала она, но её голос звучал скорее как испуганный шёпот, чем угроза.       Нам Гю почувствовал, как его тело начало дрожать — не от страха, не от злости, а от чего-то другого, более глубокого, как будто внутри него кто-то дёргал за невидимые нити, заставляя мышцы сокращаться против его воли. Он провёл ладонями по бёдрам, словно пытаясь стряхнуть с себя невидимую грязь, но ощущение липкости не проходило.       — Ну чё ты, расслабься, chill, my brother, — дыхание Су Бона пахло мятной жвачкой и чем-то химическим. — Вижу тебя первый раз с тех пор, как ты завязал. Ну и как, скучаешь?       Нам Гю почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Его руки сами потянулись к столу, пальцы дрожали. Где-то в глубине сознания кричало: «Уйди. Сейчас же. Пока не поздно», но ноги будто приросли к полу. В зеркале, валяющемся на столе мелькнул знакомый взгляд — дикий, чёрный.       «Ты следующий, помнишь?»       Хищная улыбка блеснула и исчезла также быстро, как и появилась.       Он отшатнулся и повернулся к Джи Хён, но в её лице уже не было ничего, что он мог бы принять за человека. Они приходили сюда с Дайан, в его клуб, пили его алкоголь и упарывались его наркотиками, когда сам он не мог позволить себе этого делать. Нечестно.       — Идём, Джи Хён, — резко бросил Нам Гю. — Поможешь мне найти Дайан.       Девушка рассмеялась и звук был пустым. Нам Гю сорвался с места и схватил её за запястье, сжав его до боли, заставив всех присутствующих затихнуть.       — Ты идёшь со мной, — шипел он, чувствуя как нервная тошнота подкатывает к горлу. Он не знал, где Дайан, где Анна и Ха Ын и их нужно было найти как можно скорее.       — Brother, chill, — снова встрял Танос, размахивая руками. — Что за Дайан? Может мы знаем её? — он прыжком уселся в кресло и закинул ноги на стол. Его манера поведения вызывала только раздражение до скрипа зубов, но так напомнила Нам Гю его самого, что он не стал огрызаться — не то время, не тот человек. Чон убьёт его, если он начнёт ссориться с клиентами, ещё и такими, как Танос.       Ему потребовалось ещё несколько мгновений, чтобы прийти в себя.       — Они, — Нам Гю кивнул на девушку, чьи запястья всё ещё сжимал в руке. — Пришли вместе. Четыре девчонки поднялись на второй этаж и я не могу найти остальных.       — Блондинка в белом, — встряла Джи Ён.       Танос нахмурился, глядя куда-то в потолок, будто там, на бетонной плите под натянутым бархатом, мог найти ответ на вопрос, который сам уже не помнил. Лицо его чуть дёрнулось — в этом движении было что-то почти детское, растерянное, как будто он правда пытался вспомнить, кто он, где находится и зачем вообще заговорили. Но Нам Гю знал: в голове Су Бона мысли текли, как грязная вода по канаве: бессвязно, с мусором, с отравленным дном. Там не было воспоминаний. Там была только инерция.       Он наблюдал за этим, как за куклой на нитках, и чувствовал, как в нём поднимается знакомая жгучая смесь — брезгливость и злость. Почти зависть. Ему захотелось ударить этого идиота, встряхнуть за плечи, выбить хоть какую-то реакцию из тупой улыбки, но он стоял, застыв, будто сам впал в оцепенение.       Пока Су Бон продолжал свой неубедительный спектакль, парень, что сидел напротив, закивал резкими, рваными движениями. Его лицо было то ли мраморным, то ли стеклянным, пустым, и только под глазами натянулась напряжённая дрожь. Змея, обвивавшая его шею, чуть шевельнулась. Всё здесь, в этой комнате, казалось театром.       — Точно! — крикнул он громче, чем должен был. — Я её видел. Светленькая. С приличными такими, — он собирался изобразить силуэт девушки, но встретился с выжидающим взглядом Нам Гю и его рукой, плотно сжавшей руку сидящей девушки. — Симпатичная. Она шла с другой такой же в туалет, кажется, ей поплохело. Зато эта красотка осталась с нами, — лысый ухмыльнулся Джи Хён.       Нам Гю почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжали запястье Джи Хён еще сильнее, пока кости не хрустнули под кожей. Она вскрикнула, но звук потерялся в грохоте басов, пробивающихся сквозь стены.       — Она уходит, ребят. Праздник окончен, — Нам Гю потянул девушку за собой, заставив безвольное тело последовать за ним.       Коридор тянулся перед ним как длинный, узкий туннель, погруженный в полумрак, который лишь изредка разрывался пульсирующими полосами неонового света, синхронно вздрагивающими в такт оглушительным басам, пробивающимся сквозь стены из основного зала; эти вспышки окрашивали облупившуюся краску стен в ядовитые оттенки — то в синеву, напоминающую вены на бледной коже, то в кроваво-красный, будто свежий порез, оставляя после себя дрожащие тени, которые извивались по полу, словно живые существа. Нам Гю двигался вперед, почти не ощущая собственных ног, его тело работало на чистом адреналине, каждая мышца была напряжена до предела, а в ушах стоял такой оглушительный гул, что он почти не слышал собственного дыхания — только бешеный стук сердца, отдающийся в висках, и этот нарастающий, животный рев ярости, который поднимался из самой глубины его существа, заполняя сознание до краев, не оставляя места ни для чего, кроме одного: найти её.       Дверь женского туалета возникла перед ним внезапно и розовая женская фигурка казалась теперь насмешкой. Он не замедлил шаг, не постучал, а всем весом своего тела, с размаху, с яростью затравленного зверя, он ударил в дверь плечом, и в тот же миг раздался оглушительный треск — замок не выдержал, пластиковая ручка отлетела, ударившись о кафель с металлическим звоном, а сама дверь, содрогнувшись, распахнулась, ударившись о стену с таким грохотом, что где-то вдалеке, сквозь шум музыки, кто-то вскрикнул от неожиданности.       Запах ударил в нос сразу — едкий, густой, невыносимый. Кислая вонь рвоты, перемешанная с удушающей сладостью женского парфюма, и под всем этим — что-то ещё, что-то химическое, сладковато-приторное, напоминающее аромат увядающих цветов, оставленных гнить в вазе с мутной водой. Этот запах въедался в слизистую, обжигал ноздри, заставляя желудок сжиматься спазмом, но Нам Гю уже не обращал на это внимания — его глаза, привыкшие к темноте, метались по маленькому помещению, выхватывая детали: разбитое зеркало, лужи на полу, окровавленные салфетки, валяющиеся в углу.       И тишину.       Слишком гнетущую, слишком неестественную.       Только капающая вода из незакрученного крана — кап-кап-кап, — монотонный звук, отдающийся в пустом пространстве. Только прерывистое, хриплое дыхание — не естественное, не живое, а какое-то механическое, будто кто-то насильно прокачивает воздух через уже почти безжизненные лёгкие.       И тогда он увидел её.       Дайан.       Ее тело было сброшено в угол как тряпичная кукла, безвольная и безжизненная, сползшая по кафельной стене в лужицу собственной рвоты, которая медленно растекалась по швам между плитками, образуя жутковатый узор из желтоватой жидкости. Ее поза была неестественной — одна нога вывернута под невозможным углом, рука застыла в судорожном спазме, пальцы скрючены, будто пытались в последний момент ухватиться за жизнь. Голова откинулась назад, ударившись о трубу раковины, и теперь ее длинные, некогда шелковистые волосы, слипшиеся от пота и рвотных масс, образовывали грязные пряди, прилипшие к бледному, почти прозрачному лицу, на котором резко выделялись синюшные губы, слегка приоткрытые, из уголка которых тонкой нитью стекала слюна, смешанная с розоватой пеной — признак того, что в легких уже начинался отек.       Опиоиды.       Он узнавал эту картину слишком хорошо — видел ее в зеркале слишком много раз, чувствовал на собственном теле эту ледяную хватку смерти. Ее зрачки были сжаты до размеров булавочной головки, черные точки на мутных, стеклянных белках, которые отражали свет неоновых ламп мертвым, безжизненным блеском. Веки полуприкрыты, ресницы вздрагивали в такт редким, прерывистым судорогам, пробегавшим по ее телу, но взгляд не фокусировался, не видел: он был обращен куда-то внутрь, в темноту, куда уже начало затягивать ее сознание. Она не просто не узнавала его — она уже не существовала в этом мире, ее разум тонул в черной, липкой пучине передоза.       Анна стояла рядом, бледная как привидение, ее пальцы судорожно сжимали и разжимали мокрое бумажное полотенце, уже полностью пропитанное желтоватой жидкостью, капли которой падали на ее дорогие туфли, оставляя пятна на лакированной коже. Ее губы дрожали, когда она пыталась говорить, но из горла вырывались только бессвязные обрывки фраз:       — Она… Мы пили и… Она просто упала… Я отнесла её сюда…       Нам Гю рухнул на колени, не чувствуя боли, когда острые края кафеля впились в кожу. Его руки, крупные, с выступающими венами, впились в плечи Дайан, тряся ее с такой силой, что ее голова болталась, как у марионетки с оборванными нитями.       — Дайан! — его голос сорвался на хрип, звучавший чужим даже в его собственных ушах.       Никакой реакции. Только это ужасное, прерывистое дыхание — хриплые, редкие вздохи, больше похожие на конвульсии, чем на настоящие вдохи. Ее грудная клетка поднималась и опадала с неровными промежутками, иногда замирая на долгие, мучительные секунды, прежде чем снова начать работать. Он прижал пальцы к ее шее, ищу пульс — он был едва уловимым, нитевидным, с опасными паузами между ударами, будто сердце вот-вот остановится навсегда.       — Блять! — его крик разорвал затхлый воздух туалета, отразившись эхом от кафельных стен. — Нет, нет, нет, нет…       Он не выдержит второй смерти. Не выдержит второй передоз. Только не она.       Анна бросилась к Джи Хён, которую Нам Гю оставил у другой стены — с ней точно всё будет в порядке, отоспится. Но не Дайан. Её серые глаза почти не двигались и она пыталась рукой зацепиться хотя бы за что-то и нашли его руку.       Ее пальцы судорожно сжались вокруг его запястья, холодные и липкие от пота, ногти впились в кожу, оставляя красные полумесяцы, но он даже не почувствовал боли — только это ледяное прикосновение, такое же безжизненное, как у трупа, которое заставило его сердце сжаться в груди. Ее губы, бледные и потрескавшиеся, дрогнули в попытке улыбнуться, но получилось лишь жутковатое подобие улыбки, гримаса, больше похожая на предсмертную судорогу.       — Посиди со мной, ладно?       Эти слова ударили его, как нож между ребер. Точно так же, тем же голосом, с той же интонацией, говорила Со Ён, когда ее тело уже отказывалось слушаться, когда смерть уже накрывала ее своей черной пеленой. Он видел, как мир вокруг начинает расплываться, края реальности становятся неровными, как в кривом зеркале, и ему хотелось закричать, разорвать эту ужасную картину, но он только стиснул зубы до боли, чувствуя, как эмаль трещит под давлением.       «Соберись, черт возьми, соберись», — шептал он себе, но руки дрожали, а в глазах стоял туман, сквозь который он едва различал ее лицо.       Ее рука внезапно разжалась, безжизненно шлепнувшись на кафель с глухим звуком, пальцы скрючились в неестественной позе, ногти впились в ладонь, оставляя кровавые царапины — мышцы сводило судорогой, и это было страшнее любых слов.       — Дайан, смотри на меня! — его голос сорвался на хрип, когда он шлепнул ее по щеке, но в ответ получил лишь слабое подергивание головы, как у марионетки, у которой оборвали нитки.       Из уголков ее рта медленно поползла пена — белая, липкая, с розоватыми прожилками, и этот вид заставил его сердце бешено колотиться в груди, потому что он знал, что это значит. Передоз. Остановка дыхания. Смерть, которая уже протягивает к ней свои костлявые пальцы.       Он рванул ее на себя, перевернув животом на колено, и ударил между лопаток — ее тело обмякло, как тряпичная кукла, а изо рта хлынула рвота, желтая, с примесью крови, пахнущая кислотой и смертью.       — Дыши, блять! — он кричал, не узнавая собственного голоса, пока она захрипела, забилась в его руках, ее глаза закатились, показав белки, и вдруг — резкий, судорожный вдох, но легкие снова не наполнялись воздухом, и он понимал, что теряет ее.       Он трясущимися руками достал из кармана телефон и толкнул его по полу в сторону Анны, единственного человека, который ещё не был отравлен чем-либо.       — Быстрее, поднимай, — командовал парень. — Позвони Чону, пусть сейчас же вызовет скорую и приходит сюда.       Девушка не сразу сориентировалась, но, к его счастью, смогла взять себя в руки и подняла с кафеля его мобильный. Трясущиеся пальцы с трудом нажимали на клавиши, но послышались гудки звонка.       Он вернулся к Дайан.       — Нет, нет, нет… — он бормотал, как молитву, его руки дрожали, когда он запрокинул ее голову, зажал нос и вдохнул в ее рот, но ее губы были холодными, безжизненными, как у статуи, и казалось, что даже воздух отказывается проникать в эти легкие, уже наполовину мертвые.       — Дыши, Дай, — он ударил ее в грудь, чувствуя, как ее ребра прогибаются под его кулаком, затем еще раз, и ее тело дернулось, как на электрическом стуле, прежде чем раздался хриплый, прерывистый вдох.       Она закашлялась, забилась в конвульсиях, выплюнув еще порцию пены, но в этот момент ее глаза — те самые серые глаза, которые он любил больше всего на свете — на секунду сфокусировались, и в них мелькнуло что-то, что было то ли осознанием, то ли ужасом, то ли последней попыткой сказать ему что-то важное, но губы лишь беззвучно шевельнулись, прежде чем веки снова начали опускаться, как тяжелые шторы в конце спектакля.       Ее веки медленно закрывались, словно тяжелые шторы, затягивающие последний акт трагедии. Нам Гю почувствовал, как ее тело становится все тяжелее в его руках, словно наполняясь свинцом. Он прижал ее к себе, ощущая, как ее сердце бьется все реже и реже — неровные, слабые удары, как далекие раскаты грома перед окончанием бури.       — Нет, ты не уйдешь. Не сейчас. Не так.       Его пальцы впились в ее плечи, оставляя синяки на бледной коже, но она уже не чувствовала боли. Где-то на заднем плане Анна рыдала, прижавшись к стене, но эти звуки казались доносящимися из другого измерения. Весь мир сузился до этого грязного туалетного уголка, до хриплого дыхания Дайан, до липкого пота на их спутанных телах. Он снова ударил ее по щекам, уже не контролируя силу, оставляя красные отпечатки пальцев на ее бледной коже.       — Открой глаза, черт тебя дери! Открой!       Но ее веки лишь слабо дрожали, не в силах подняться. Из ее носа потекла тонкая струйка крови, смешиваясь со слезами на его руках. Он прижал ухо к ее груди — сердцебиение почти не прослушивалось, лишь редкие, аритмичные удары, как часы, которым осталось тикнуть несколько раз перед тем, как остановиться навсегда.       Где-то за спиной раздался шум — Чон ворвался в туалет, его лицо было искажено гримасой ужаса. Он что-то кричал, но Нам Гю не слышал слов. Все его существо было сосредоточено на хрупком теле в его руках, на слабом пульсе под тонкой кожей, на последних клочках жизни, которые он отчаянно пытался удержать.       — Ты не умрешь. Я не позволю. Не как она. Не так.       Его пальцы сжали ее лицо, заставляя посмотреть на себя, но ее взгляд был пустым, устремленным куда-то вдаль, за пределы этого мира, за пределы его отчаяния. И в этот момент он понял — он проигрывает. Проигрывает эту безумную битву со смертью, которая уже обвила ее своими цепкими пальцами и медленно, неумолимо утаскивала в темноту.       

***

      Чон ворвался в туалет, сбивая дверь плечом, его глаза моментально оценили ситуацию: Дайан, почти без сознания, с пеной у рта, Нам Гю, бледный как смерть, с безумным блеском в глазах, его руки, покрытые ее рвотой и кровью, судорожно сжимающие ее тело, будто пытаясь вдавить обратно выскальзывающую жизнь, а у другой стены трясутся две напуганные до смерти девчонки.       — Блять! — Чон рухнул на колени рядом, его пальцы с хрустом разорвали рубашку Дайан на груди, обнажив бледную кожу с синеватыми прожилками вен. — Скорую вызвал, едут. Сколько времени она без сознания?       Нам Гю не ответил, он не слышал его. Его пальцы, липкие от пота, скользили по её шее, снова и снова проверяя пульс, который то пропадал, то возвращался едва уловимыми, аритмичными толчками. Он прижал лоб к ее груди, ощущая под кожей слабые вибрации, каждый удар сердца отдавался в его костях, как удары молота по наковальне.       — Держись, держись, держись… — он бормотал в такт этим редким ударам, его дыхание смешивалось с ее хрипами, горячие слезы капали на ее холодную кожу.       Чон тем временем рылся в карманах, достал шприц и маленький флакон.       — Налоксон. Держи ее.       Игла вошла в бедро Дайан, но она даже не дернулась — ее тело было слишком далеко, чтобы чувствовать боль. Нам Гю сжал ее руку в своей, его пальцы впились в ее запястье, оставляя красные следы, будто пытаясь привязать ее к этому миру физически, тактильно, через боль, через прикосновение.       — Работай, блять, работай… — шипел Чон, наблюдая за ее лицом.       Прошла вечность.       Потом еще одна.       И вдруг — резкий, судорожный вдох. Ее тело выгнулось дугой, легкие с хрипом наполнились воздухом, глаза на секунду открылись — мутные, невидящие, но живые.       — Да! — Нам Гю впился пальцами в ее плечи, притягивая к себе, его губы коснулись ее лба, горячие, дрожащие. — Дайан, Дай, ты слышишь меня?       Она не отвечала, но ее пальцы слабо шевельнулись в его руке — крошечное, едва заметное движение, но его было достаточно.       Чон выдохнул, вытирая пот со лба.       — Скорая будет через пять минут. Надо…       — Не трогай ее! — Нам Гю резко прижал Дайан к себе, его руки обвились вокруг ее тела, защищая, закрывая от всего мира. Он чувствовал каждый ее вздох, каждое биение сердца, каждый мускульный спазм — ее жизнь теперь пульсировала в его ладонях, и он не собирался отпускать.       — Я знаю, что чувствуешь, но ей нужны врачи, — Чон осторожно прикоснулся к его плечу, но Нам Гю дернулся, как от удара.       — Ты нихуя не знаешь! — его голос сорвался на крик. — Она… она сказала… те же слова…       Его пальцы впились в свои собственные волосы, дергая их, пытаясь через боль вернуть ясность мыслей. Тактильные якоря — боль, прикосновения, давление — единственное, что удерживало его от полного распада.       Дайан слабо застонала, ее веки дрожали. Нам Гю тут же схватил ее лицо в ладони, его большие пальцы осторожно провели по скулам, под глазами, ощущая под кожей слабый пульс.       — Я здесь, я здесь, все хорошо…       Ее губы шевельнулись, но звука не было. Он прижал ухо к ее рту, чувствуя на коже слабое, прерывистое дыхание.       — …прости… — прошептала она, и это слово разорвало ему грудь.       — Нет, нет, нет, ты не виновата, это я, это все я… — он прижимал ее к себе, его руки дрожали, обхватывая ее спину, впиваясь пальцами в ребра, будто боясь, что она рассыплется, если ослабит хватку.       Где-то вдали завыла сирена. Чон вскочил, чтобы встретить медиков.       Нам Гю остался на полу, прижимая к себе Дайан, его пальцы бессознательно перебирали ее волосы, заплетали пряди, расплетали снова — тактильный ритуал, молитва на языке прикосновений. Ему было всё равно, что они были грязными: она видела его в состоянии и хуже, сейчас было важно лишь то, что она дышит.       — Ты выживешь, всё хорошо, я рядом, — шептал он только для неё.       Ее пальцы слабо сжали его кофту, цепляясь за жизнь, за него, за этот последний якорь перед тем, как сознание снова начало уплывать в темноту.       Но теперь он знал — она будет жить.       И он не отпустит ее.       Никогда.       Врачи ворвались в туалет, их резиновые подошвы шлепали по липкому кафелю, разбрасывая лужицы рвоты и крови. Первым шел рослый санитар с кислородным баллоном за спиной — его глаза моментально зафиксировались на бледном теле Дайан, на ее синюшных губах, на тонкой струйке пены, все еще сочащейся из уголка рта.       — Отойдите! — рявкнул он, но Нам Гю лишь сильнее вцепился в Дайан, его пальцы впились в ее кожу, оставляя кровавые царапины.       Чон резко схватил друга за плечи:       — Отпусти, еблан, они помогут!       Кожа Нам Гю горела, каждая пора излучала адреналиновый жар, а в ушах стоял оглушительный гул, словно кто-то прижал морскую раковину прямо к барабанным перепонкам и запустил внутри нее циклон. Его мир сжался до микроскопических размеров — теперь в нем существовали только хрупкие очертания Дайан в его дрожащих руках, только прерывистые выдохи, которые он ловил своими пересохшими губами, прижатыми к ее ледяному виску, где тонкая голубая венка пульсировала едва уловимыми, аритмичными толчками, словно пытаясь передать ему зашифрованное сообщение на азбуке Морзе.       Дверной проем внезапно заполнился силуэтами — первым возник Су Бон, его зрачки, расширенные до невероятных размеров, черные как космическая пустота, с трудом фокусировались на происходящем, а ноги двигались странными, угловатыми движениями, будто кто-то дергал его за невидимые ниточки.       — Оh shit, man… — его голос звучал неестественно высоко, почти детски, и он пошатнулся, ухватившись за дверной косяк пальцами, на которых еще виднелись белые разводы от какого-то порошка. За его спиной толпились остальные — лысый парень с татуировкой змеи, чьи челюсти двигались в странном, неконтролируемом жевательном рефлексе, тыкал дрожащим пальцем в сторону Дайан, бормоча что-то нечленораздельное, в то время как Джи Хён, ее глаза блестели как полированный обсидиан, прикрывала рот ладонью, издавая странные, булькающие звуки, которые должны были быть смехом, но больше напоминали предсмертные хрипы.       — Разойдитесь! — врач, мужчина лет сорока с потрескавшимися от постоянных дежурств губами и глубокими тенями под глазами, резко оттолкнул Нам Гю, его ладонь, покрытая тонкими шрамами от порезов и химических ожогов, на мгновение впечаталась в грудь Нам Гю, оставив после себя ощущение ледяного ожога. Его напарник уже раскладывал дефибриллятор, пластиковые электроды блестели в мерцающем неоновом свете, как глаза голодного хищника.       Но Нам Гю рванулся вперед, его кулак, сжатый до хруста в суставах, пронесся в сантиметре от щеки врача, рассекая воздух со свистом, который смешался с его собственным воплем:       — Не трогайте, — его голос разорвался на две октавы выше, превратившись в животный, первобытный рёв.       Чон среагировал мгновенно — его колено врезалось Нам Гю в солнечное сплетение, выбивая воздух из легких, а затем всей массой тела прижало его к липкому, покрытому смесью крови, рвоты и алкоголя кафельному полу.       — Очнись, щенок, она умирает и ей нужна помощь, — Чон шипел прямо в ухо, его слюна, пахнущая виски, брызгала на щеку Нам Гю, а пальцы впивались в его плечи, оставляя синяки, которые проступят завтра.       Нам Гю бился под ним, как пойманная в капкан рысь, его ногти впились в собственные ладони, прорезая кожу до мяса, и эта боль, острая, ясная, тактильная, стала последним якорем, удерживающим его от полного погружения в безумие.       Тем временем врачи работали с холодной, хирургической точностью: один вводил в вену Дайан новый шприц налоксона, его пальцы, несмотря на дрожь от адреналина, не дрогнули ни на миллиметр, в то время как второй накладывал электроды дефибриллятора на ее бледную, почти прозрачную грудь, где ребра выпирали, как у заключенного.       И вдруг, сквозь весь этот хаос, раздался резкий, истерический смех Су Бона:       — Ну и вечеринка, блять, — его голос звучал как скрип ножа по стеклу, и его друзья подхватили этот смех, создавая жуткий хор, который смешивался с хрипами Дайан, руганью врачей и рычанием Нам Гю, чье тело все еще судорожно дергалось под весом Чона.       И в этот момент, как гром среди ясного неба, раздался резкий, чистый звук кардиомонитора.       Бип.       Бип.       Бип.       Ровный.       Устойчивый.       Дайан сделала глубокий, осознанный вдох — её легкие наполнились воздухом с хрустом, как будто кто-то разорвал внутри нее полиэтиленовый пакет, а её серые глаза, все еще мутные, затянутые дымкой наркотического тумана, медленно, с трудом, но фокусировались на лице Нам Гю, в котором в этот момент отражалось всё — безумная радость, животный страх и отчаянное желание жить.       Впервые в жизни Нам Гю почувствовал, что не бесполезен. Он спас её. Она здесь.