savior

      Прошло два месяца, и каждый день без неё чувствовался как болезненное, вязкое похмелье после чего-то очень грязного, что он сам себе позволил, а теперь вынужден был жить с последствиями — тяжёлыми, липкими, оставляющими осадок под ногтями. Сначала была тишина. Больничная палата, обесцвеченный воздух, серые простыни, глухой ритм аппарата за спиной и её лицо — бледное, будто покрытое пудрой, только не от косметики, а от смерти, которая просто ещё не успела забрать.       Первый месяц она не двигалась совсем. Кома. Как будто Бог нажал паузу, чтобы он мог по-настоящему осознать, что произошло. И он осознавал. Каждый час, каждую минуту, каждую ночь, когда сидел на жёстком и холодном металлическом стуле рядом с ней, клал ладонь на её запястье — просто чтобы знать, что пульс ещё есть — и молча умирал внутри.       Он приносил цветы: не для вида, не для врачей, не чтобы кто-то в коридоре сказал: «О, как трогательно». Он приносил, потому что иначе руки были бы пустыми, потому что если не принести, если просто войти и стоять, то вся внутренняя дрожь, всё это тревожное, неутихающее «что, если она не проснётся», просто разорвало бы его в клочья. Он стоял в этих дурацких цветочных, выбирая каждый раз другие — розы, лилии, даже подсолнухи однажды — и думал, что если всё-таки случится чудо, если она проснётся, он должен будет рассказать ей обо всём. Признаться. Во всём.       Нам Гю приходил и рассказывал ей обо всём, что происходит: как он скучает, как пытается найти виновных, что происходит в «Пентагоне» и ему было немного спокойнее, будто она и правда слышит его.       — И тогда я был готов убить его, — говорил Нам Гю и изображал как бьёт ножом одного из своих секьюрити, который опоздал на пятнадцать минут.       Он должен будет сказать, что это он тогда, месяц назад, снова добавил свои таблетки к её капсулам, чтобы она никогда его не покидала, чтобы быть с ней рядом и просыпаться с ней каждый день. Просто чтобы ей было легче. Это же из любви. Это же забота. Это же помощь, да?       Сейчас он не мог даже дотронуться до собственной аптечки. Его передёргивало. Каждый раз, проходя мимо ящика с медикаментами в ванной, будто бы чувствовал, как оттуда веет холодом. Вначале он выкинул всё, что мог, но всё равно оставил кое-что «на всякий случай». А теперь иногда подходил, открывал ящик, смотрел. Просто смотрел. Иногда хватал пузырёк, вертел в пальцах. Один раз положил таблетку на язык и просто держал её там, не глотая. Потом выплюнул. Не из силы воли — просто потому что вкус напомнил ему о ней. Она пахла иначе. Он не мог мешать эти запахи.       Работа стала для Нам Гю не просто убежищем, а единственным способом держаться на плаву — тугим спасательным кругом, за который он вцепился всеми силами, потому что знал: стоит ослабить хватку хоть на мгновение, и он уйдёт ко дну. Не потому что ему нравилось или он наконец взялся за ум. Просто иначе было нельзя. Нужно было что-то, что не даст сойти с ума, что заставит просыпаться по утрам, что будет держать голову занятой, чтобы не было места для мыслей о том, как именно она смотрела на него в последний раз перед тем, как отключиться и провалиться в кому.       Он погрузился в «Пентагон» так, как будто от этого зависела его жизнь. А может, так оно и было.       Нам Гю начал с самого очевидного — забрал все смены менеджеров себе. Утренние планёрки, вечерние отчёты, встречи с подрядчиками, согласование логистики поставок, проверка стока бара, корректировка графиков диджеев и смен — всё это теперь было в его руках. Он ходил с планшетом по залу, останавливаясь у каждой зоны, сверяя освещение, угол обзора камер, звук, температуру, будто собирался не клуб вести, а строить новую вселенную из шума, огней и ритма.       Он больше не доверял никому. Не потому что все стали плохими — а потому что после той ночи не мог позволить себе доверять. Он лично встречался с поставщиками кофе, алкоголя, бумаги, технического оборудования, даже с той женщиной, которая дважды в неделю приносила мыло в санузлы. Он начал проверять камеры не раз в день, а по нескольку раз за смену. Просматривал архивы. Накладывал тайминги. И всё равно чувствовал себя беспомощным.       Нам Гю всегда был любимцем — красивый парень, что улыбался, легко касался людей, смеялся с охраной, мог напиться настолько, что выбегал на сцену, чтобы подпевать треку. А теперь он стал другим. Гладко выбрит, с вечно хмурым взглядом он двигался по клубу, как хищник. Весь персонал, Чон, да даже Танос — все чувствовали, что под этой маской скрывается не просто усталость, а что-то зреющее. Что-то злое.       Он спал по три-четыре часа, зачастую прямо в кабинете, положив голову на стол или завалившись на кожаный диван в переговорной. В шкафу у него теперь висела сменная одежда, чтобы не выходить из клуба даже на вечер. Он отказывался от свиданий с симпатичными гостьями, игнорировал звонки, отключил социальные сети. Весь его мир сузился до тёмных залов, ледяных складов, яркого света софитов и бумажных отчётов.       Сначала сотрудники не понимали. Потом начали шептаться. А потом просто приняли: Нам Гю изменился и теперь они даже подшучивали, что Чон вырастил подобного себе. Из обаятельного симпатичного наркомана он превратился в того, кто мог посреди ночи вызвать бармена в свой кабинет и полчаса допрашивать его о том, почему в чеке на столе №7 значатся две бутылки джина, когда гости, по словам официанта, заказывали только одну. Кто мог в четыре утра вытереть пыль с колонны и сказать, что если завтра она будет такой же, то кто-то останется без смены.       Но никто не знал, что всё это — только защита. Что всё это нужно, чтобы не думать.       Потому что стоило остановиться, просто присесть, просто остаться в тишине всё возвращалось. Холодный кафель. Та музыка, приглушённая, будто через вату. Запах ангельской пыли в носу. И она — лежащая на полу с грязными волосами и взглядом, от которого его ломало изнутри. И не потому что она умирала. А потому что он знал: он сам подложил ей бомбу замедленного действия за много недель до этого.       И теперь, когда она была в реанимации, он чувствовал, что внутри что-то медленно гниёт. В нём самом. Он держался. Стиснув зубы. Привык жить с постоянной головной болью, с тошнотой, с бессонницей, с сухостью во рту. Он пил воду литрами. Курил сигареты одну за другой. Иногда сидел на крыше и держал в руке косяк, просто держал, не поджигая. Просто проверяя, сколько у него осталось самоконтроля. Иногда он открывал ящик, где лежала его старая баночка с миксом — не открытая, но тёплая от его ладони, даже сквозь металл. И смотрел на неё долго. Очень долго. До судорог в пальцах.       Но в ту ночь, когда всё пошло по пизде, это уже был не он. Это был кто-то другой. Он просмотрел записи с камер — всё. Каждую долю секунды. Он знал, что не подсыпал ей ничего в клубе. И никто из его людей тоже. Но утром в больнице врачи сказали: метадон. В организме. Много.       Смертельная доза — чудо, что жива. Метадон. Ни в одной аптечке, ни в одном кармане, ни у него на складе — ничего. Кто? Когда? Как?       Он не знал. И от этого сходил с ума.       Он терзал себя по кругу. Что, если она всё-таки взяла у кого-то, потому что привыкла к состоянию, которое он ей однажды дал? Что, если он сломал её рамки, дал ей возможность чувствовать иначе, и она пошла дальше сама? Или хуже — кто-то это знал, кто-то понимал, что она теперь уязвимая, что она сломанная его руками — и воспользовался этим? Он не знал. Никто не знал. Даже Чон — молчаливый, холодный, со связями во всех тёмных углах города — не мог найти ответов. Он сказал, что постарается. Но время шло. И ответов не становилось больше.       На столе у Нам Гю лежала толстая папка. Бумаги. Распечатки с камер, выписки, свидетельства. Он прочитал их по десять раз. Ночью, когда уже не мог пить воду — из-за рвотных спазмов, просто листал, как молитву, будто из страниц мог вытащить хоть крупицу прощения. Но страницам было похуй, как и бумаге. Она только фиксировала: было. случилось. не вернуть.       Он чувствовал себя, как кожа без тела. Всё раздражало: воздух, ткань, простыни. Он не мог спать в одежде, не мог выносить объятия Чона или дежурные прикосновения медсестёр.       Даже собственное тело ощущалось, как нечто лишнее, зудящее, мешающее дышать. Он постоянно чесал шею, тёр ладони, массировал запястья, иначе сходил бы с ума. Он хотел очиститься через прикосновение, даже если это был он сам. Он нуждался в тактильности, но боялся её. Потому что любое прикосновение напоминало — вот она, вот её рука, вот момент, когда ты дал ей то, что убивало. А теперь — кто-то другой дал ей метадон. И она почти не проснулась.       И если она очнётся и спросит — он не знал, что скажет. Потому что оправданий не осталось.       Чон переживал за друга: тот бросался на всех, кого видел, отобрал у него самого часть работы, к которой он уже привык за долгие годы самостоятельной работы. Нам Гю был одержим и он был беспощаден в своей одержимости. Чон мог лишь наблюдать со стороны, потому что не хотел, чтобы Нам Гю переставал ему доверять, тем более пока он в таком уязвимом состоянии, но он искренне хотел помочь товарищу. Он занимался поисками виновного, как и Нам Гю пересматривал записи с камер, перечитывая показания тех, кто был рядом и мог видеть хотя бы что-то, но было бестолку.       Мужчина отправил Нам Гю домой через месяц, опасаясь, что скоро Нам Гю окончательно сойдёт с ума.       Он не мог спать на своей кровати и разворачивал плед на полу, потому что постель пахла ею. Он не мог есть в своей кухне — выносил еду в подъезд или просто сидел у плиты, глядя в кастрюлю, пока не слипались глаза.       Каждый вечер Нам Гю приходил в квартиру, разувался, швырял кроссовки в угол, стаскивал худи и футболку, проходил босиком по ледяному полу, и думал — а если просто выкурить косяк? Один. Чтобы не было так больно. Чтобы перестало шатать. Чтобы не видеть её лицо, мёртвое, как восковая кукла, когда закрываешь глаза. Косяк был в ящике. Третий справа. Он знал. Ровный, тонкий, скрученный Чоном, давно, «на всякий случай». Он знал, что может дотянуться за ним в любой момент.       Зажигалка была уже в руке.       Большой палец на колёсике.       И вдруг — резко, как удар по спине — в голове пронеслось: «Если я сейчас закурю — она может умереть, и я даже не узнаю об этом трезвым. Если я сейчас сделаю это — то потом просто не встану. Потому что я выберу себя, а я не заслужил этого.»       Он замер. Медленно опустил косяк. Но каждую ночь он чувствовал: он ломается. Он по-настоящему ломается.       И никто, даже Чон, даже врачи, даже сам Господь Бог не могли остановить эту трещину, которая шла по его позвоночнику. По сердцу. По голове. Потому что он не знал самого главного: кто дал ей метадон. Кто воспользовался её доверием. Кто сделал это. Кто был там, когда он отвернулся. И если он этого не узнает — он не просто сломается. Он взорвётся.       Утро, как это часто бывает после долгой бессонницы, наступило не с солнцем, а с вибрацией телефона на подоконнике. Тусклый свет снаружи был серым, почти цветом цемента, и казалось, что город всё ещё спит, хотя часы показывали уже десятый час.       Нам Гю не спал, он просто лежал, закинув руку на глаза, как будто мог спрятаться от собственного мозга. В квартире стоял глухой запах остывшего металла и неубранной посуды. Чайник с вечера остался включённым, но воды в нём не было.       Телефон замолк и снова завибрировал.       Один раз.       Потом второй.       И снова.       Он хотел проигнорировать, но мелькнула мысль — может быть, это больница. Может быть, они всё-таки… Он вскочил с дивана и едва не врезался плечом в дверной косяк. Сердце забилось — быстро, неестественно, как будто кто-то нажал на внутренний педаль газа.       На экране — номер отделения, который он уже выучил наизусть.       Он провёл пальцем, не успев придумать, что скажет, если это будет плохая новость.       — Алло?       На том конце было молчание и только потом — голос. Женский. Не медсестра. Не лечащий врач. Кто-то новый.       — Господин? Это отделение неврологии, — голос в трубке звучал механически-ровно, без эмоций, как будто диктуют прогноз погоды. Но следующие слова ударили Нам Гю в солнечное сплетение, выбив воздух из легких: — Пациентка Дайан Хансен, вы записаны как экстренный контакт. Сегодня утром она открыла глаза. Она в сознании.       Мир замер.       Звуки квартиры — гул холодильника, тиканье часов, даже собственное дыхание исчезли, словно кто-то выдернул штепсель из розетки реальности. Пальцы сжали телефон так сильно, что корпус затрещал, а костяшки побелели, лишившись крови. В груди не билось сердце — там тлел уголек, медленно прожигающий плоть изнутри.       — Она… говорит? — его голос раскололся пополам, но он этого не заметил.       — Пока нет, только реакция глазами. Рефлексы возвращаются постепенно. Это хороший знак для таких пациентов.       Гудки.       Он не помнил, как положил трубку. Не осознавал, как оказался в ванной, вцепившись в раковину. Вода бессмысленно текла из крана, в никуда, просто чтобы заглушить гул в висках, где кровь стучала, как молот по наковальне.       Она жива.       Нам Гю не помнил, когда именно его тело среагировало — быстрее, чем сознание. Рывком он поднялся с пола, где только что сидел, прижав лоб к коленям, и натянул джинсы, валявшиеся в прихожей у двери. Они были всё ещё скомканные, с наполовину вывернутыми карманами, пахли клубной гарью, дезодорантом и сигаретным дымом. Он даже не застегнул пуговицу — просто сжал ремень в кулаке, вбежал в комнату и схватил букет.       Цветы лежали на стуле, где он оставил их ещё вчера вечером, когда вернулся с работы и не смог себя заставить ни ехать, ни даже встать с дивана, а потом рухнул прямо на пол, вырубившись без сил. Но букет — аккуратно завернутый, слегка подсохший, но всё ещё живой — ждал. Тот самый, с полураспустившимися пионами и стеблями мяты, который он выбрал потому, что она заслуживает цветы, которые пахнут как сад, а не как витрина в супермаркете.       Стояла августовская жара, но в коридоре продувало, и он поёжился от сквозняка, не сбавил шаг. Лифт, потом улица, потом такси — всё как в тумане. Он не смотрел по сторонам, не слышал водителя, не следил за дорогой. Только чувствовал в руках влажную прохладу стеблей, и каждый раз, когда машина сворачивала, сжимал их сильнее, как будто они могли заземлить, не дать разлететься на куски.

***

      Больница встретила его ровно тем, что он и ожидал: ровный флуоресцентный свет, гул голосов где-то далеко, автомат с кофе, вечно мигающий на четвёртой кнопке, и тот самый запах — едкий, стерильный, медицинский. И тем не менее именно он ударил в грудь сильнее всего, потому что этот запах больше не ассоциировался у Нам Гю с болью, с капельницами и отчаянием. У него было другое воспоминание, которое врезалось, как шприц под кожу.       Парфюм Дайан. Её первый день в клубе. Она появилась в «Пентагоне» в своём ебаном голубом платье, со своими ебаными белыми волосами и ебаными глазами, которые смотрели на него так, будто она уже знала все его слабости. Тогда она пахла лимоном. Не приторным, не липким, а свежим и дерзким, как утренний воздух после дождя. И под этим цитрусовым верхом — еле уловимая нотка: аптечная, мятная, почти стерильная. Он сначала подумал, что это просто её крем для рук. А потом понял — это она. Вся. Яркая. Ровная. Холодноватая снаружи, но пронзительно настоящая.       Теперь именно этот запах — лимон вперемешку со стерильностью — встречал его каждый раз, когда он заходил в больницу. И каждый раз внутри что-то сжималось: не от страха, а от воспоминания, которое становилось почти физическим. Как будто он снова стоял напротив неё в офисе, и она смотрела на него, прищурив глаза, а он не знал, как перестать пялиться на её руки.       Он прошёл мимо стойки, едва кивнув дежурной, которая уже давно узнала его в лицо. Она подняла глаза от монитора, как будто хотела что-то сказать, но передумала. Только коротко кивнула — шестнадцатая палата. Всё по-прежнему.       Коридор казался длиннее, чем обычно. Каждый шаг был как внутренняя проверка: дышит ли он? Идёт ли? Не сбежит ли сейчас? Ведь там, в конце пути — она. С открытыми глазами. С реальностью, к которой он был совершенно не готов.       Стены в коридоре были того выцветшего, унылого бежевого оттенка, будто специально выкрашенные в цвет смирения. Фотографии с озёрами, горами, рассветами. Призрачные обещания, что всё будет хорошо, но никто уже не верит. И эти безликие двери с табличками: «Палата 14», «Палата 15», и вот — шестнадцатая. Он остановился.       Пальцы, всё ещё сжимающие букет, вспотели, и стебли начали выскальзывать. Он поймал их, поправил, посмотрел на ладонь и заметил царапину, которую оставил стебель. Капелька крови выступила на коже. Тело сигнализировало: ты живой. Всё это происходит на самом деле.       Он стоял перед дверью, как перед судом. Ощущение, будто сейчас всё решится: простит ли она. Скажет ли хоть что-то. Или просто отвернётся. Или заплачет. Или замрёт от страха. Он не знал, что хуже.       Нам Гю знал только одно: Дайан открыла глаза. Она — вернулась. И его собственная жизнь, которую он всё это время строил заново из кусков — бессонные ночи, работа, кофе без вкуса, взгляд в пустоту над барной стойкой — вся эта новая, искусственная, дисциплинированная жизнь, — вдруг оказалась вторичной. Потому что настоящая жизнь осталась там, в палате. С ней.       Он медленно протянул руку и коснулся дверной ручки. Холод металла ударил, как по нерву. Он выдохнул и только потом толкнул дверь.       Палата была полутёмной. Шторы задвинуты, дневной свет пробивался едва-едва, оставляя узкие полоски на белом кафеле. Медсестра, сидевшая рядом, подняла глаза, узнала его и, не говоря ни слова, встала и вышла. Он машинально кивнул ей — и даже не слышал, как за ней закрылась дверь.       Дайан лежала, как и прежде: худенькая, почти прозрачная. Руки тонкие, под глазами тени. Кожа всё ещё казалась фарфоровой, как будто из неё вытянули всю кровь и цвет. Но глаза были открыты. Настоящие, живые, без стеклянной пустоты и они смотрели прямо на него.       Мир снова остановился.       Он не сразу понял, что двинулся к ней. Шаг — и колени подогнулись. Он встал на одно, потом второе, оказался рядом с кроватью, почти на полу. Поставил букет на прикроватный столик, аккуратно, как что-то хрупкое. Взял её руку.       — Я здесь, — выдохнул он. — Блять, Дайан, я здесь.       Пальцы её чуть дрогнули. Почти незаметно. Как будто она пыталась сжать его ладонь, но не хватило сил, но он почувствовал это как гром, как бурю. Как прощение.       В горле встал ком. Он попытался улыбнуться, но губы дрожали. И тут, впервые за всё это время, он позволил себе сломаться. Ненадолго. Совсем чуть-чуть. Слёзы с облегчением выкатились из глаз.       — Ты жива, — прошептал он. — Ты, блять, жива.       Он прижался губами к её пальцам — осторожно, почти не касаясь. И пообещал себе вслух, в полголоса, как молитву:       — Я всё сделаю правильно, Дай. Со второго раза, с тысячного. Ты только не уходи.       Он сидел рядом, на коленях, не обращая внимания на затёкшие мышцы и боль в спине. Он боялся пошевелиться, чтобы не вспугнуть это новое, хрупкое дыхание реальности.       Рука Дайан в его ладонях казалась невесомой. Он столько ночей представлял себе, как она лежит здесь, неподвижная, беззащитная, а он снаружи, как призрак, не в силах достучаться. А теперь она снова была с ним. Этого было достаточно, чтобы он не разорвался изнутри.       — Я не знал, как… как тебя ждать, — проговорил он медленно, не отводя глаз от её ресниц, от малейших движений зрачков. — Я, блять, поначалу думал, что не доживу. Потом — что не имею права. А потом просто жил. Как умею. Как знал.       Голос дрогнул, и он стиснул зубы, будто хотел вернуть себе контроль. Но было уже поздно. Это была не работа, не клуб, не те ночи, когда он залипал в экраны и вбирал в себя любой шум, чтобы не остаться один на один с виной. Здесь не было куда спрятаться: ни за отчёты, ни за планёрки, ни за алкоголь. Здесь была она.       — Прости, — сказал он наконец, едва слышно. — За то, что втянул тебя в свою жизнь.       Она моргнула. Медленно. Почти лениво. Но это был ответ. И он увидел, что в её глазах нет ужаса. Нет отвращения. Нет стены между ними, только что-то нерассказанное, как будто она хочет сказать больше, чем может, но силы ещё не на её стороне.       Он осторожно сел в кресло, пододвинул его ближе к кровати, не выпуская её ладони. Выдохнул. Взгляд всё ещё не мог оторваться от её лица.       — Я люблю тебя, Дайан, — не мог больше держать в себе эти слова.       Огромный камень, который долгое время лежал на сердце парня, слетел и он смог вздохнуть полной грудью.       Он провёл пальцами по её запястью — нежно, почти невесомо, как будто бы это могла быть последняя возможность запомнить, что она тёплая. Живая. Дайан не моргнула. Но в уголке её рта дрогнуло что-то, что могло быть полуулыбкой.       Нам Гю вышел в коридор медленно, будто каждое движение требовало подтверждения, разрешения. Закрыв за собой дверь, прислонился к холодной белой стене и задержал дыхание. Внутри всё дрожало. Её взгляд, такой ясный, даже сквозь слабость, даже сквозь лекарства и бледность, прожёг его насквозь. Не взгляд — возвращение. Он чувствовал его телом, кожей, костями.       Он стоял так, пока мимо не прошла медсестра, кивнув ему — то ли в знак уважения, то ли просто потому что он стал здесь своим. Нам Гю кивнул в ответ и наконец пошёл, медленно, словно за ним тянулась тяжёлая нить, связывающая с дверью палаты.       Когда он вышел на улицу, воздух обрушился на него, как поток. Холодный, влажный, с запахом асфальта и выхлопных газов, но по-своему живой. Он вдохнул так глубоко, что закололо в рёбрах. Сердце билось иначе. Всё вокруг было прежним — те же машины, те же прохожие, тот же тусклый свет фонарей — но он вдруг осознал: теперь всё изменилось.       Он сел в машину и какое-то время просто сидел, глядя в лобовое стекло, по которому начали ползти дождевые капли. Ладони сжимали руль так же, как пару часов назад он сжимал её пальцы — плотно, крепко, как будто от этого зависело что-то важное. И ведь зависело.       Потом завёл мотор, не включая фары. Просто слушал, как двигатель урчит в темноте. Мысли путались. Вина всё ещё жила в нём — тяжёлым камнем под рёбрами, постоянным зудом в затылке. Он всё ещё не знал, простит ли она. Всё ещё не был уверен, что вообще имеет право находиться рядом. Но теперь… теперь у него хотя бы был шанс. Хотя бы время.

***

      Её нельзя было навещать — не сразу, не в первые дни, когда тело всё ещё не справлялось с последствиями того, что случилось. Врачи строго ограничили доступ: иммунитет был ослаблен, организм будто балансировал на тонкой грани между восстановлением и новым срывом.             Даже мельчайшая инфекция могла оказаться фатальной. Он слышал эти слова от заведующего отделением, как слышат приговор, не голосом, а телом: будто через кожу прокатился мороз.       Каждое утро он звонил. Сначала сдержанно, с коротким «Как она?».       Потом всё чаще, с тем нарастающим напряжением в голосе, от которого даже дежурная сестра начинала говорить мягче. Никто не мог дать ему точных сроков, всё зависело от того, как пойдёт процесс, а процесс был хрупким и требовал постоянного наблюдения.       Он приходил в холл и ждал часами, даже если знал, что в палату его не пустят. Просто сидел на пластиковом стуле, держа в руках букеты, которые некуда было отнести. Один раз ему позволили передать записку. Он писал её долго, переписывал, вычёркивал, но потом просто написал: «Я рядом. Нам Гю».       Это была пятница, длинный и трудный день, особенно если ты — управляющий клубом в Сеуле. Нам Гю сидел в своем офисе, где никто не мешал, и листал список закупок. Его вырубило на секунду — просто провал на полчаса — когда очнулся, рука уже лежала в ящике, на старом скрученном косяке, который он прятал здесь месяцами. Он выдернул его, посмотрел — сердце уже выстукивало бешеный ритм, а липкий пот стекал по спине. Ему хотелось. До боли. До слёз. Просто, чтобы не думать, не чувствовать. Чтобы стало хоть немного легче.       Он выдохнул, громко, зло, и швырнул зиплок со скруткой в урну. Потом встал, вытащил его обратно, снова посмотрел.       Нужно было проветриться.       Он вернулся в зал, где уже разогревались диджеи. Свет начал моргать. Бармены выстроили бокалы, как на параде. Охрана встала у входа. Девушки за стойкой поправляли макияж, мальчики — рукава рубашек. Всё началось снова, как только персонал его увидел. Без него не могло.       Он ходил по залу не спеша, не разглядывая никого в упор, будто не смотрел вовсе, но видел всё — как будто сцена уже отрепетирована, как будто он знал, куда пойдёт, ещё до того как сделал шаг. Его движения были точными, экономными, и всё, к чему он прикасался — край стола, дверная ручка, плечо охранника — служило не просто для равновесия, а как тихое напоминание себе: ты здесь, ты не проваливаешься, ты существуешь.       Люди подходили. Кто-то знал его давно — партнёры, артисты, постоянные клиенты — и разговаривали, как будто что-то было по-прежнему. Новые лица, которые знали о нём лишь по слухам, по фотографиям, по чужим рассказам завсегдатаев, и в их голосах была смесь восторга и звонкой радости, как будто прикоснуться к нему — значит приобщиться к какому-то особому ритуалу, стать частью «Пентагона». Девушки смеялись громче, чем нужно, парни протягивали руки с избыточной уверенностью. Ему не нужно было запоминать их имена — они исчезнут завтра. Или уже исчезли.       Он отвечал редко, и почти всегда взглядом. Иногда кивал, иногда слегка прикасался, чтобы прервать, направить, отгородиться. Улыбался он только губами, и это было достаточно, чтобы все всё поняли: он здесь, он видит, но он не с ними.       Где-то внутри он чувствовал, как это работает: то, как атмосфера вокруг него сгущается, становится плотной, почти электрической. Он снова был в центре, снова наверху, снова управлял тем, что рушится без него. Это придавало эйфорию, почти физическое ощущение контроля, которого у него не было больше нигде. Ни в голове, ни в теле, ни — особенно — рядом с пустой кроватью в его слишком идеальной квартире, где всё зыбко, хрупко и пугающе настоящее.       Он двигался между залом и бэкстейджем, поверх танцпола и мимо баров, не останавливаясь, потому что остановка означала бы остаться наедине с собой — он сразу мысленно оказывался в больничной палате рядом с Дайан, но сейчас он был на коне, королём, одиноко восседающим на троне.

***

      Дайан с трудом уговорила врача отпустить её на ночь домой, но как только получила разрешение вылетела из больницы. В его квартире было пусто и тихо, вещи были разбросаны, посуда горой была свалена в раковину и вокруг неё — он вообще мыл её хоть раз? — но девушка была рада оказаться здесь вновь, в месте, где не пахнет лекарствами.       Она наспех приняла душ, чтобы смыть с себя запах, напоминающий ей о том, что она была на грани смерти, принялась сушить волосы. Из зеркала на неё смотрел призрак: бледная кожа, худощавая, с уставшим взглядом. Но живая.       В голове то и дело проносилось: «Зачем ты идёшь туда? Это место тебя чуть не убило», но Дайан не слушала внутренний голос. Она хотела видеть Нам Гю, она смертельно скучала по нему.       Врачи показывали ей фотографии всех его букетов, показывали фотографии, которые он распечатал и принёс, приносили его подарки, но всё это не имело никакой значимости, после того, как она узнала, что он почти не отходил от неё пока она была в коме. Он не бросил её, не сдался, он пытался сделать что-то и даже больше.       После Нам Гю в день, когда Дайан очнулась, к ней пришёл человек, которого она не ожидала увидеть — Пак Чон, совладелец «Пентагона». Они общались всего пару раз и то, когда у Нам Гю были проблемы, из-за чего Дайан чувствовала себя неловко, к тому же, она не могла говорить, о чём мужчину осведомила медсестра.       — Привет, — начал он, когда вошёл. Он положил букет на единственное свободное место на столе, потеснив букеты от Нам Гю. — Рад видеть, что ты очнулась.       Повисло молчание. Мужчина потёр лицо почти тем же движением, которое всегда использовал Нам Гю, когда нервничал.       — Я… — у него запершило в горле. — Мне жаль, что с тобой это произошло. Мы… Мы ищем, кто мог сделать это с тобой. Нам Гю сильно переживает, чуть не сошёл с ума, — слегка усмехнулся он. — Но он за эти два месяца сделал больше по работе, чем за всё существование «Пентагона». Я не знаю почему, но с того момента, как он начал сходить с ума по тебе, я наконец смог видеть в нём не мальчишку, а мужчину. Я благодарен тебе за это, — мужчина неловко улыбнулся. — Надеюсь, что в следующий раз увидимся, когда ты будешь здорова.       Он вышел также тихо, как и появился, оставив Дайан в недоумении. Было очевидно, почему Чон не занимается коммуникацией в клубе — он мог любой диалог превратить то ли в лекцию о жизни, то ли в самую неловкую встречу.       Подруги приехали уже ближе к вечеру, когда Дайан была уже совсем без сил и она не смогла долго побыть с ними, отключилась на несколько часов.       Сейчас она уже сидела в такси, надев первые попавшиеся джинсы, толстовку, скорее всего принадлежащую Нам Гю, не накрасившись и не высушив волосы до конца. Тёплый ночной воздух августа пропитывал кожу и будто разрешал дышать полной грудью — впервые за долгое время, когда она не могла дышать в принципе.       Она вошла в клуб словно сквозь дымовую завесу — не уверенно, не как гость, не как хозяйка. Как человек, который всё ещё не знает, можно ли здесь быть. В клубе было шумно, как всегда по выходным, и, как всегда, её появление никто не заметил, по крайней мере, сперва.       Она остановилась у самого входа, как будто внутренне проверяя: выдержит ли? Музыка грохотала, басы били по полу, по позвоночнику. Свет резал глаза, а воздух был густой от алкоголя, парфюма и влажных тел.       Это было почти физическое нападение на все чувства и всё равно легче, чем реанимация. Легче, чем стерильная белизна, пахнущая страхом и хлоркой.       Она медленно шагнула дальше. На ней действительно была его толстовка — чуть велика, рукава закрывали ладони, и даже в полумраке можно было узнать по запаху: это Нам Гю. Это его вещи, его пространство. Его люди.       Дайан не знала, куда идёт. Просто шла, будто надеясь, что клуб сам приведёт её к нему — к тому, кто, возможно, даже не догадывается, что она сейчас здесь.       Никто не остановил её. Несколько сотрудников, мельком узнав, замерли, но не подошли. Кто-то в зале уже начал оборачиваться, кто-то шептал: «Это же она?», но волна внимания была короткой — атмосфера клуба всегда оставалась эгоцентричной, сосредоточенной на себе, не на чужой драме.       Она прошла мимо бара, задержавшись на секунду: бармен — юркий, коротко стриженный парень с кольцом в носу — когда-то был тем, кто приносил ей воду, когда она, как приклеенная, стояла под сценой. Он посмотрел на неё так, будто увидел призрак, но ничего не сказал, только слегка кивнул. Она кивнула в ответ. В этом было больше тепла, чем в десятках ненужных слов.       Сцена впереди пульсировала светом. Диджей крутил свою партию и публика реагировала как надо: танцевала, смеялась, терялась в толпе. Дайан стояла чуть в стороне, ближе к ограждению, напротив лестницы, ведущей к административной зоне. Сколько раз она поднималась по этим ступеням за руку с Нам Гю? Сколько раз он притягивал её к себе у этих колонн, не заботясь, кто видит?       Теперь он был где-то там. Наверху, где он управлял этим хаосом, был его частью.       Дайан почти не дышала.       И в этот момент, высоко на балконе, чуть в тени, за стеклом, она увидела его. Он стоял, опершись на перила, говорил с кем-то — может, Чон, может, кто-то из артистов — и был спокоен, собран, даже прилично одет, снова тот, кого все считали неуязвимым. Вдруг, почти случайно, он повернул голову.       Он заметил её не сразу.       Сначала взгляд скользнул поверх танцпола, как обычно, с той отрешённой концентрацией, с которой он сканировал зал. Но потом что-то изменилось. На мгновение он замер. И в следующий миг посмотрел вниз — прямо на неё.       Медленно. Точно.       Он не моргнул. Не улыбнулся. Ничего не сказал. Просто стоял и смотрел.       Она не отвела взгляда.       Он замер всего на пару секунд, но для Дайан это казалось вечностью — взгляд Нам Гю будто просверливал её насквозь, и весь остальной мир рассыпался вокруг в пыль. Его лицо было неподвижным, ни одна мышца не дрогнула, но в глазах мелькнуло нечто дикое, необъяснимое, и в следующую секунду он уже оттолкнулся от перил, резко, как будто его в него выстрелили.       Он нырнул внутрь офиса, пролетел коридор, сбивая плечом непонятно кого, спустился по лестнице слишком быстро, чтобы это было безопасно — его всегда выдавала походка: хищная, целенаправленная, резкая. Он не шёл — рвался. Сквозь толпу, через чужие спины, почти врезаясь в людей, он двигался прямо к ней, не моргая, не снижая темпа. Дайан почувствовала, как у неё перехватывает горло.       И когда он оказался совсем рядом, вдруг, резко, с такой силой, будто если не успеет, она исчезнет, он прижал её к себе. Без слов, без разрешения, без прелюдий. Его руки обвились вокруг неё, как стальные скобы, его лицо скрылось в её шее. Он сжал её так, что у неё чуть не сбилось дыхание, и всё равно ей казалось — этого мало. Ещё. Ближе. Глубже. Навсегда.       Её руки дрогнули, потом обвились вокруг него, вцепились в ткань пиджака, сжались до боли. Она закусила губу, чтобы не заплакать. Она не собиралась плакать. Но внутри всё горело.       Он дышал тяжело, с хрипотцой, от него пахло табаком. Не отпускал. Как будто боялся, что если ослабит хватку, она растворится в шуме, в дыме, в его больном воображении.       — Ты правда здесь? — выдохнул он, не отрываясь.       — Я здесь, — прошептала она, закрыв глаза. — Нам Гю, я скучала. Очень.       Он немного отстранился, ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. Он провёл рукой по её щеке, будто проверяя настоящая ли она. Его пальцы дрожали, будто нервные окончания разучились чувствовать. Он коснулся её губ. Лба. Вдохнул воздух рядом с ней, как будто это был единственный кислород, который ему был нужен.       — Не оставляй меня больше, — прошептал он, почти болезненно.       — Я не хотела, — прошептала она в ответ, и теперь в её голосе появилась дрожь. — Я… боялась, что умру и не успею тебя увидеть.       Он провёл ладонью по её затылку, притянул снова к себе. Люди вокруг уже начали оборачиваться.       Они стояли в центре зала, посреди всего, и при этом в своем собственном мире. Он смотрел на неё, как смотрят на человека, которого уже похоронили, а он вдруг вернулся. И, не сказав больше ни слова, наклонился и поцеловал её.       Это был поцелуй без подготовки, без стеснения, не нежный, не лёгкий. Жадный. Глубокий. Слишком долгий, слишком личный, слишком настоящий для клуба, где каждый уголок был под наблюдением. Но в тот момент он не был управляющим, и она не была просто девушкой, чуть не погибшей от передоза в туалете. Они были теми, кем были друг для друга в самом начале — необъяснимо связанными, отчаянно нуждающимися, настоящими.       Зависимыми друг от друга.