savior

      Нам Гю открыл глаза и лежал, боясь повернуться: Дайан лежала слева от него и он не знал, будет ли она там, если он посмотрит на неё. Её тихое дыхание размеренно отмеряло время на равные части и Нам Гю стал дышать в том же темпе.       Он не мог поверить, что она пришла к нему, несмотря на то, как ещё была слаба. Она пахла им, была в его одежде — пришла сказать, что она его, от чего хотелось только встать перед ней на колени. Она не имеет права исчезнуть снова. Не сейчас.       Наконец дела у него шли хорошо, как на работе, так и в жизни. Он не кололся с весны, уже не ломало так, как раньше. Но от неё ломало: как только он вдохнул запах её волос в клубе, поцеловал её, то сразу же проснулось чувство голода, словно он не дышал, был обезвожен, умирал от голода всё то время без неё.       Парень поднялся с кровати, стараясь не разбудить Дайан, но безуспешно — девушка уже потянулась и приоткрыла глаза. Её кожа была бледной, он мог рассмотреть каждый сосуд и каждую венку, волосы стали чуть реже, но глаза были теми же: стального серого цвета с маленькими игривыми вкраплениями. Сейчас эти глаза смотрели на него и улыбались.       — Сбегаешь? — спросила Дайан и хохотнула. Как же он скучал по её смеху и её улыбке.       — Нет, хотел пойти сделать нам завтрак, — рука Нам Гю тут же оказалась в волосах, дергая пряди у корней. — Ты же останешься?       Девушка хмыкнула.       — Боюсь, что после завтрака мне нужно будет вернуться в больницу. Не все обследования готовы и врачи хотят проверить как можно больше из-за… — она запнулась и закусила губу.       — Из-за метадона в крови, — закончил за неё Нам Гю и сел ей на ноги, будто он был котом. — Да, я понял.       Дайан кивнула и отвернулась лицом к стене. Он пригляделся и увидел, что на её щеке блестит мокрый след — почему она плачет?       — Эй, — он нагнулся к её лицу, нависая всем телом. — Что случилось? Чем ты сейчас расстроена?       Нам Гю замер, его пальцы, уже привыкшие к постоянному поиску тактильного контакта, непроизвольно сжали край простыни, ощущая под подушечками грубую текстуру ткани. Он видел, как ее плечи слегка вздрогнули и эта мелкая дрожь отозвалась где-то в районе его солнечного сплетения острой, ноющей болью. Его лоб уперся в плечо Дайан.       Она замерла на несколько мгновений, но после ее пальцы осторожно коснулись его виска, провели по скуле, остановились на подбородке, заставляя его поднять голову.       — Я не могу без тебя, — сказала Дайан и сердце Нам Гю дрогнуло.       Он знал, что она не может — ещё бы она могла, но внутри клокотало другое, щемящее чувство, от которого ломались кости и кровь вскипала. Он зависел от неё так сильно, что был готов вывернуться наизнанку, разорвать себе кожу, порвать на куски каждого, кто просто бросает взгляд на неё. Каждый день без неё хотелось плакать, лёжа в кровати.       Вместо ответа Нам Гю лишь впился губами в губы девушки так сильно, что металлический привкус крови проступил почти сразу, но этого было мало. Он впечатал её в кровать ещё сильнее, будто пытаясь раздавить своим телом и без того хрупкую девушку.       Дайан крепко схватила его за волосы, чуть оттягивая их назад ради того, чтобы хоть капля воздуха смогла попасть в её нос, и от этого из Нам Гю вырвался глухой стон — ему не хватало этого все эти долгие месяцы. Он выдернул руки Дайан из собственных волос и вытянул их наверх, сжимая одной рукой: контроль, который сейчас был так необходим.       Он целовал её так жадно, будто хотел съесть, но она отвечала тем же.       Нам Гю оторвался от её губ с мокрым звуком, оставив их распухшими, ярко-алыми, будто раздавленные ягоды. Слюна блестела в уголках её рта, и он, не раздумывая, провёл большим пальцем по её нижней губе, чувствуя, как она дрожит под его прикосновением. Его дыхание было хриплым, прерывистым, будто он только что пробежал марафон, хотя всё, что он делал — это целовал её, впивался в неё, как утопающий в последней надежде на воздух.       — Ты не можешь, — прошептал он, и его голос звучал низко, хрипло, с той самой опасной ноткой, от которой у Дайан ёкнуло в животе. — Блять, ты даже представить не можешь, как ты не можешь.       Его зубы впились в её шею — не нежно, не играючи, а с той самой животной яростью, которая копилась месяцами. Не оставляя синяка, но так, чтобы она подпрыгнула под ним, резко вдохнув через нос, и вскрикнула.       Её пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но он даже не думал отпускать её запястья. Наоборот, его пальцы сомкнулись ещё крепче, прижимая её к матрасу так, что кости затрещали.       — Нам Гю… — голос Дайан сорвался, что-то тёмное, липкое, голодное, что ползло из самого низа живота и заставляло её сжимать бёдра, будто пытаясь унять дрожь.       Он чувствовал это. Чувствовал, как её тело отвечает ему, как оно предательски тянется к нему, несмотря на все её слова.       — Ты ебучая лгунья, — прошипел он, и его рука рванула вниз, грубо задирая её футболку — ту самую, его старую, в которой она спала все эти месяцы без него в больнице. Ткань зацепилась за её сосок, и Дайан резко выдохнула, но не от боли: её тело выгнулось навстречу, будто умоляя его не останавливаться. Ткань поддалась, обнажая бледную кожу, покрытую тонкой сеткой шрамов от капельниц.       — Блять, — вырвалось у Нам Гю, когда взгляд упал на эти следы. Рука сама потянулась к самому заметному шраму над ребрами, но в последний момент свернула вниз, впиваясь ногтями в нежную кожу бедра. Пять алых полос проступили мгновенно, как будто он оставил метки когтями, а не пальцами.       Дайан ахнула, но не отдернулась — наоборот, её таз непроизвольно подался вперёд, прижимаясь к его ладони. Нам Гю почувствовал, как по его спине пробежала судорога желания. Три месяца. Три долбанных месяца он ждал только её.       — Ты хочешь, чтобы я остановился? — он прижал губы к её уху, чувствуя, как пульсирует жилка на её шее. — Один твой шёпот, и я исчезну. Нахуй. Навсегда.       Его пальцы медленно скользнули под резинку трусов, ощущая, как дрожит её кожа. Дайан закусила губу до крови, и этот металлический запах свёл его с ума. Всё это время — эти бесконечные ночи в пустой квартире, когда он ворочался в их постели, вдыхая едва уловимый запах её шампуня на подушке, эти долбанные часы работы, когда он заставлял себя не звонить ей, не спрашивать, как она, жива ли вообще.       — Нет, — её голос прозвучал хрипло, и что-то в Нам Гю надломилось.       Он накрыл её телом, впиваясь зубами в место, где шея переходит в плечо, чувствуя, как её ногти впиваются ему в спину. Ткань рвалась под его руками, но ему было мало — он хотел содрать с неё всё, до последней нитки, хотел, чтобы она чувствовала его так же остро, как он её все эти месяцы.       Когда его пальцы наконец коснулись влажного тепла между её ног, Дайан выгнулась, издав звук, от которого у него перехватило дыхание. Именно так. Именно так она стонала в его воспоминаниях, именно так цеплялась за простыни, когда он…       — Смотри на меня, — он схватил её за подбородок, заставляя поднять глаза. — Я хочу видеть, как ты снова становишься моей.       Нам Гю не дал ей опомниться. Его ладонь резко вцепилась в ее бедро, пальцы впились в мягкую плоть, оставляя багровые отпечатки. Он хотел, чтобы завтра она увидела эти следы и вспомнила — вспомнила, кому она принадлежит.       — Ты — моё, — прошипел он, переворачивая ее на живот так резко, что Дайан едва успела вдохнуть. Его колени раздвинули ее бедра, обнажая влажную, дрожащую кожу. Он видел — как ее тело уже ожидало его, как мелкая дрожь пробегала по спине, когда его пальцы скользнули между ее ног, грубо раздвигая складки.       — Ты ждала? — его голос звучал хрипло, почти зверино. Он чувствовал как она сжалась вокруг его пальцев, горячая и тугая, как будто ее тело помнило его.       Дайан глухо застонала, впиваясь в простыни, но он не дал ей скрыться. Его свободная рука вцепилась в ее волосы, резко оттягивая голову назад.       — Смотри.       Он взялся рукой за подбородок Дайан и резко повернул его, заставляя её поднять взгляд на зеркало напротив кровати, чтобы она видела. Видела, как он входит в нее одним резким толчком, без предупреждения, без подготовки. Как ее тело резко прогнулось, как губы разомкнулись в беззвучном крике.       — Сука… — его голос сорвался, когда он почувствовал, как она обхватывает его, как будто не хочет отпускать.       Нам Гю не стал ждать, не дал ей привыкнуть — начал двигаться сразу жестко, глубоко, так, чтобы каждый толчок отдавался в ее животе. Его руки сжимали ее бедра, пальцы впивались так сильно, что синяки сразу появлялись прямо под ними.       Он хотел, чтобы она запомнила его таким — сильным, властным, тем, кто может всё держать под контролем. Он уже не был зависим от наркотиков, теперь его главная цель лежит перед ним и кричит его имя, выгибаясь и умоляя продолжать. От вины, которую он нёс практически полгода не осталось ни следа, она заросла желанием обладать всецело, безраздельно и жестоко.       Его рука резко обхватила ее горло, не перекрывая дыхание, но напоминая, кто здесь главный. Он чувствовал, как ее пульс бешено стучит под пальцами, как ее тело сжимается вокруг него еще сильнее. Ее тело затряслось, волнами накрывая его, но он не остановился — продолжал двигаться, пока его собственное дыхание не стало рваным, пока в висках не застучало. Нам Гю впился в нее в последний раз, глухо рыча, заполняя ее, как будто пытался оставить часть себя — чтобы она не забыла.       Потом тишина.       Только тяжелое дыхание, стук сердца и его пальцы, все еще сжимающие ее бедра.

***

      Они сидели в машине, словно абсолютно нормальная пара: он сидит за рулём и рассказывает очередную байку из своей слишком насыщенной жизни, она — пьёт кофе, который они только что купили в слишком дорогом кафе, и слушает его, отзываясь смехом. Всё в порядке.       Единственное, что гложет их обоих — её возвращение в больницу, где ей придётся провести ещё около месяца.       — Я не выдержу, — вдруг перебила рассказ о странной подружке Чона Дайан. Нам Гю резко замолк в недоумении. — Я не могу вернуться туда, Нам Гю.       Он обернулся к ней медленно, будто не сразу понял, что это было сказано всерьёз. Внутри всё оборвалось — вся лёгкость, которой он цеплялся последние полчаса, чтобы просто не рухнуть под тяжестью страха, снова сжалась в узел.       — Что ты сказала? — голос звучал тише, чем он хотел. Спокойнее. Он даже не понял, почему: то ли потому что не хотел пугать её, то ли потому что сам испугался.       Дайан не смотрела на него. Она продолжала держать стакан с кофе двумя руками, как будто тепло из него могло хоть как-то защитить. Губы чуть поджаты, глаза опущены — так она всегда выглядела, когда пыталась не заплакать.       — Я не могу, — повторила она. — Мне страшно. Я знаю, что мне нужно долечиться, я всё это понимаю… Но я больше не выдерживаю этих стен. Этих труб, катетеров, приборов, запахов. Я закрываю глаза — и я опять там. Опять одна, и опять в теле, которое не может дышать. Там всё напоминает, что я почти умерла.       Он ничего не сказал. Только смотрел. Смотрел, как в ней борются страх и остатки самообладания. Как она пытается быть сильной — для него, не для себя. И как внутри неё всё крошится на мелкие осколки.       — Когда ты ушёл в тот день, я осталась одна, и мне стало так холодно, будто мир вокруг стал пустым, — продолжила она, и голос стал тише. — А потом ты больше не приходил. И я знаю почему. Но мне казалось, что ты не вернёшься. Что я осталась в больнице навсегда. Что я умерла, и просто не поняла этого ещё.       — Я каждый день хотел тебя забрать, — прошептал он. — Каждый день. Но мне сказали, что тебе нужно время. Что я только всё испорчу и я послушал, потому что хотел, чтобы ты быстрее восстановилась и вернулась домой.       Дайан заплакала, поставила кофе в подстаканник и обвила шею мужчины руками, от чего он вздрогнул. Он и сам думал о том, что не справится дальше без её пристальных серых глаз на себе, без упрёков за свои ошибки. Нужно было оставить её здесь, но так, чтобы она сама решила это.       Он обнял её в ответ — крепко, не как утешение, а как якорь. Как будто если отпустить хоть на секунду, она исчезнет. Прижал её к себе, чувствуя, как хрупко её тело дрожит в его объятиях, как она вжимается в него, будто пытается спрятаться от того, что гложет её изнутри. Пальцы невольно зарылись в её волосы — чуть влажные от недосохшего душа, пахнущие чем-то домашним и тёплым. Он закрыл глаза.       — Тогда не возвращайся, — сказал он негромко, почти в самое ухо. — Не сегодня. Не пока не почувствуешь, что можешь.       — Но врачи… — начала она, но он перебил:       — Я поговорю с ними. Поговорим вместе. Мы всё сделаем правильно.       Она медленно отстранилась, но не убрала рук с его шеи, просто посмотрела в упор. Лицо было заплаканным, но в глазах — что-то другое. Не только страх. В них впервые за долгое время появилась надежда. Живая, тёплая, упрямая. Та, что выживает в людях вопреки всему.       — А если мне снова станет хуже? — спросила она шёпотом, как будто боялась ответить сама себе. — А если я не справлюсь, а ты устанешь, а всё снова рухнет?       Нам Гю смотрел на неё очень внимательно. Он не улыбался, не говорил лишнего, просто сухо сказал:       — Я справлюсь. Сколько нужно. Пока ты будешь рядом, я справлюсь.       Она тихо выдохнула, и в этот выдох словно вышло всё напряжение последних дней — с болью, с тревогой, с ночами, когда она молча смотрела в потолок палаты, не понимая, зачем проснулась.       И только тогда, когда он аккуратно коснулся губами её лба, она закрыла глаза. Поцелуй был не страстным, не кинематографичным. Он был тихим, как обещание. Уверенным. Настоящим.       Она улыбнулась и шепнула:       — Я тоже справлюсь. Только не отпускай меня.       Он кивнул.       — Даже не думал.       

***

      Больше трёх месяцев он сидел рядом с Дайан, когда ей было плохо. Искренне старался помочь, выдавить из неё всё плохое, что накопилось, но ей и правда становилось хуже. Метадон в такой дозировке убил часть нервной системы, оставив регулярные панические атаки, кошмары и постоянные слёзы, которые уже выводили из себя.       «Нужно было отправить её в больницу тогда, чтобы не слушать нытьё сейчас».       Нам Гю сидел в ВИП-зоне за столом с постоянными посетителями клуба, положив лоб на ладони. Перед ним привычный набор: бокал со льдом и коричневатым виски, пачка сигарет, небрежно брошенная на стол, когда он пришёл и зеркало, расчерченное белыми полосами.       Снова оно. Жуткая ломка подходила к горлу, продавливая органы изнутри — он нюхал каждый день на протяжении недели. Боль, которая резала его сейчас, ни с чем нельзя было сравнить, ведь с чистой кровью гораздо приятнее начинать заново.       Как он дошёл до этого?       Мысли крутились вокруг сцены в машине, где они с Дайан обнялись и он попросил её не ложиться в больницу. Он бы разнёс всё, только бы она осталась, лишь бы она побыла с ним ещё немного и он смог вдыхать запах её духов, её кожи, её шампуня. Просто сидела бы рядом, он лежал бы у её ног, положив голову на её колени, а она в это время перебирала бы пальцами его волосы.       Но скоро всё пошло не так — теперь роли сменились и постоянный уход требовался уже Дайан. Она не справлялась ни с чем: всё падало из рук, она постоянно всё забывала и, что самое страшное, её ломало. Врачи лишь разводили руками — индивидуальная реакция слабого организма на опиоид с примесью большого количества алкоголя.       Он пытался помочь. Пытался вытянуть, взять на себя ответственность, но всё шло не так, как должно было быть. Теперь не было сказки, за которую он так крепко ухватился и держался мёртвой хваткой.       Он смотрел на сигарету в пальцах, как на чужую вещь. Как на что-то, что больше не приносит ни облегчения, ни кайфа — только механический жест, вбитый в подкорку. Дым щекотал ноздри, оставлял горечь на языке, но это уже было неважно. Как и всё остальное. Музыка в клубе гремела, но он её не слышал. Люди вокруг болтали, смеялись, кто-то хлестал по спине — «Эй, Нам Гю, ты с нами вообще?», — но он будто был под водой.       Он был здесь. Телом. Остальное осталось там — с ней, в их квартире, где пахло слезами, уставшими подушками, и в какой-то момент даже перестало пахнуть надеждой. Он хотел спасти её. Правда хотел. Но, кажется, она начала тонуть раньше, чем он осознал.       Когда он впервые понял, что она ускользает, это была ночь. Она сидела на полу в ванной, в одной его рубашке, и дрожала, будто изнутри её кто-то выжигал. Она не плакала. Просто смотрела в точку, прижимая ладони к ушам, будто пытаясь заглушить внутренний шум. Он тогда сел рядом и ничего не говорил. Просто гладил её по спине. И чувствовал: что-то происходит. Что-то, что уже невозможно остановить одними объятиями и словами.       А потом пошли крики. Паника. Истерики. Кошмары. Один за другим. Ночи, когда он держал её, пока она всхлипывала во сне, вцепившись в него, как в последнюю опору. Дни, когда она не вставала с постели, когда она смотрела в зеркало и спрашивала, почему не может себя вспомнить.       А он? Он ломался по-своему. Не так явно, но глубоко. Медленно. Глухо. Он продолжал вести дела, выходить в зал, быть Нам Гю — блестящим, невозмутимым, тем, кого знали, но каждый раз, закрывая за собой дверь в квартиру, он возвращался не домой, а в разрушенное гнездо.       Он снова посмотрел на зеркало перед собой. Белые полосы смотрели в ответ, прямые, холодные. Пошло оно всё к чёрту.       — Нам Гю, — сказал кто-то рядом. — Ты в норме?       Парень поднял глаза и увидел перед собой Су Бона, хохочущего с какой-то девчонкой. Рэпер бросил ответный взгляд на Нам Гю.       — Ты сегодня тихий, брат, — сказал он и снова повернулся к спутнице.       А что он, Нам Гю, вообще тут делает? Когда он успел сесть за этот стол? Нам Гю снова опустил голову и посмотрел на свои ладони. Глаза плохо фокусировались, но он понял, что наступил момент просветления — небольшой перерыв между давящей пустотой эйфории от веществ.       «Нужно уйти, нужно найти Дайан», билось в подкорке, но ноги отказывались поднимать его.       Слева послышался громкий смех, слишком знакомый и заставляющий сердце биться чаще. Она уже тут. Сейчас она увидит его и снова разочаруется, снова заплачет и теперь точно уйдёт. Нам Гю поднял глаза и повернулся, столкнувшись с холодной серостью глаз.       Дайан сидела, подогнув под себя ноги. На ней была его толстовка Rick Owens — та самая, которую она надела, вернувшись из больницы, и его спортивные штаны. В левой руке она зажала толстую скрутку между двумя пальцами и медленно подносила её ко рту, втягивая дым и выдыхая пары обратно. Она сидела рядом с Анной, которая ещё недавно помогала Нам Гю спасти Дайан от передоза.       Передоз. Казалось, что это случилось буквально вчера, но прошло полгода — целых полгода они держались вместе.       Нам Гю усмехнулся: они и правда держались. Пролетели воспоминания прошлых двух недель, когда она попросила его достать лекарства, которые не могла получить без рецепта — простые вещи для того, кто страдает от бессонницы и панических атак. Но она не собиралась соблюдать дозировку и принимала их горстями, в поисках той эйфории, которую испытала.       В одну ночь Нам Гю проснулся от крика, резавшего уши — Дайан было плохо. Он вскочил на ноги и выбежал в ванную, где обнаружил девушку лежащей на полу, словно распятую. Не думая ни секунды, он запихнул ей в рот таблетки, которые ей выписал врач. Препараты снова стали центральной фигурой в жизни Дайан, от которой она зависела и это заставляло злиться: Нам Гю снова не был главным в её жизни, несмотря на все усилия.       Он стал чаще уходить в клуб, пытался снова зарываться в бумаги, но всё шло неудачно и он не мог сконцентрироваться на работе. Парень начал курить травку, добавляя совсем немного в скрутку, но это уже было легче, чем выносить этот ад самостоятельно.       «Как же всё стало так хуево всего за три месяца, Дайан?» — думал он, смотря на неё сейчас. Красивая и свежая, но с пустым взглядом. Снова стала куклой без жизни.       Нам Гю ощутил, как его пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли, но даже это не могло отвлечь от картины перед глазами. Дайан сидела, откинувшись на спинку дивана, ее пальцы с длинными ногтями, покрытыми черным лаком, лениво перебирали край стакана с виски. Когда она поднесла его к губам, он заметил, как жидкость слегка дрожит — не от страха, а от того мелкого тремора, который теперь никогда не покидал ее руки.       — Эй, Нам Гю, — её голос прозвучал хрипло, с той самой интонацией, которая резала ему слух последние недели — не ее, не настоящей Дайан, а какой-то кривой пародии. — Ты вообще здесь?       Он видел, как её глаза скользят по нему — эти серые, когда-то такие живые глаза, теперь мутные, как стекло после дождя. В них не было ни злости, ни боли, просто пустота. И это было хуже всего.       — Я здесь, — он произнес это слишком резко, и его собственный голос показался ему чужим.       Дайан усмехнулась, и уголки ее губ дрогнули — странная, нервная улыбка, которая не дотягивала до глаз.       — Кошмар, — она сделала еще один глоток, и он видел, как ее горло двигается, как капли алкоголя оставляют влажный след на ее нижней губе. — Ты выглядишь, как дерьмо.       Это должно было быть шуткой. Раньше он бы засмеялся, потянулся бы к ней, может быть, ущипнул за бок, заставив вскрикнуть. Но сейчас его руки лежали на столе, пальцы медленно сжимали и разжимали салфетку, превращая ее в мокрый комок.       — Ты принимала сегодня таблетки? — спросил он, и сразу пожалел.       Её лицо изменилось — не резко, а как будто кто-то натянул на него маску. Губы сжались, брови слегка приподнялись.       — О, вот и началось, — Дайан поставила стакан на стол с таким усилием, что виски расплескался. — Ты сейчас будешь читать мне лекцию? Опять? Здесь?       Он чувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это был тот самый момент — тонкая грань между обычной ссорой и тем, что происходило между ними в последнее время: криками, слезами, разбитыми стаканами.       — Я просто спросил, — он сглотнул, ощущая, как в горле пересыхает. — Врач сказал…       — Врач сказал! — она передразнила его, резко встав. Ее движения были резкими, угловатыми, как у марионетки. — Врач сказал, врач велел! Может, ты еще расскажешь мне, как мне жить, Нам Гю? Как мне дышать? Как мне…       Она замолчала, ее грудь быстро поднималась и опускалась. Он видел, как ее пальцы сжимают край стола, костяшки белеют от напряжения.       — Дайан, — он протянул к ней руку, но не дотронулся. — Давай просто… давай пойдем домой, ладно?       Она посмотрела на него, и в ее глазах на секунду мелькнуло что-то знакомое — то самое, что он любил, то, за что держался все эти месяцы. Но потом она резко отвернулась.       — Нет, — она схватила со стола пачку сигарет и зажигалку. — Я останусь. Ты можешь идти, если хочешь.       Он сидел, наблюдая, как она уходит: походка её была немного неуверенной, но гордой. Как всегда. Даже сейчас.       Су Бон что-то сказал ему, хлопнул по плечу, но Нам Гю уже не слышал. Он смотрел на дверь, в которую только что вышла Дайан, и думал о том, как все изменилось. Как они изменились.       Нам Гю с трудом поднялся с кресла и, покачиваясь, вышел вслед за девушкой.       На улице пахло горелым табаком, влажным асфальтом и чем-то химозным, сладковатым — возможно, запахом ночного города, разбавленного перегаром, бензином и остатками чужого счастья. Нам Гю вывалился из бара с тяжёлым вдохом, как будто этот воздух должен был вытрезвить, но вместо этого всё закружилось. Не сразу, но с задержкой, как в плохом сне: звук шагов по гравию, чужие голоса где-то вдалеке, холодная вспышка фонарей. И её спина — тонкая, упрямая, отдаляющаяся. Он почти побежал.       — Дайан! — голос вырвался с хрипотцой, как будто что-то застряло в гортани и отказалось оттуда выходить. — Стой, мать твою!       Она не повернулась, когда он подошёл, но её плечи напряглись — он видел, как мышцы спины под толстовкой резко очертились, будто она готовилась к удару.       — Ты идёшь за мной, как собака, — сказала она, не глядя, голос ровный, но в нём дрожала та самая тонкая нить злости, которая всегда предшествовала взрыву.       Она не обернулась, даже не дернулась. Просто пошла дальше, будто не слышала или сделала вид, что не слышала. Как всегда. Он догнал её у парковки, ухватил за локоть, не слишком жёстко, но и не мягко — просто чтобы остановить. Она тут же дёрнулась, как будто его прикосновение обожгло.       — Сука, отвали, — выдохнула она, не повышая голос, но с такой злостью, что он на секунду отпустил.       — Нет, чёрт возьми, не отвалю! — он шагнул вперёд, обогнал её, встал прямо перед носом. — Ты что творишь вообще? Ты хоть себя видела со стороны? Ты думаешь, ты нормальная?       — А ты, значит, нормальный, да? — она криво усмехнулась, делая шаг назад, но взгляд её был цепким, глаза блестели мокро, стеклянно. — Ты нюхаешь в туалете, жрёшь таблетки, как семечки, и лезешь спасать кого-то, как будто у тебя на лбу нимб, блять. Напомню, что я тебя доставала из такого дерьма, что хватит на всю жизнь.       Он молчал пару секунд. Потом резко подошёл ближе, встал вплотную, настолько, что её дыхание било в его шею — горячее, алкогольное.       — Я хотя бы не валяюсь, как тряпка, — тихо сказал он. — Хотя бы пытался, Дайан. Я тяну, я держу нас, даже когда ты, блять, сама себе яму роешь.       Она ударила. Не кулаком — ладонью, резко, по щеке, со щелчком. Глаза у неё заблестели — не от злости, от того, что слёзы подступили. От бессилия. От обиды. Он не отпрянул, даже не отреагировал, просто посмотрел на неё, и только потом, спустя мгновение, сказал глухо:       — Я люблю тебя, сука. И ненавижу одновременно.       Она выдохнула и села прямо на бетонный бордюр, небрежно, с какой-то странной, почти театральной грацией. Как актриса, уставшая от сцены. Подняла взгляд вверх — на ночное небо, тёмное, почти чёрное, с мутными звёздами, растворёнными в городском свете.       — Мне кажется, я умираю, — сказала она и провела ладонью по лицу. — Не физически. Вот там, внутри. Где должно что-то жить. Всё, пиздец, сломалось.       Он сел рядом. Близко. Слишком близко. Притянул её к себе, руки крепко, по-хозяйски, сомкнулись на её теле, как будто она могла исчезнуть в любую секунду. Лоб к лбу. Ладони на её висках. Пальцы в её волосах.       — Я не хочу больше тебя спасать, — прошептал он. — Я просто хочу быть с тобой. Хочу, чтобы ты не исчезала, ты же знаешь, что я уже проходил через всё это.       — Но я уже исчезла, Нам Гю, — голос её стал почти детским, тонким. — Ты не видишь?       Он закрыл глаза. Вдохнул запах её кожи. Её волосы пахли пылью, дымом и его шампунем. Это был всё ещё самый родной запах в мире.       — Тогда исчезни со мной, — сказал он. — Вместе, к чёрту всех.       Она не ответила, только подалась к нему — вдруг, резко, вцепилась пальцами в ворот его футболки, впилась губами в его губы, отчаянно, больно, как будто хотела разорвать. Он ответил сразу, с тем же безумием, с тем же надрывом, словно в этой близости было спасение, финал, расплата и новая попытка сразу. Они не были нежными. Это не было красиво. Это было грязно, плохо, тревожно, сбивчиво. И в этом было всё — весь их страх, вся ярость, всё то, что не получалось сказать словами.       Когда она отстранилась, глаза у неё были мокрые. Он не знал — от слёз или от ветра.       — Завтра всё будет ещё хуже, — сказала она, глядя на него, будто впервые за долгое время по-настоящему.       Он кивнул.       — Я знаю.       — Но ты всё равно будешь рядом?       Он обнял её крепче.       — Даже если ты сдохнешь у меня на руках — я всё равно буду рядом.       Она усмехнулась и снова уткнулась в его грудь, тихо, почти неслышно.       — Ты долбоеб, Нам Гю. Ты тоже сдохнешь. Рядом со мной.       — Так и должно быть, — прошептал он ей в волосы. — Иначе — зачем всё это.       Его пальцы сами потянулись к ней, коснулись её бока, скользнули под толстовку, нащупывая голую кожу под тканью — тёплую, слегка липкую от пота. Дайан вздрогнула, но не отстранилась.       — Перестань, — прошептала она, но её тело предательски подалось назад, к его ладони.       — Врёшь, — он прижался губами к её шее, вдыхая запах её духов, смешанный с дымом и алкоголем — всё тот же, но теперь с горьким оттенком чего-то чужого.       Пальцы Нам Гю сжали талию девушки, впиваясь в рёбра, и он почувствовал, как она затаила дыхание.       — Ты ненавидишь меня? — спросил он, губы скользили по её коже, оставляя влажные следы.       — Да, — выдохнула она, но её рука сама потянулась к его волосам, запуталась в них, притягивая его ближе.       — Хорошо, — он укусил её за плечо, не сильно, но достаточно, чтобы она вскрикнула. — Ненавидь.       Сигарета упала на асфальт, рассыпая искры. Дайан резко развернулась к нему, её глаза блестели в свете уличного фонаря — не пустые, нет, теперь в них горело что-то дикое, почти животное.       — Ты думаешь, что если будешь трогать меня, как раньше, всё вернётся? — её голос дрожал от накатывающих слёз. — Ты думаешь, я забуду, как ты смотрел на меня, когда мне было плохо? Как ты морщился, когда я плакала?       Её ладони упёрлись в его грудь, но не отталкивали — просто дрожали, как будто она не могла решить, ударить его или притянуть.       — Я не прошу тебя забывать, — он прижался лбом к её лбу, их дыхание смешалось — горячее, спёртое. — Я прошу помнить, кто ты и чья ты.       Дайан засмеялась — резко, почти истерично.       — Твоя? Ты уверен? — она вырвала одну руку, схватила его за подбородок, ногти впились в кожу. — Посмотри на себя. Ты даже стоять ровно не можешь.       Она была права. Он шатался, мир плыл перед глазами, но её лицо оставалось чётким — бледное, с подведёнными чёрным глазами, с размазанной помадой. Прекрасное. Его.       — Мне хватит сил для этого, — прошептал он и снова захватил её губы своим ртом.

***

      Нам Гю крутился на кресле Чона, как на вертеле: то откидывался, закидывая ногу на ногу, то сжимал подлокотники, то снова выпрямлялся, как будто от этого зависело, пройдёт ли время быстрее. Он сидел здесь всего полчаса, но ощущалось это, как глухое, вязкое ожидание в коридоре суда — будто кто-то вот-вот выйдет и огласит приговор, и он, Нам Гю, не знал, то ли ему прикажут расстрел, то ли отпустят с лёгким испугом. Чон сам позвал, сам написал ночью, как будто это срочно, как будто без него — никак. Но теперь тишина, никаких шагов, никакого ответа от людей внизу, даже музыки не было — только редкие потрескивания кондиционера и хриплое дыхание охранника у двери.       Пока он ждал, он успел достать сигарету, зажечь, сделать две затяжки и тут же затушить её, не выдержав даже вкуса табака. Щёлкнул зажигалкой — пламя дрогнуло, поймав его лицо на миг — и вдохнул. Табак расползся по лёгким, как тёплая тряпка, но уже на второй затяжке его вывернуло изнутри. Вкус — как мокрый картон. Как гниль. Он сморщился, затушил сигарету прямо об подошву и выкинул бычок в урну с надписью «For customers only».       Нервная дрожь в пальцах не проходила. Он сжал руки в замок, уткнулся лбом в них и закрыл глаза. Давление в висках пульсировало глухо, как если бы кто-то стучал изнутри. Он знал, что Чон не зовёт просто так. А если зовёт — значит, будет разговор из тех, после которых либо работа, либо драка, либо хоронить кого-то. И если это снова про Дайан, он не был уверен, выдержит ли.       С тех пор как они с Дайан снова сошлись, всё будто бы вернулось на круги своя. Но это «на круги своя» быстро дало сбой: они не жили — они горели. Сначала были слёзы, потом секс, потом обвинения и разбитая посуда, затяжки и разлетающийся пепел косяка, снова секс, снова слёзы. Всё по кругу, как сгоревшая пластинка. Они пытались, честно, но это уже не было тем спасением, на которое он надеялся. Он не вытаскивал её, он тонул рядом.       Громкий голос прорезал тишину, как ржавый нож режет резину:       — Я сказал, тащите ублюдка ко мне через чёрный ход, я не хочу, чтобы гости видели это в зале!       Дверь, за которой было слышно эхо шагов и ругани, наконец распахнулась. Внутрь, словно мешок с мясом, волокли мужчину. Огромные, плотные руки охранников тащили его как кусок живой мебели — ноги волочились по полу, плечи вывернуты, подбородок провис, будто челюсть не держалась на мышцах. Нам Гю не сразу узнал его: лысая голова, тяжёлые веки, синяк под глазом. Но стоило его бросить на пол, и рубашка с расстёгнутым воротом обнажила татуировку — змею, извивающуюся от ключицы к шее.       И тут щёлкнуло.       Следом за охраной вошёл сам Чон. Кожаная куртка на голое тело, будто только что вылез из клуба. Волосы мокрые, как после душа. Улыбка — та самая, хищная. Как у пса, что только что нашёл старую кость, но хочет показать, что она по-прежнему его.       — Щенок, ты уже здесь, — сказал он без обычной театральности и сразу закрыл за собой дверь, бросив взгляд на распластанного на полу мужчину. — Я тебе подарок принёс.       Нам Гю сидел, не двигаясь. Не потому что боялся, а потому что не понимал, в чём подвох. Он знал Чона давно — тот не делал ничего без причины, и если вдруг решил подарить тебе что-то, будь готов к тому, что это либо заминированное, либо уже отравленное. Он нахмурился, но взгляд остался спокойным.       — В чём подарок? — спросил он, чуть склонив голову, словно оценивая принесённый трофей.       Пак Чон подошёл ближе, встал рядом с телом, как над произведением искусства.       — Этот урод влил ей метадон, — сказал он почти без эмоций. — Той ночью. В клубе. Пока ты был занят выступлением для партнёров, если это можно назвать выступлением, пока она сидела с подругой. Он подмешал его в её бокал и следил, пока она не поплывёт. А потом повёл её, будто заботливый друг, пока ей не поплохело, а он не нашёл себе более податливую девчонку. Я нашёл запись чьей-то истории в инстаграме.       У Нам Гю внутри всё оборвалось. Даже не упало — будто исчезло.       — Зачем ты мне сейчас это говоришь?       — Потому что раньше у меня не было видео, — Чон пожал плечами, как будто речь шла о какой-то сделке. — А сейчас у меня есть и мотив, и доказательства. Мне нужно, чтобы ты решил, что с ним делать. Вот почему я тебя позвал.       Он посмотрел в угол. Мужчина поднял голову — грязное лицо, губы опухли, нос разбит. Но глаза цепкие, злые, как у крысы в капкане.       — Он всё рассказал. Мне и ещё паре человек. И о том, как хотел сделать из неё «пример» — мол, даже звёзды не защищены. Всё это ради статуса в их кругу, он хотел, чтобы Танос и его дружки-рэперы обратили на него внимание и взяли своим дилером. Твоя девочка была не жертвой, просто трофей.       Нам Гю медленно встал, вокруг всё плыло, а рука уже тянулась в карман за лежащим там зиплоком.       — Где ты его нашёл?       — Он вернулся в клуб неделю назад, даже не скрывался. Слишком самоуверенный. Сам ко мне подошёл — мол, пора «зарыть топор». Мы зарыли, — Чон пожал плечами. — Только не туда, куда он хотел.       Нам Гю стоял над телом мужчины, и в комнате было так тихо, что слышно было, как капля пота скатилась по его виску. Он не шевелился — даже не дышал по-настоящему, будто всё существо его сжалось в одну точку, остриём направленную вниз, в эту груду мяса, лжи и страха на полу.       Тот что-то бормотал — жалкие, невнятные слова, будто надеялся, что голос его спасёт. Что голос сильнее вины. Нам Гю его не слушал. Он даже не смотрел на Чона, хотя тот стоял рядом, вполоборота, как режиссёр, выжидающий реакцию актёра в финальной сцене.       Вместо этого Нам Гю медленно опустился на корточки, глядя в лицо лежащего. Так близко, что чувствовал его запах — табак, пот, остатки дешёвого одеколона и, возможно, крови.       — Ты знаешь, как она дышала потом? — произнёс он тихо, не угрожающе, просто ровно. — У неё не получалось вдохнуть. Она смотрела в потолок и хватала воздух, как рыба. Я думал, это моя вина. Я винил себя месяцами. Годами, наверное, буду. А ты… ты просто исчез?       Он поднял руку и провёл ею по своему лицу, будто хотел стянуть с себя усталость, злость, бессилие. Но всё оставалось на месте.       — Она ведь тебе ничего не сделала. Просто пришла в клуб, чтобы поддержать меня и повеселиться с подругами. А ты? Ты даже не знал её имени — «светленькая и симпатичная», верно? — Нам Гю передразнил мужчину.       Мужчина попытался пошевелиться — один неверный жест, и Нам Гю, не думая, ударил. Раз — по челюсти. Второй — по затылку, когда тот попытался отвернуться. Это не была драка, это был глухой, рваный крик без голоса. Он бил не сильно — но с точностью, с расчётом. Каждым ударом будто снимал с себя слой боли, как кожу, как одежду, под которой было только мясо.       Чон не вмешивался. Он просто стоял и ждал, пока хватит.       Когда Нам Гю выпрямился, руки у него дрожали. Он не чувствовал боли в костяшках, не чувствовал пальцев. Он смотрел на пол и не видел ничего. Только дышал — шумно и глубоко.       — Что ты с ним хочешь делать дальше? — спросил Чон спокойно, как будто речь шла о мебельном складе.       — Мне плевать, — ответил Нам Гю. Голос был хриплый, севший, и от этого только тише. — Делай, что хочешь. Он для меня уже не существует, а Су Бон даже не заметит, что его нет.       Он развернулся и направился к двери, шатаясь на первых шагах. Чон бросил на охрану взгляд — короткий, понятный, и те подняли тело с пола без слов.       — Нам Гю, — сказал Чон, когда тот был уже у выхода. — Она будет знать?       Он остановился. Плечи его чуть дрогнули, но он не обернулся.       — Нет, — сказал он. — Она заслуживает знать только то, что теперь всё в порядке.       И вышел, закрыв за собой дверь, из которой тянуло табаком, потом и справедливостью, добытой слишком поздно.