savior

      Дайан сидела на крыше клуба «Пентагон», свесив ноги и затягиваясь очередной сигаретой, вкуса которой уже не чувствовала. Жить уже не хотелось — она медленно умирала, тлела как пепел на сигарете.       «Ты же знаешь, что есть решение», пронеслось в голове и девушка посмотрела вниз: падать было не далеко, но удар был бы мощный, прямой — в бетон, без шансов. Достаточно, чтобы вырубило навсегда, без боли, без ожидания. Просто — исчезнуть. Как выключенный свет.       Дайан медленно вытянула сигарету изо рта, глядя, как пепел с её края колышется на ветру. Он был почти идеальной линией — аккуратный, хрупкий, готовый упасть при малейшем движении. Как и она.       Её пальцы дрожали — не от страха, от усталости. От того, что снова день, а просыпаться уже не хочется. От того, что тело живёт, а внутри всё давно выжжено.       Небо над Сеулом было тусклым и вязким, как простыня после долгой болезни. Внизу кипела жизнь: машины, огни, чужие разговоры. Музыка доносилась снизу глухо, вибрацией по металлу, но её не касалась. Здесь, наверху, было тихо. Почти слишком.       Дайан закрыла глаза. В груди всё было пусто. Ни страха, ни боли, ни надежды. Даже не отчаяние — просто ровное, тяжёлое «ничего».       Она не собиралась писать записку. Не собиралась звонить кому-то, плакать или объяснять. Все слова давно потеряли вкус — как и сигареты. А он… Он вечно занят, вечно где-то рядом, но не там, где она нуждается. Она спасала его, когда он был на грани — он спасал, когда она умирала. Но теперь она просто угасала — и спасать было уже поздно.       Они почти не разговаривали, снова, как полгода назад. Между ними всё ещё было влечение, несомненно, но оно возникало лишь после ссоры, когда они в изменённом сознании орали друг на друга. Всё это вырастало в животную страсть и они трахались без любви, жестоко, разрывая друг друга на части.       Трахались, потому что только так могли почувствовать, что они всё ещё живые, что под кожей ещё что-то дрожит — не от нежности, а от ярости и выгорания. Они делали это на автомате: стиснутые зубы, следы от пальцев на коже, кровь под ногтями. Никаких слов. Только стоны, крики, удары в стену и постель, превращённая в арену. После — тишина. Он уходил курить, она лежала с закрытыми глазами, пытаясь не захлебнуться в пустоте.       Они оба знали: это не любовь. Даже не попытка любви. Это отчаянная привычка держаться за последнюю взаимную боль.       Когда в последний раз он посмотрел на неё по-настоящему — не через обиду, не сквозь желание, а просто, по-человечески? Она не помнила. Возможно, в тот день, когда он держал её за руку в реанимации и молчал. Думал, что молчанием спасёт. Но молчание оказалось сильнее него — оно сожрало их обоих.       Метадон порвал в ней всё то здоровое, что оставалось и теперь она и правда была пустой. Пришлось бросить университет на последнем курсе и теперь учебники лежали под кроватью, покрытые пылью, как ненужные реликвии из жизни, к которой она больше не могла вернуться. Ни желания, ни сил — только нервное подёргивание рук, когда мимо проходил ментол или когда звонок будильника напоминал, что раньше были лекции, зачёты, преподаватели, у которых она вызывала симпатию. Теперь оставались только врачебные заключения, таблетки, тишина и длинные, липкие дни.       Дайан выгорела изнутри как лампочка, которую долго не меняли: мигала, скрипела, пульсировала и, наконец, умерла. Нам Гю это видел. Он каждый день замечал, как в её взгляде всё меньше вопроса «а ты меня любишь?» и всё больше — «а ты меня ещё видишь вообще?».       Но он был слишком занят собой. Слишком увяз в своей вине, в своей усталости, в кокаине, который заменил ему даже сон. Он не смотрел на неё — не потому что не хотел, а потому что страшно было увидеть, насколько она уже не та. И насколько это его рук дело.       Он тратил деньги на бары, на пыль в носу, на тех, кто знал, где достать больше, чем Чон давал ему. Он возвращался к ней под утро — с запахом спирта, с чужими царапинами на руках, с глазами, в которых всё ещё стояло её имя, но уже без смысла.       Однажды она спросила его, что у них осталось.       — Только мы, — сказал он.       — А кто мы? — спросила она.       Он тогда промолчал. Как и всегда.       И вот теперь, оставшись без учёбы, без цели, без даже условной опоры, Дайан перестала верить, что можно вернуть себя. Она просыпалась в разных местах квартиры: на полу, в ванной, сжимая телефон, не помня, как легла. У неё исчез ритм — и, как сердце без пульса, она просто существовала. Секундами.       Нам Гю это знал. Он чувствовал, как с каждым днём между ними пропадает не любовь — а даже уважение. Оставалась только зависимость. Как у тела к яду, как у крика — к тишине после него.       Им нужно было уйти друг от друга, но никто не мог сделать первый шаг. Уйти значило признать, что всё кончено. А им всё ещё хотелось верить, что в руинах что-то шевелится. Хотя бы ради памяти. Хотя бы ради той версии себя, в которую они так упорно влюблялись когда-то.       Они тянули это, как тянут остывший чай за пустым разговором: и пить противно, и вылить жалко. Каждый вечер превращался в тихое мучение, каждый взгляд — в игру на выживание. Сказать «уходи» было бы милосердием. Но ни она, ни он не умели быть добрыми, особенно друг к другу. Они были зеркалами и смотрели друг в друга и видели только собственную боль.       Когда-то Дайан думала, что он спас её. Но теперь ей казалось, что он просто продлил агонию. Он не вытаскивал — он держал за руку, пока она тонула. Чтобы не быть одному. Чтобы тонуть вместе.       Нам Гю тоже больше не обманывал себя. Он знал: он не любил её такой, какой она стала. А может, никогда и не любил — просто влюбился в её силу, в то, как она держалась, как умела резать словами и потом плакать у него на плече. Но теперь у неё не осталось ни силы, ни слов. Только тишина, от которой хотелось выйти в окно.       Последняя их ссора случилась в четверг или в пятницу — он уже не помнил. Они оба были под чем-то, она снова забыла купить продукты, он опять пришёл поздно и увидел, как она курит в спальне, сидя на полу, со стеклянными глазами и чужой кофтой.       Он сказал что-то — может, про то, как ей лень даже в душ зайти, она ответила — что он сам давно воняет виски и разложением.       Слово за слово, и вот он швыряет в стену её чашку, она толкает его в грудь, он хватает её за руки слишком сильно, она кусает его за шею — не от страсти, от ярости. А через минуту — они уже падают на кровать, будто этот секс что-то решает, будто разодранная одежда может заменить разговор, который они не вели месяцами.       Но после она просто ушла в ванную, и он понял — это был конец. Не как удар. Как пустое эхо. Просто всё. Кончилось.       На следующий день он собрал свои вещи и ушёл из собственной квартиры. Без скандала, без речи, но оставил записку, в которой предложил ей жить у него столько, сколько потребуется. Она не проснулась или притворилась: лицо её было бледным, волосы спутанными, губы сухими. Он смотрел на неё и видел не женщину, которую хотел спасти, а развалину, в которой он сам стал кирпичом.       Он медленно закрыл дверь, словно отгораживался от неё.       А Дайан всё ещё сидела на крыше в ту ночь — одна, под низким небом, со стершимся макияжем и последней сигаретой. И когда пепел всё же упал, она посмотрела вниз и вдруг поняла: даже падение было бы честнее, чем всё, что осталось между ними.       Сердце билось как-то неровно от тяжести, севшей внутри, будто в живот ей положили камень, и теперь он тянет вниз не только тело, но и мысли. Ветер на крыше не был холодным, он даже не освежал, просто шевелил волосы, трогал кожу, как будто прощался. Она вглядывалась в тьму под собой и не видела города. Только чёрный асфальт и огни, рассыпанные в брызгах света, как витрина слишком дорогого ювелирного, где ничто не по карману.       Сигарета догорела до фильтра, но она держала её, как будто в пальцах был не тлеющий мусор, а что-то ценное. Что-то последнее.       Всё, что было — разрушено. То, что могло бы быть — мертво.       Она вспоминала, как он выходил. Медленно, спокойно, с той сухой решимостью, которую, как она думала, он утратил. Без взгляда назад, без попытки обернуться, без намёка на сожаление. Только щелчок двери. И всё. Никаких сцен. Даже тишина после его ухода была другой — не тревожной, а мёртвой, той, где уже ничто не двинется.       Дайан вытерла щёку — не поняла, то ли ветер, то ли слеза. Всё внутри давно слиплось, спуталось, не разбиралось. Врач однажды сказал ей, что может быть восстановление, пусть медленное, но возможное. Что в организме женщины невероятные ресурсы, нужно просто время, дисциплина, помощь. Она слушала тогда, кивала. Но после, лёжа под капельницей, поняла, что боится выздоравливать. Потому что в трезвой жизни ей нечего было делать. Там не было Нам Гю. Там не было сил.       Она встала. Ноги дрожали. Пальцы побелели на бетонном краю. Ничего героического — просто скандинавская девочка, которой не хватило тепла.       Но когда она подняла одну ногу, когда уже хотела сделать этот шаг, где всё обрывается — послышался голос. Глухой, резкий, будто нож скребанул по стеклу:       — Вы что, оба ненормальные?       Дайан вздрогнула и обернулась.       На крыше стоял Чон. Без выражения, с телефонной трубкой в руке и жевал жвачку, как будто просто вышел покурить. Его глаза не дрожали, он даже не смотрел на неё с сочувствием. Только усталость и раздражение.       — Уйди, — прошептала она.       Он подошёл ближе, встал рядом, не опасаясь, что она прыгнет.       — Я только что выкинул тело из багажника, Дайан. И ты думаешь, у меня сейчас есть силы ловить тебя в полёте?       Она молчала. Он медленно достал сигарету, закурил. Затянулся, выпустил дым — прямо в небо.       — Нам Гю тебя бросил? — спросил без эмоций. — Ну, поздравляю. Он всё бросает, когда больше не удобно.       — Он был не просто… — начала она, но сорвалось. Слова снова не шли.       — Он — инструмент, — отрезал Чон. — Он нужен, когда нужен. Как нож. А ты держалась за него, будто он спасение. А он тупой, ржавый и выскользнул. Вот и всё.       — Мне некуда идти, — сказала она, впервые глядя прямо в глаза.       — Ты уже пришла, — ответил он. — На край. И всё равно стоишь.       Он подошёл и взял её за локоть: не крепко, не по-доброму, а как человек, который не позволит делать глупость при нём.       — Спускайся. Не ради себя. Ради того, чтобы сделать ему хуже. Пусть живёт с тем, что ты выжила. Это, поверь, хуже смерти.       И она шагнула в сторону, слегка покосившись, но твёрдая рука Чона держала её.       Нужно учиться жить дальше. Снова.       После ухода от Дайан Нам Гю какое-то время просто исчез — ни звонков, ни сообщений, ни появления в привычных местах. Он отрезал всё, как срезают ненужную ткань с раны, чтобы не гноилось, — грубо, без сожаления, с отвращением к собственной слабости. Он сказал себе, что всё правильно: она разрушена, он не обязан быть её костылём, он сам на грани, и тянуть ещё кого-то — это уже не выживание, а чистое самоубийство.       Он пытался понять как ему жить дальше, потому что за полгода он успел привязаться к девушке. Он зависел от её присутствия, от её запаха и от её голоса. Даже когда они ссорились, что-то внутри него теплело — если кричит, значит ей не всё равно.       Каждое утро начиналось с пустоты. Он просыпался на диване, на полу, в чужих квартирах, в баре — где придётся. Пахло потом, перегаром, резиной от колес мотоцикла, который он купил, лишь бы что-то купить. Иногда рядом лежали женщины. Он не всегда их помнил. Иногда и вовсе не знал, откуда они. Это было неважно. Он не искал тепла. Он искал, чтобы хоть что-то сотрясло его изнутри, напомнило, что он ещё жив. Но никто и ничто не напоминало.       Нам Гю стал работать ещё больше — без отдыха, без выходных, как одержимый. Порой сутками не ел, только пил кофе и энергетики, сидел в офисе Чона, занимаясь логистикой, деньгами и расчисткой чужих долгов. Он больше не боялся крови. Он знал, как пахнет кожа, когда в неё впиваются ногти перед смертью. Он знал, как выглядит страх, настоящий, не тот, что у него внутри. Теперь Нам Гю сам стал как Чон: сухой, быстрый, хищный. Опасный.       Иногда в барах его узнавали. Подходили старые друзья и новые лица. Девушки — влюблённые, заинтересованные и просто пьяные. Он улыбался уголком губ, говорил пару фраз, трахал их в туалете или на заднем сиденье машины и тут же забывал. Всё было размытым, чужим. Даже тело. Даже кровь.       Но в редкие, самые чёрные ночи, он вдруг просыпался от того, что слышал её голос. Не наяву — внутри, разрывая Нам Гю грудную клетку и царапай все органы. Как будто она снова зовёт. Или плачет. Он резко садился, вцеплялся в собственную грудь, хватал телефон, но не набирал номер, потому что не имел права. Он сам её оставил. И сам должен был не возвращаться.       Однажды, сидя в «Пентагоне» с полупустым бокалом и взглядом, направленным в никуда, он вдруг услышал, как кто-то упомянул её имя. Просто мимоходом, среди разговоров: «…да вроде она жива, слышал, кто-то видел её в Хондэ, как привидение, бледная как смерть…» — и у него дрогнула рука. На мгновение. Только один судорожный жест, после которого он допил виски, вытер рот тыльной стороной ладони и ушёл.       Нам Гю не пошёл к ней, останавливая себя по дороге в подвал поставщика — он с трудом вел машину, постоянно отвлекаясь на то, чтобы поправить волосы и оглянуться.       «А что бы она сказала, если бы узнала куда ты едешь?», ехидно шептал голос, вернувшись вновь.       — Мне плевать, — орал Нам Гю, сидя в кожаном салоне. Вокруг него было пусто: уже глубоко за полночь и он стоит в крошечном переулке, но на душе было гораздо пустее, всё разрывалось от холода, который снежная девушка принесла в его жизнь.       — Как она могла провалиться, когда была мне нужна? — спросил парень в отражение, но никто не ответил. Даже слёз уже не осталось и он просто сидел в гудящем молчании один.       Быстрые шаги, спуск по лестнице вниз, стук трижды — они с Тэ Яном, одним из поставщиком дряни, были знакомы слишком давно, поэтому Нам Гю прошёл привычный маршрут и вместо приветствия озвучил свой заказ. Героин. Без торга, без вопросов, просто факт.       — Ты уверен? — спросил Тэ Ян, вытаращив глаза. — Ты мне говорил, что завязал, брат. Это…       — Мне плевать.       Он хотел не кайфа. Он хотел провала. Чтобы тишина была полной.       Чтобы он не мог даже выговорить имя чертовой суки в своей голове.       Он не чувствовал, как укол прошёл по вене. Тэ Ян что-то буркнул о дозировке, но Нам Гю его уже не слышал. Мир начал затухать с краёв: сперва звуки стали ватными, потом расплылись стены, потом исчез потолок. Всё стало медленным, как в воде. Он откинулся на спинку видавшего виды кожаного дивана и закрыл глаза.       Не было облегчения. Было только отсутствие. Всё — чувства, воспоминания, сожаления, вина, даже сама Дайан — ушло вглубь, как будто засыпано десятком бетонных плит. Он не ощущал даже себя. Только пульс, редкий, глухой, как удары сердца мёртвого города.       Так Нам Гю провёл несколько часов. Потом встал, шатаясь, и вышел на улицу. Солнце уже почти зашло, и всё вокруг окрашивалось в серо-оранжевый, будто тлеющий угольный пейзаж. Он остановился посреди улицы, глядя в небо, не мигая. Прохожие обходили его стороной — он весь был в пыли и собственной рвоте, помятый, с пустыми глазами. Просто жалкий бездомный, раздобывший брендовую одежду.       Всю следующую неделю он двигался, как машина. Работал. Спал. Ел через силу. Улыбался Чону, потому что так проще. Угрожал, потому что это было понятно. Иногда даже смеялся, но скорее ртом, чем глазами.       Ничего не приносило радости: ни одежда, ни работа, ни секс, ни даже новая доза. Всё вокруг казалось пустым и лишним, будто кусочка пазла не хватало, но этот кусок он выкинул сам. Он перестала быть идеалом, перестала быть той, кого он ждал как пёс. Теперь она стала как он. А этого Нам Гю не мог выдержать.       Прошла неделя с той ночи, когда Нам Гю рухнул в кресло с уколом в вене. И хотя он обещал себе, что это было в последний раз, с тех пор он возвращался туда трижды. Не каждый день, не по расписанию, а когда пустота в груди становилась настолько глухой, что он переставал слышать даже звук собственного дыхания. Это происходило всегда одинаково: молча, быстро, точно. Он не разговаривал с Тэ Яном. Не спрашивал о качестве, не вёл лишней болтовни. Просто оплачивал, забирал, кололся.       Работа стала фоном. Сухая, механическая, как стук костяшек счётов. Чон поначалу смотрел на него с подозрением, потом с раздражением, потом лишь с холодным пониманием. Он не задавал лишних вопросов, потому что Нам Гю работал, как проклятый, но они жгли сердце Чона, когда он вспоминал, что это всё тот же щенок, его названный младший брат.       Нам Гю появлялся в офисе рано утром, сидел за компьютером, пересчитывая поставки, графики персонала, закредитованные списки, закрывал мелкие конфликты и выбивал долги с упрямой одержимостью, от которой даже Чон и его друзья начинали чувствовать лёгкое беспокойство. Он был точен, резок, а когда кто-то пробовал на него надавить, только огрызался в ответ. Он уже не был собой. Тот прежний Нам Гю, которого создала Дайан — тёплый, резкий, отчаянно живой — исчез. Вместо него вернулся человек с пустыми глазами, измождённым телом и тяжёлым запахом чего-то неправильного.       Он почти не спал. Иногда — по два часа, урывками, одетый, прямо на диване у себя в офисе. Просыпался от кошмаров, где Дайан тонула, исчезала в темноте, и он не успевал — не добежать, не вытащить, не спасти. Он резко садился, хватался за голову, шептал её имя — и тут же проклинал себя. Иногда ему снова снился кошмар, где он связан в подвале, но вместо ужасной пугающей женщины перед ним была Дайан.       Нам Гю не звонил ей. Не пытался найти. Но каждый вечер шёл в те места, где она когда-то была. На крыше «Пентагона» он бывал чаще, чем дома. Там он просто сидел — иногда с бутылкой, иногда без, один. Смотрел вниз, слушал ветер. Над головой мигали неоновые вывески, внизу звенели клубные басы, но для него всё давно звучало как через глухую воду.       На крыше он разговаривал с тенью. С её тенью. Рассказывал о том, как спят крысы в подвале клуба, о том, как один должник разбил себе голову о кафель, когда его не пришлось даже бить, о том, как он однажды не смог нажать на курок, потому что пальцы тряслись, как у ребёнка.       Иногда Нам Гю приносил туда кофе, как раньше. Два стакана. Один оставлял на краю парапета. Он не думал, что она придёт. Просто не мог иначе.       А потом — однажды ночью — он нашёл на крыше окурок. Не его. Тонкий, с помадой на фильтре. И стакан — его второй стакан — был сдвинут с места. В тот момент сердце в груди у Нам Гю сжалось впервые за долгие месяцы не от боли, а от чего-то гораздо хуже — от надежды.       Он замер, глядя на этот незначительный, почти ничтожный след — крошечный штрих в реальности, который мог означать что угодно: ветер, птицу, бродягу. Но он знал. Телом, кожей, позвоночником. Как зверь, почувствовавший чужой запах на своей территории. Это была она. Дайан. Он не знал когда, не знал зачем — но знал точно, что её рука коснулась стакана. Что она сидела здесь. Совсем недавно.       И что-то в нём вздрогнуло, болезненно, как нерв, случайно задетый под кожей. Он опустился на бетон, тяжело, будто всё тело сразу лишилось сил. Взял в руки стакан и прижал к губам. Глупо. Наивно. Он знал, что это нелепо. Но он хотел почувствовать хоть что-то от неё. Химический привкус кофе, возможно её запах — табак, шампунь, мятная жвачка, которую она жевала, когда нервничала.       Парень прижал ладонь к парапету, туда, где, возможно, лежала её рука. Его пальцы долго задержались на холодном бетоне, будто он пытался вытянуть оттуда остаточное тепло её тела. Когда она была рядом, он трогал её постоянно: вцеплялся в запястье, тянул к себе за шею, проводил ладонью по спине, гладил по ноге, пока она засыпала. Иногда это было почти жестоко — не потому что хотел сделать больно, а потому что не мог остановиться. Хотел убедиться, что она реальна, что она не уйдёт. И когда она ушла — его руки оставались пустыми.       Теперь он снова чувствовал это: ужасную, грызущую пустоту, будто пальцы обгорели, и всё, к чему он прикасается, не даёт ответа.       На следующий день он вернулся на крышу снова. И снова. Каждый вечер. В разное время. Иногда с кофе, иногда с пледом, иногда с бутылкой воды, которую она любила — с зелёной этикеткой и вкусом лайма. Он не знал, следит ли она за ним, наблюдает ли издалека, оставляет ли эти сигналы сознательно, но он надеялся, потому что по-другому уже не мог.       Он ждал и в эти часы ожидания становился другим. Меньше зверем, больше собой, почти чистым, заботливым. Смотрел на небо, пил в одиночестве, записывал на телефон голосовые, которые так и не отправлял. В них он говорил ей всё, что не успел сказать тогда. Не оправдывался. Не умолял. Просто говорил.       Говорил про то, как он видел парня в клубе, очень похожего на неё, с такими же светлыми волосами. Про то, как плакал от чужого запаха — женского, но не её, и от этого его выворачивало. Про то, как снова начал бояться зеркал, потому что в отражении видел глаза, которые стали чужими.       Он говорил это тишине, но оставлял сообщения. Иногда удалял. Иногда переслушивал и стирал в ярости. Но каждый раз возвращался.       Нам Гю не знал, когда она появится и появится ли вообще. Не знал даже была ли она на крыше вообще. Но если она когда-нибудь решит вернуться — он хотел быть там. Ждать. С протянутыми ладонями. Чтобы тронуть её щёку, коснуться плеча, прижать лоб к её лбу. Чтобы снова ощутить тепло. Хоть на секунду. Хоть пальцами.       Даже несмотря на то, что ушёл сам.       Однажды, ближе к полуночи, небо над городом было тусклым и густым, будто на него натянули влажную ткань. Нам Гю снова поднялся на крышу. Шелест ветра был знакомым, почти домашним, но в этот вечер он ощущался тяжелее. Он сел на бетонную плиту, где оставлял ей шоколадки, воду и записки.       Сегодня он принёс что-то другое — старую зажигалку Дайан, покрытую царапинами, с маленьким брелоком в форме креста, которую она так просила купить, но не забрала из его квартиры. Она оставила её у него и теперь маленький серебристый предмет напоминал о времени, когда они ночевали вдвоём на полу, обкуренные, смеющиеся, и всё ещё живые.       Она оставила все его подарки, забрав только свои вещи и толстовку — ту, в которой она была, когда они оба поняли, что это конец. Остальные вещи напоминали ему обо всём дерьме, которое они проходили: чёрное платье, которое он сорвал с неё, когда его снова ломало, сумка, с которой она почти умерла, вновь выкупленный кулон, который она продавала за его долги. Все его подарки были дорогими, он хотел, чтобы она видела в нём того, для кого деньги — не проблема, но она всё равно оставила его, опустившись до его же уровня.       Он сжал зажигалку в руке, чувствуя, как металл остывает до температуры кожи, и выдохнул. Слова внутри были, но вслух он ничего не сказал. Всё было где-то в горле, как гвоздь.       Нам Гю заметил, что кто-то побывал здесь днём. Плед был чуть смещён, рядом валялась банка колы, стояла та же бутылка воды с отпечатком помады на горлышке. Он не тронул, просто сел рядом, как будто всё ещё можно было успеть дышать тем же воздухом.       Сердце билось болезненно, не от надежды — от узнавания. Она возвращалась. Не к нему. К месту.       Пока он сидел, его пальцы, словно по собственной воле, провели по пледу — находя складки, следы, тепло. Ему не хватало её присутствия не в голове, не в сердце, а именно рядом. Тактильно. Чтобы можно было коснуться запястья и сказать: «Ты здесь. Всё хорошо».       Он снова не дождался. Ветер становился холоднее и осенний дождь начал капать, как из прорванного крана. Он остался. Не ушёл. Хотел, чтобы она, если вдруг решится прийти, нашла его именно таким — насквозь мокрым, измученным, упрямым. Чтобы знала: он всё ещё тут для неё.       А в это же время, совсем в другой части города, Дайан сидела на полу совсем маленькой квартиры, в чужом спортивном свитере, босиком, с растрёпанными волосами. Она курила, вдыхая в себя слишком глубоко, будто пыталась прожечь дыру в себе изнутри. Её лицо было худым, плечи — тонкими, кожа казалась тусклой, как пергамент.       На столе стояли остатки лапши, наполовину пустой стакан с водой и маленькая коробка с резинками и таблетками. Она не смотрела на них. Уже не было ни отвращения, ни влечения. Всё стало привычным, ритмичным.       Иногда она вырубалась прямо на полу, и просыпалась от жжения в венах или от звука собственного дыхания. Иногда ей казалось, что в коридоре кто-то стоит — его силуэт, его голос, его запах. Тогда она поднималась, вцеплялась в дверь, в панике, почти крича: «Уходи!», но с другой стороны никого не было.       Она не могла позволить себе вернуться. Не потому что не хотела, а потому что не простила: не простила его за то, что оставил её, когда был так нужен, не простила себя за то, как пустила в себя всю эту грязь. За то, что больше не была той Дайан, с которой он бы остался.       Она знала, что он ищет её. Чувствовала. И это разрывало. Потому что если он найдёт, она может не устоять и тогда придётся снова переживать всё сначала. Все крики, все обвинения, все «не смей исчезать» и «я же тебя спас».       Но задыхаясь на полу она всё же выдохнула шёпотом:       — Я так ненавижу тебя, ублюдок. Как ты мне нужен.       Голос её сорвался, а вместе с ним в глаза снова пришла та дрожь — не от слёз, а от отсутствия тепла. От того самого, что бывало только рядом с ним. Только когда его руки обнимали её со спины, прижимались к животу, и он молча тёрся носом в её шею, вдыхая так, будто запоминал её запах навсегда.       В ту ночь Дайан не спала. Она ходила по квартире босиком, будто ищет что-то на потрескавшемся паркете — не предмет, а состояние. Какую-то точку, в которой бы её не трясло от внутреннего шума. Она пыталась вспомнить, когда именно перестала быть собой, но память отказывалась выдавать точную дату.       Всё смешалось — он, клуб, крыша, больница, метадон, тёмные руки, которые держали её, когда падала, но не поднимали. А потом — пустота, в которой ей вдруг стало привычно.       Она не знала, что Нам Гю уже второй день просматривал камеры «Пентагона» вместе с Тхэном, старым связным Чона. Он сидел в тёмной комнате, склонившись над монитором, перематывая дни назад, как будто искал улику в деле о собственной жизни.       И нашёл.       Она появлялась время от времени — одна, с бутылкой, с банкой газировки, иногда с пустым взглядом, который пробирал до мурашек. Она приходила, садилась на край крыши, курила. Ничего не делала. Просто сидела. И каждый её жест он знал наизусть.       В ту ночь Нам Гю не выдержал. Сел в машину и поехал к клубу, даже не надевая куртку. Он не знал, зачем. Знал только, что если не увидит её — не доживёт до утра.       Крыша была пуста. Только плед и след от сигареты. Ветер был особенно резким, неоновый свет клубных вывесок пробивался сквозь дымку дождя.       Нам Гю сел на край, где сидела она, сжав кулаки. Сердце колотилось, как у зверя. И тогда он впервые за много месяцев почувствовал — не злость, не боль, не обиду — а страх. Настоящий. Чистый. Тот самый страх, который приходит, когда ты осознаёшь, что можешь потерять не кого-то, а часть себя.       А Дайан в это же время стояла в ванной, глядя на своё отражение. Щёки впали, кожа стала почти прозрачной, под глазами синие пятна, как тени от рук. Она приложила пальцы к стеклу, будто пытаясь прикоснуться к себе той, прежней.       Она вспомнила его пальцы. Они были теплее всего в её жизни. Они всегда находили её ладонь, даже в темноте. Он говорил много, часто врал, но когда касался — она понимала всё. И именно от этого воспоминания её передёрнуло.       Она вдруг резко отпрянула от зеркала, пошатнулась, схватилась за раковину, уставившись в себя с ненавистью.       — Ты его прогнала, став такой. А теперь снова скулишь, — прошептала она, сквозь зубы, голосом, в котором уже не было ни девушки, ни женщины — только выжженный остаток.       Она вышла в комнату, подошла к столу, села, закурила. Её трясло, но она не плакала. Просто сидела в тишине, пока в окно не ударил свет фар. Она замерла. Подошла. Осторожно отогнула угол шторы.       Машина. Его машина.       Он стоял у двери её квартиры, не дыша, сжав кулаки в карманы. Он не звонил, не писал, просто стоял. Если она захочет, она выйдет. Если нет — он уйдёт.       И вдруг — щелчок. Замок.       Дверь открылась медленно. В проёме стояла она — худшая, чем он её помнил, но всё такая же родная. В его груди что-то рвануло.       Они смотрели друг на друга долго. Ни слова. Ни жеста. Она едва стояла, укутанная лишь в его кофту, вся покрытая синяками, он — с букетом цветов, пахнущим, как сад.       А потом Нам Гю осторожно шагнул вперёд, как к дикому зверю, к которому можно только на цыпочках. Он дотронулся до её плеча. Пальцами. Мягко. Её кожа была холодной, как лёд. Он провёл ладонью вниз по её руке, и остановился на запястье.       — У меня день рождения, — сказал он тихо. Утверждение. В его голосе не было упрёка, только чудовищная, подавляющая усталость. И любовь. Больная, разрушенная, но настоящая.       Дайан стояла неподвижно, глядя в его лицо, которое теперь казалось другим — иссохшим, с резкими чертами, как у человека, пережившего слишком много.       — Не входи, — выдохнула она, почти не двигая губами. — Я не хочу, чтобы ты видел.       Он медленно наклонился, прижался лбом к её лбу, закрыл глаза. Их дыхание смешалось.       — Я и так всё вижу, — прошептал он. — Каждый день. Даже когда сплю.       И тогда она впервые за всё это время заплакала. Без крика, без звука. Просто слёзы лились, и он их собирал пальцами с её щёк, так, как будто вытирал дождь с разбитого стекла.       Они стояли в дверях, как двое выживших после катастрофы. А ночь снаружи была такой тихой, будто весь город тоже замер — не решаясь дышать.