savior

      Он ещё долго сидел на корточках у двери, словно боялся, что мужчина вернётся. В носу стоял резкий запах чужого одеколона, непривычный в этом прокуренном и пропахшем пылью жилище, и это бесило. Нам Гю машинально провёл ладонью по лицу — пальцы дрожали, щеки были влажными, а губы пересохли, будто он только что кричал весь день без перерыва.       Взгляд упал на визитку, лежавшую на столике, окружённую липкими кругами от бутылок. Будто только сегодня напечатанная карточка выделялась на грязном общем фоне так, словно её вырезали из другого мира и по ошибке положили сюда. Он протянул руку, но тут же отдёрнул, пальцы скользнули по липкой поверхности столика, и это чувство вызвало в нём отвращение, словно он коснулся слизняка.       — Хуйня, — пробормотал он сипло, и, поднявшись, со злостью смахнул визитку на пол. Бумага зашуршала, но он даже не посмотрел, куда она упала.       Он вернулся в центр комнаты, где всё ещё лежали разбросанные вещи Дайан, и сел прямо на пол, не замечая, что джинсы прилипли к пятнам пролитого алкоголя. Кожа на ладонях зудела то ли от засохшей крови, то ли от грязи, то ли от этого липкого чувства, что он весь день держал в руках её призрак, а не ткань и металл.       Ему хотелось снова прижаться к чему‑то мягкому. Он дотянулся до её чёрного платья, которое с таким наслаждением покупал ей в одном из бутиков Каннама, смял его в руках, провёл тканью по лицу, и глаза защипало. Запах почти исчез, осталась только затхлая пыль, но мозг всё равно упорно подсовывал ему тот самый аромат её кожи, шампуня, мыла, которым она всегда пахла по утрам. Он уткнулся лицом в складки и застонал, тихо, почти жалобно, словно это могло вытянуть её из небытия.       День сменялся ночью, ночь — днём, но всё выглядело одинаково. Он потерял счёт времени. В холодильнике давно пусто. Он продавал всё, что мог, начиная с ненужных вещей: стол, стулья, даже половину своей одежды и украшений, оставив минимум. На сайте объявлений выкладывал за гроши то, что ещё год назад считал своей базовой потребностью.       Теперь в комнате оставалось всего несколько предметов: тяжёлое кресло, которое он утащил из своего кабинета в «Пентагоне», когда тот закрывался, её сумка, платье и худи, которое она таскала ночами. Остальное исчезло: телевизор, гитара, почти погибшая диджейская установка, которой он гордился, когда покупал её перед открытием клуба. Он помнил, как тащил всё вниз по лестнице, вдыхая запах пыли и чужого пота, и как отдавал за самые маленькие суммы, лишь бы продалось быстрее и на пару дней хватило на дозу и лапшу.       Теперь не было даже на дозу. Он почти вынужден был стать чистым, и тело ненавидело его за это. Теперь это было ещё мучительнее: парень вызывал рвоту, чтобы всё быстрее закончилось, чтобы перестало ломать и уснуть быстрее. Он резал руки, чтобы снова почувствовать показывание под кожей.       Старые приятели больше не звонили, словно забыли, что он существует; лишь Чон заехал пару месяцев назад, перед тем как уехать в Японию, и то их разговор был натянутым, чужим, как между людьми, которые когда-то знали друг друга слишком близко, а теперь не находят слов.       Он сидел в кресле, поджав ноги к груди, руками обхватив колени. Ткань была тёплой от его тела, но шершавая, и он машинально проводил ладонью по подлокотнику, будто хотел стереть эту шероховатость и сделать его гладким. Иногда он ловил себя на том, что гладит собственную кожу — по предплечьям, по груди, по коленям — лишь бы не потеряться в себе снова.       Сумка Дайан стояла у стены почти нетронутая: молочного цвета с золотой металлической монограммой на застежке. Он не решался открыть её снова — знал, что внутри почти ничего не осталось, кроме пары помад и старого блокнота. Но взгляд всё равно возвращался к ней, как к алтарю. Платье он не убирал: оно валялось на кресле, и ночью он накрывался им, как одеялом. Ткань холодная, иногда сырая от его слёз, но именно это платье давало ему ощущение, что Дайан всё ещё рядом.       Худи — первая дизайнерская вещь в его гардеробе, но давно уже пахнущая ею — лежало свернутым на спинке кресла. Иногда он надевал его и засыпал прямо на полу, заворачиваясь в него так, что капюшон обнимал его лицо.       Он всё больше путал настоящее и прошлое. Бывали минуты, когда он почти слышал её шаги в прихожей, лёгкий смех из кухни. Он вставал, босыми ногами ощущая холодный липкий пол, и шёл к двери, зная, что никого там не будет, но всё равно открывал.       Деньги закончились окончательно. В кармане звенели последние монеты, которых не хватило бы даже на пачку сигарет. Он долго сидел с ними в ладони, перекатывая, чувствуя холод металла, и думал, что это всё, что осталось от его жизни.       И только когда желудок свело от пустоты так, что его вывернуло на пол прямо рядом с платьем Дайан, он вспомнил про визитку.       Она лежала возле дивана, запачканная и помятая, но цифры ещё можно было разобрать. Он взял её дрожащими пальцами, провёл подушечкой большого пальца по шероховатой бумаге и вдруг почувствовал, что сердце заколотилось быстрее.       — Хуйня, — повторил он, но голос дрогнул.       Он сжал визитку так сильно, что ногти врезались в бумагу. Ему хотелось разорвать её и выбросить, но пальцы не слушались. Бумага была тонкой, почти тёплой от его кожи, и он снова уткнулся в неё лицом, как будто там мог храниться запах Дайан.       Нам Гю сидел с визиткой в руках, словно с живым существом, которое могло укусить в любую секунду. Пальцы дрожали, бумага чуть хрустела от усилия, и он вдруг заметил, что оставляет на ней тёмные следы. Он машинально провёл большим пальцем по этим следам, и внутри что‑то неприятно сжалось: визитка, белая и ровная, теперь была меткой его падения, как будто сам он сделал её своей.       Он закрыл глаза и поднёс её к губам. Бумага шершаво коснулась кожи, и у него перехватило дыхание.       — Ебаный бред, — прошептал он и прижал карточку к груди, туда, где сердце билось быстро и неровно, будто собиралось выпрыгнуть.       Желудок снова болезненно сжался, и он согнулся пополам. Последние дни он жил на остатках хлеба и пакетах лапши, которые заливал кипятком, но сегодня даже этого не было. В горле стоял привкус кислоты.       Он посмотрел на кресло из «Пентагона». Его ткань была потерта, по бокам красовались пятна, которые уже не оттирались, но он слишком хорошо помнил, как они с Дайан проводили ночи: она садилась в это кресло, поджимала ноги и смотрела на него снизу вверх, держа в руках нечто, намешанное ей самой в баре. Нам Гю стоял перед ней или садился на стол и говорил глупость, а она хохотала — почти всегда искренне. После он тянулся, чтобы поцеловать девушку, а та дёргала его за плечи, чтобы он свалился на пол и всё содержимое её бокала тут же оказывалось на его одежде.       Иногда они оставались там ночевать, в последнее время слишком часто, потому что ноги уже отнимались, а голова не работала даже на двадцать процентов. Он никогда не сможет забыть, как она впервые оказалась в его офисе: почти готовая попасться в ловушку, но сбежавшая при виде шприца. Последний раз был совсем другим и Нам Гю понимал, что в ловушку попал всё-таки он: ради неё он был готов свернуть горы, в секунду бросить наркотики, бросить клуб, уехать куда-то далеко и никогда не появляться в Корее. Но она уже была зеркальной версией его, той самой, которой нужно было совсем немного, чтобы поймать кайф, но гораздо больше, чем она должна была принимать.       Нам Гю сел в кресло, развернулся боком и провёл ладонью по подлокотнику. Шероховатая ткань казалась живой, но не такой, как кожа Дайан. Он прижал щёку к подлокотнику, зажмурился, будто пытаясь выдавить из памяти то чувство, когда она касалась его плеча — тепло, лёгкий вес её руки, её дыхание возле уха.       Сумка у стены будто смотрела на него. Он встал, шатаясь, подошёл и поднял её. Ручка зацепилась за край тумбы, и он чуть не уронил всё. Открыв, он нашёл внутри блокнот — обложка стёртая, края страниц загнуты. Нам Гю сел на пол, бережно положив сумку рядом, и раскрыл его.       На первой странице была убогая карикатура на него — с кривыми тонкими руками и огромными злыми глазами. На рисунке он бежал от какого-то животного, то ли от волка, то ли от собаки, которое было нарисовано с гораздо большим вниманием в деталям. Нам Гю на рисунке выглядел жутким и смешным сразу: глаза наклонены ещё сильнее, чем у него самого, брови вразлёт, будто нахмуренные, рот открыт, как при крике. Он коснулся рисунка кончиками пальцев, словно мог ощутить след её ручки, и сердце сжалось так, что стало больно дышать.       — Сука… — выдохнул он, не зная, к кому обращается: к себе, к ней или к пустоте.       Визитка снова оказалась в его руках. Он не помнил, когда взял её со стола, будто она сама переползла к нему. Он тер её между пальцами, слушая шорох бумаги, и этот звук вдруг показался невыносимо громким в тишине.       Он хотел позвонить. Хотел, но что‑то останавливало. Может, страх. Может, надежда. Может, наоборот — отсутствие надежды.       Он швырнул карточку на пол и снова схватил её платье. Ткань была холодной, но он провёл ею по лицу, по шее, по груди, будто это могли быть её руки.       Грудь сдавила такая тоска, что он закрылся полностью: руками обхватил голову, ногами подтянул платье к животу, заворачиваясь в него, как в кокон. Он лежал так долго, что не заметил, как визитка снова оказалась возле его пальцев — маленький коричневый прямоугольник, будто ждал, когда он сдастся.       Он понимал: скоро он не сможет купить даже сигареты. Не сможет проснуться в очередной день с уверенностью, что ещё есть что курить, что пить, что хоть немного притупляет боль.       И только мысль о том, что визитка — его последний шанс хоть на что‑то, не давала выбросить её.       Он прижал её к виску, закрыв глаза. Бумага была холодной, и это ощущение снова вернуло ему способность дышать.       — Завтра, — прошептал он. — Завтра, блять.       Ночь снова провалилась в гулкую пустоту. Нам Гю не помнил, как уснул, если вообще это был сон, а не провал. Когда он открыл глаза, утро уже давно наступило, но свет из окна был мутным, грязным, как и сама комната.       Желудок свело так, что он согнулся, будто получил удар. Он нащупал в кармане мятый пустой пакетик из-под лапши и сжал его, словно от этого могло появиться что‑то внутри. В горле стоял вкус желчи, во рту — сухость, как будто он глотал пыль.       Он поплёлся к столу, где ещё недавно лежали её вещи, но теперь всё было разбросано по полу. Шаги были тяжёлыми, каждый словно отдавался в кости. Он сел на корточки и начал перебирать хлам: помада без крышки, пара серёжек-гвоздиков, кусок ломаной цепочки. Все эти мелочи больше походили на осколки его головы, чем на напоминания о Дайан.       Он провёл пальцами по холодному металлу серёжки и невольно вздрогнул. Казалось, что это её мочка уха, когда он касался её губами. Он задержал прикосновение, почти всхлипнул и резко отбросил украшение в сторону, будто обжёгся.       Кресло стояло там же, сгорбленное и мрачное, как старый пёс, который ждал, что хозяин вернётся. Нам Гю рухнул в него, прижал к себе её платье и натянул его на голову, чтобы запах хотя бы приглушил тошноту. Ткань липла к лицу, он вдыхал её, пока не стало трудно дышать, и тогда он сорвал платье и закинул его на колени, сжимая в кулаках.       Он не знал, сколько так сидел. Мысли крутились по кругу: сожрать что‑то, достать дозу, вырубиться, забыть, выкинуть себя нахуй из этого мира. Но всё упиралось в одно: денег не было.       Парень поднялся, шатаясь, и сунул руки в карманы толстовки, хотя знал, что там пусто. Пальцы нащупали только кусок бумаги. Он вытянул его — снова проклятая визитка.       — Тварь, — выдохнул он и сжал её так, что ногти впились в ладонь.       Нам Гю пошёл к окну, распахнул его и занёс руку, чтобы бросить карточку вниз. Внизу, на асфальте, лежали осколки бутылки, грязные пакеты и какой‑то дохлый голубь. Вот там тебе и место. Но рука не разжималась, казалось, бумага приросла к его коже.       Вернулся и снова рухнул в кресло, зажав визитку между ладонями, прижимая её к лицу, к груди, к животу. Его тело требовало хоть какого‑то тепла, хоть какой‑то точки опоры.       — Блять, Дайан, что мне делать? — он говорил вслух, хрипло, будто она могла услышать. — Скажи… хоть раз ещё скажи.       Ответом была тишина. Только его собственное дыхание и стук сердца, слишком громкий, слишком резкий.       Он вытер мокрое лицо рукавом толстовки, натянутым на ладонь, и посмотрел на визитку. Номер был простым, без названия, без логотипа. Ничего, кроме цифр.       Если сейчас не позвонит, то завтра его не станет. И не потому, что он захочет — просто тело сдастся.       Он взял телефон и дрожащими пальцами стал набирать цифры. Каждый щелчок клавиши отдавался в голове, как удар молотка.       Когда на дисплее высветилось «Вызов», у Нам Гю перехватило дыхание, и он едва не выронил трубку.       — Алло? — произнёс он в тишину, и вздрогнул.       Гудки тянулись медленно, будто время специально растягивало каждую секунду, издеваясь над ним. Нам Гю сидел в кресле, сжимая телефон обеими руками так сильно, что суставы побелели. Сердце колотилось неровно, и он ловил себя на том, что считает удары — раз, два, три… — чтобы не сорваться и не заорать в пустоту.       Где‑то на пятом гудке ладонь вспотела так, что телефон едва не выскользнул. Нам Гю прижал его к щеке, будто боялся, что тот исчезнет. В животе будто скрутился узел, тянущий вниз, к самому полу, и он машинально стал тереть себя другой рукой по груди, по шее, по животу — лишь бы отвлечься, лишь бы почувствовать хоть какое‑то прикосновение, даже если это его собственное.       — Ну же, — прошептал он. — Ответь, пижон ебаный.       На шестом гудке щёлкнуло, но не как обычное «щёлк», как когда снимают трубку, а нечто больше похоже на приглушённый вдох. И потом — тишина.       Нам Гю замер.       — Алло? — выдавил он. Голос сорвался, будто ржавый металл.       Ответа не было. Только лёгкое дыхание в трубке, еле уловимое, будто кто‑то стоял слишком близко, но молчал специально, дразня.       — Алло! — его голос стал резче, почти с криком, хотя внутри было больше страха, чем злости.       Тишина, но дыхание на другом конце оставалось. Оно будто двигалось в такт его собственному, только чуть медленнее, спокойнее. Нам Гю почувствовал, как по спине пробежали мурашки, холодные и липкие.       Он сильнее вжал телефон в ухо, ладонью сжал виски, пытаясь заглушить звон крови.       — Если это ваши ёбаные приколы, клянусь, я… — он не договорил.       Голос раздался низкий, ровный, такой же спокойный, как у мужчины в костюме у двери:       — Вы всё‑таки позвонили.       Нам Гю зажмурился, словно это могло хоть как‑то защитить. Внутри поднялась волна — смесь облегчения и ярости.       — Кто вы, блять? — прохрипел он. — Что за игра?       Пауза. И снова тот же голос, бесстрастный, будто констатировал очевидное:       — Та, где вы можете вернуть свою жизнь к её прежнему виду.       У Нам Гю перехватило дыхание. Он вцепился в подлокотник кресла, чувствуя под пальцами истёртую ткань, и вдруг понял: он дрожит весь, от кончиков пальцев до ног.       — Не несите хуйню, — голос снова дрогнул. — Это невозможно.       — Иногда, — сказал голос. — Вопрос только в том, готовы ли вы заплатить цену.       И снова тишина. Только дыхание на другом конце.       Нам Гю сидел неподвижно, словно врос в кресло. Пальцы на телефоне побелели, он даже не замечал, как ногти вонзаются в края. Воздух в комнате стал вязким, будто его прогнали через грязный фильтр.       Он провёл ладонью по лицу, по вискам, по губам — машинально, будто пытался убедиться, что ещё жив. Пальцы дрожали, кожа под ними казалась чужой, липкой.       — Сколько… — голос сорвался, он сжал горло, пытаясь придать себе твёрдости. — Что за цена?       Ответ не последовал сразу. Секунды растянулись, и в каждой из них он чувствовал, как сердце готово выскочить наружу. Наконец голос вернулся:       — Назовите ваше имя и примите участие в игре, где сможете выиграть крупный семизначный денежный приз.       У Нам Гю зубы сами стиснулись так, что хрустнула челюсть. Он огляделся — пустые стены, облезлые обои, пол, заваленный тряпьём и бутылками. Кресло, единственное уцелевшее, и её вещи, её запах, который упрямо держался в этих лохмотьях. Его дыхание сбилось, и он судорожно прижал к лицу её платье, чувствуя затхлость, пропитанную воспоминаниями.       — Нам Гю, — всё также нерешительно произнёс он.       — Вас заберут от парка Тосан сегодня в 23:00, — ответил голос в телефоне. — Ваш номер — 124.       Послышались гудки.       Какой-то номер, заберут поздно вечером прямо от его старого жилого комплекса — во что он только что ввязался? — но думать над этим не было сил и Нам Гю уснул прямо в кресле.

***

      Нам Гю очнулся на жёстком, пружинистом матрасе, от которого затекла спина и будто ломило каждую кость, впрочем, тело уже привыкло к этой неприятной жесткости, ведь именно так начиналось каждое его утро в новой квартире, больше похожей на временное убежище, чем на дом. В первый момент он даже не понял, где находится, потому что уши заполнила странная музыка, слишком громкая, слишком резкая, напоминающая марш, и такая навязчивая, что он с трудом верил, будто это мог быть его будильник. Свет бил прямо в глаза, не оставляя ни единой тени, и веки поднимались с трудом, словно налились свинцом.       Его голова гудела, будто в ней застрял колокол: он вспомнил, что накануне вколол себе два куба мутной жидкости из шприца, которые с трудом выторговал у какого-то оборванного дилера в переулке, где пахло гнилью и мочой, — укол перед выходом к месту назначения, который должен был хоть немного унять дрожь внутри. Но сейчас мозг будто утопал в тумане, и соображать приходилось через силу. Сквозь мутное сознание всплыл сон — такой отчётливый, такой реальный, что сердце снова болезненно сжалось, когда он вспомнил каждую деталь.       Во сне он был дома. Настоящем доме. В просторной, светлой квартире в Чхондамдоне в Каннаме, где окна выходили на ночной город, и каждая деталь была до боли знакомой: мягкий ковёр под босыми ступнями, шелест занавесок от едва заметного ветра, и тёплый пол, по которому хотелось ходить как можно больше. Он поднялся с широкой кровати, и плотное одеяло, тяжелое, будто сотканное из облаков, медленно сползло по его ногам, открывая кожу прохладному воздуху. Через приоткрытую дверь в коридоре пробивался запах свежей выпечки, тающий, сладкий, в котором угадывались ваниль и сливочное масло, а вместе с ним — горьковатый, бодрящий аромат только что сваренного кофе. Он, не раздумывая, прошёл туда, на запах, и сердце билось всё быстрее, будто в груди проснулся зверь, которого долго держали в клетке.       На кухне, повернувшись к нему спиной, стояла высокая девушка — светлые блестящие волосы каскадом падали до поясницы. Она была так занята кастрюлями на плите и чем-то в своих наушниках, что не услышала, как он вошёл. Он подошёл ближе, протянул руку и коснулся её холодной кожи — от этого простого прикосновения она вздрогнула, но не обернулась. В тот момент его накрыла волна воспоминаний: запах её тела был родным и до боли желанным — фруктовый, едва кисловатый, вперемешку с тонким шлейфом табачного дыма, оставшегося после сигарет, которые она всегда курила в окно.       От нахлынувшего чувства захотелось плакать, и он опустился на колени прямо на пол, обняв её бёдра так крепко, будто боялся, что она растворится, если он ослабит хватку. Девушка молчала, лишь её холодная рука легла ему на плечо, как знак, что она здесь, что она живая. Он уткнулся лбом в её талию, сдерживая рыдания и вдыхая её запах, пытаясь заполнить зияющую пустоту внутри, которая сожрала его жизнь.       — Дайан… — прошептал он, едва слышно, голос предательски дрогнул. — Прости меня. Я больше никогда не отпущу тебя. Никогда.       Она не сказала ни слова, только пальцы её, лежавшие на его плече, слегка сжались и всё же он заметил, что они были слишком неподвижными, будто в них не было жизни. Тревога кольнула его грудь, и он поднял взгляд.       В тот же миг девушка повернула к нему голову. И то, что он увидел, обрушило весь хрупкий покой сна: её лицо оказалось лишено глаз, вместо них зияли тёмные провалы, из которых медленно стекала алая жидкость, оставляя тонкие следы по щекам.       — Ты стоял и смотрел, как я умирала, Нам Гю, — прохрипела она чужим голосом, низким, хриплым, в котором сквозил шёпот грабителя, корчащегося от боли на полу подвала «Пентагона». — И ничего не сделал. Ты обещал, что всегда будешь рядом и снова соврал.       От ужаса и боли он закричал, но крик перешёл в сдавленный хрип, и мир вокруг начал рушиться, будто картонные декорации. Пол исчез под ним, запах кофе сменился кислой вонью, свет стал режущим и холодным.       Резкий запах хлорки врезался в ноздри, и он судорожно вдохнул, распахнув глаза. Вместо кухни — металлический каркас кровати сверху, вместо мягкого ковра — жёсткий матрас, давящий в лопатки.       Музыка всё ещё звучала, тяжёлая и ритмичная, словно марш, и десятки других людей вокруг уже поднимались со своих коек, щурясь от слишком яркого света. Они были одеты в одинаковые зелёные спортивные костюмы, и лица их, измученные, растерянные, выглядели так, будто каждый пережил собственный кошмар.       Нам Гю поднялся на локтях, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Пот катился по вискам, липкий, с неприятным запахом железа и дешёвого табака, и когда он провёл рукой по лицу, пальцы вернулись влажными. Он с трудом поднялся, сгорбившись, будто тело было слишком тяжёлым, и поймал себя на том, что снова трёт ладонью грудь — там, где последние месяцы будто поселилась невыносимая тяжесть, давящая на рёбра изнутри. Каждый раз, когда он касался себя, ему казалось, что, может быть, нащупает её дыхание, её тепло — но там оставалась только пустота, и холодное тело, которое уже давно отказывалось жить.       «Это сон. Это всё ещё сон», уговаривал себя Нам Гю, вцепившись пальцами в колени так сильно, что побелели костяшки. Но запах, от которого мутило — смесь пыли, пота и сырого металла — был слишком реальным. А камеры, мигающие красным над койками, холодные двери без ручек у стен, и гулкое, прерывистое дыхание людей вокруг — всё это подтверждало: это не галлюцинация.       И вдруг музыка резко оборвалась, как если бы её перерезали ножом. В зале воцарилась такая густая тишина, что он услышал, как в его груди дрожит дыхание.       Тяжёлые двери распахнулись, и в зал вошли фигуры в розовых комбинезонах. Их шаги, отточенные и синхронные, били в пол, словно удары молота, и звук этот отзывался гулким эхом прямо в его груди.       Люди уже спустились со своих коек, и в зале стало тесно — десятки тел, сбившихся в плотную толпу, напоминали давку в час пик метро, когда каждый вынужден дышать воздухом соседа, пахнущим потом и страхом, и Нам Гю, лениво сползший вниз, предпочёл держаться ближе к какой-то чужой кровати, словно оставлял за собой возможность в любую минуту вновь осесть на матрас и спрятаться от этого гулкого и тяжёлого мира. Толпа теснилась в центре, шаги, дыхание и шёпоты смешивались в единый гул, от которого звенело в ушах.       Один из людей в розовом комбинезоне остановился в центре, и его голос, искажённый металлическим фильтром, пронзил пространство, заставив всех инстинктивно притихнуть:       — Я хотел бы от всего сердца поприветствовать всех вас. В течение шести дней все вы примете участие в шести играх. Победившие во всех играх получат крупный денежный приз.       Слова ударили, как камень по стеклу, и внутри Нам Гю всё сжалось. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в кожу ладоней и оставили болезненные борозды, чувствуя, как на запястьях выступил липкий пот. Машинально он провёл руками по бёдрам, будто искал что-то твёрдое, за что можно ухватиться и не упасть, но пальцы лишь наткнулись на странную ткань зелёной формы, грубую и шероховатую, и сердце стучало так громко, что, казалось, его услышат все вокруг.       Деньги… Господи, как же они были нужны. Сейчас он жил в тесной, уродливой квартирке с облупленными стенами, где не осталось почти ничего — только одно кожаное кресло и аккуратно сложенные на нём три вещи, каждая из которых была для него ценнее всех денег мира.       Нам Гю попытался вдохнуть глубже, но каждый глоток воздуха приносил металлический привкус во рту, будто он грыз ржавое железо, и тянущий холод в животе, который не отпускал, а только усиливался. Его глаза метались по лицам вокруг, в надежде выцепить хоть одно знакомое, хоть одну черту, которая даст понять, что он не один. Пальцы нервно теребили край зелёной толстовки, и он чувствовал каждую нитку, каждую шероховатость ткани, как если бы это была единственная вещь, удерживающая его от падения в бездну.       И вдруг он замер.       Сердце ударилось о рёбра и будто пропустило следующий удар. В тени у дальней стены, чуть в стороне от толпы, стоял силуэт, который он узнал бы даже во сне. Сутулые плечи, привычка дёргаться и оглядываться слишком резко, вечное ощущение готовности сорваться в бег — Чхве Су Бон. Номер 230.       — Танос, — едва слышно выдохнул Нам Гю, и дыхание дрогнуло, словно его лёгкие предали.       Полгода.       Полгода тишины, полгода глухоты и пустоты после того, как мир Нам Гю окончательно рухнул в ту ночь, когда умерла Дайан.       Он поднялся, чувствуя, как ноги дрожат, будто после долгого и мучительного бега, и сделал шаг вперёд. Пол под ним слегка покачивался — он не знал, от слабости ли это, или от того, что остаточное действие наркотика всё ещё держало его в тумане.       — Эй, Танос! — крик сорвался слишком громким, так что несколько человек из толпы обернулись. — Это я, Нам Гю!       Су Бон медленно перевёл взгляд. Их глаза встретились.       И в этих глазах не мелькнуло ничего. Ни узнавания, ни радости, ни даже злости. Только тяжёлая, ледяная пустота, в которой отражался весь его собственный страх.       — Ошибся, — сухо произнёс рэпер и голос его был чужим, отстранённым.       Нам Гю остолбенел, не веря своим ушам.       — Что? Эй… это же я! Ты… ты знаешь меня! — слова вырвались почти в отчаянии, и он протянул руку, почти коснувшись плеча Су Бона, но тот отшатнулся резко, как от огня.       — Да не знаю я тебя, man, — отчеканил он и пошёл прочь, даже не взглянув больше.       Внутри Нам Гю что-то оборвалось. Ладонь сама легла к груди, будто он пытался удержать сердце, которое рвалось наружу. Воздух стал вязким, тягучим, как смола, и каждый вдох давался с усилием.       «Не узнаёт. Он реально не узнаёт? Или просто не хочет?»       Гул голосов вокруг усиливался, будто шум моря, готового захлестнуть его и утопить. В висках стучало, ладони вспотели так, что он едва мог удерживать руки при себе, тело тряслось в мелкой дрожи, как в лихорадке.       В груди сжалось — точно так же, как в ту ночь в переулке, когда он смотрел, как падает Дайан и не мог пошевелиться.       Одиночество обрушилось тяжёлой плитой, раздавив его изнутри. Но теперь оно было хуже, чем когда-либо: рядом был тот, кто мог бы понять, и он отвернулся.       Нам Гю не чувствовал ног, не слышал больше толпы — только смотрел на спину Су Бона, уходящего прочь, и слышал в голове мерзкий скрипящий голос, который поселился там последние месяцы и не давал покоя:       «Даже те, кто знал тебя, теперь отворачиваются. Ты нужен только, чтобы добывать наркотики. Ты никому не нужен, Нам Гю.»       Он сжал себя за предплечья, как делал всегда, когда страх накрывал, но прикосновения оказались холодными, пустыми и бессмысленными. Она больше не согреет его, не обнимет, не скажет, что они справятся вместе. Никогда.       Нам Гю сделал всё, чтобы остаться рядом. Он словно приклеился к Су Бону, держась на расстоянии вытянутой руки, будто любое мгновение тот мог исчезнуть, раствориться в толпе, и тогда он его больше никогда не найдёт. Вокруг уже шли обсуждения правил — механический голос человека в маске без эмоций разъяснял условия участия в игре, а в зале стоял тяжёлый, гулкий шум человеческого дыхания, шагов и шёпотов. Но Нам Гю почти не слушал: его внимание было приковано к фигуре Су Бона, к его плечам, к жестам, к тому, как он нервно проводил рукой по фиолетовым волосам.       Танос стоял чуть напряжённо, сутулясь, будто готовясь к удару, и вдруг хрипло, почти себе под нос, пробормотал:       — Все в жопе.       Нам Гю едва успел уловить слова. Он наклонился чуть ближе, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, хотя сердце всё ещё колотилось в горле:       — Что?       Су Бон скосил на него взгляд — не удивлённый, скорее настороженный, и тихо, словно проверяя, стоит ли доверять, сказал:       — Крипта. Ебучий Долматинец. Всё в него вбухал. Всё. До последнего. Думал, поднимусь… а теперь — пусто. Даже долги нечем закрыть.       Эти слова ударили Нам Гю так сильно, что он едва не качнулся назад. Внутри вспыхнула жалость — острая, рвущая. Су Бон, когда-то слишком популярный рэпер Танос, всегда казавшийся непотопляемым, тот, кто мог снюхать три дороги и выйти в зал выступать, теперь стоял с пустыми глазами и говорил о том, что теперь на дне, прямо как и сам Нам Гю.       — Я… — Нам Гю сглотнул, язык прилип к нёбу. Он знал, что должен что-то сказать, иначе разговор прервётся. И потому, не задумываясь, соврал: — У меня так же. Всё туда ушло. Всё до копейки.       Слова дались тяжело, но ложь ложилась удивительно ровно, будто давно была готова. Он не хотел казаться слабее, не хотел показывать, что его проблемы были грязнее и страшнее — наркотики, разложение, пустая квартира и трупные запахи в голове. Крипта звучала… благопристойнее. Почти как оправдание. Танос видел Дайан в роковой вечер, когда один из его приятелей подмешал метадон в бокал Дайан, даже прислал ей цветы в больницу, они вместе тусовались в их загульные месяцы, но он исчез с радаров за неделю до смерти Дайан: никто не знал, где он сейчас. Теперь причина была ясна.       Су Бон кивнул, не поднимая глаз, и вздохнул, тяжело, как человек, который устал носить невидимый груз.       — Чёртово казино, только в цифрах. Думал, выиграю жизнь. А проиграл её.       Нам Гю смотрел на него, и грудь сжимало так сильно, что он боялся не выдержать и выдать всё — сказать, что ему плевать на крипту, что он просто счастлив слышать его голос, даже если тот не признаёт его. Но он лишь кивнул, сцепив пальцы так крепко, что они побелели.       Вокруг гремели слова ведущего, но Нам Гю не слышал их — только звук собственного дыхания и короткие фразы Су Бона, за которые он цеплялся, как за спасательный круг.       Нужно врать, чтобы остаться рядом, и он готов был врать.       Су Бон стоял, напряжённо обхватив себя за локти, когда вдруг его взгляд зацепился за одного из игроков. Номер 333. Парень, на вкус Нам Гю, был слишком смазливым, но лицо было узнаваемым — кажется, ему попадалась пара его видео. Сейчас он стоял в первых рядах и просил вернуть ему телефон. Нам Гю заметил, как глаза Таноса потемнели, как в них вспыхнуло узнавание и злость.       — Сука, — процедил Су Бон, и голос его прозвучал так низко, что Нам Гю по спине пробежали мурашки. — Этот ублюдок.       — Кто это? — осторожно спросил Нам Гю, уже предчувствуя бурю.       Су Бон повернулся к нему, челюсть сжата так, что на скулах заходили жилы.       — Видишь? Номер триста тридцать три. Это Мён Ги. Гений, мать его, криптобиржи. Он создал ту монету, в которую я вбухал всё. А потом всё обвалил и исчез.       Нам Гю почувствовал, как у него холодеют руки. Он украдкой провёл ладонью по колену, будто проверяя, не трясётся ли оно.       — Ты уверен?       — Уверен? — Танос усмехнулся и его усмешка больше напоминала оскал. — Я бы узнал его даже на том свете.       Не дожидаясь ответа, он двинулся вперёд, пробираясь сквозь толпу. Нам Гю автоматически пошёл за ним, будто на невидимой привязи. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно всем вокруг.       Мён Ги уже шёл к кровати, когда двое парней подошли к нему. Он сжался, ссутулив плечи.       — О, — протянул он, будто встречал старого знакомого в баре, а не в смертельной игре. — Видел тебя на днях в айсберге пропавших звёзд.       Су Бон шагнул ближе, и Нам Гю ощутил, как воздух вокруг загустел. Он видел, как пальцы Таноса сжались в кулаки, и боялся, что тот прямо сейчас бросится. Мён Ги на секунду замер, переводя взгляд с одного на другого.       Нам Гю стоял чуть позади, но тянулся ближе, машинально дёргая длинные рукава зелёной толстовки так, что ткань собиралась складками у запястий. Он чувствовал себя лишним между этими двумя, но не мог отойти — будто именно сейчас решалось что-то важное, что-то, что могло наконец вернуть ему ощущение связи с Таносом, которого он потерял полгода назад.       — Ты, кретин, должен мне кучу денег, — низко, сдавленно проговорил Су Бон, и голос его дрожал не от страха, а от ярости, которая едва удерживалась в узде. — Из-за тебя я всё потерял.       Мён Ги сделал шаг назад, облокотившись на край нижней койки, но ухмылка никуда не делась.       — Слушай, парень, никто тебя не заставлял. Монета выросла, вы сами не захотели её продавать.       В этот момент Танос резко повернул голову к Нам Гю, словно вспомнил о нём.       — Нам Су? — бросил он наспех, будто спрашивал имя случайного прохожего.       У Нам Гю внутри что-то болезненно сжалось. Он резко отвёл взгляд, вцепившись пальцами в край рукава, натягивая его до самых костяшек.       — Гю, — тихо, но чётко поправил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Нам Гю. Из клуба «Пентагон».       Танос кивнул, и в его голосе прозвучала рассеянность, от которой у Нам Гю сердце упало ещё ниже.       — А, да. Точно, — Он даже не пытался запомнить, даже не дал паузы, чтобы показать, что понял ошибку. — Мы тут с Нам Гю подружились из-за того, что оба теперь разгребаем проблемы от твоей монеты.       Слово «подружились» резануло слух Нам Гю. Он хотел ухватиться за него, поверить, что это не просто формальность, но внутри всё горело от обиды. Ведь до этого странного места они проводили ночи в «Пентагоне» и Танос всегда был центром компании, а он — Нам Гю — тот самый, кто обеспечивал нескончаемый поток алкоголя, порошка и таблеток, кто подкидывал подарки в ВИП-комнату, лишь бы тот улыбнулся и сказал: «Ты лучший, брат». И теперь — «Нам Су». Как будто этих месяцев вообще не существовало.       Он машинально провёл ладонью, сжимая ткань, и снова натянул рукава до самых пальцев, хотя это выглядело нелепо. Внутри рвалась мысль: «Ты же знаешь меня, Су Бон. Ты же помнишь.»       Мён Ги хмыкнул, глядя то на одного, то на другого.       — Ну да, неудачники всегда держатся вместе. Тронутые судьбой.       Су Бон шагнул так близко, что их лица разделяло всего несколько сантиметров.       — Я заставлю тебя пожалеть, что ты вообще появился на свет, — прошипел он, и руки его дрожали так, что Нам Гю инстинктивно потянулся к его локтю, едва коснувшись, словно боялся, что тот сорвётся прямо сейчас.       Ткань формы под его пальцами была натянута, горячая от напряжения мышц Таноса. Нам Гю прижал руку чуть крепче, стараясь передать хоть какую-то опору.       — Не надо, — прошептал он, слишком близко, почти у самого уха. — Люди смотрят. Вдруг ещё в новости попадёшь.       На секунду Су Бон не шелохнулся, а потом слегка качнул головой, не отводя взгляда от Мён Ги. Он не стал приближаться, просто ещё несколько секунд он сверлил Мён Ги взглядом, а потом резко выдохнул сквозь зубы и отступил назад.       — Позже с тобой разберусь, — бросил он тихо, больше себе, чем Нам Гю, и разворачиваясь к выходу из толпы.       Нам Гю последовал за ним почти машинально, будто их связала невидимая нить. Его пальцы всё ещё теребили край рукава, он накручивал ткань на палец так, что она готова была лопнуть, но не отпускал — иначе руки начали бы заметно дрожать.       Танос был напоминанием о той жизни, которая ещё недавно была у Нам Гю — той, где он был почти счастлив. И теперь он не мог отпустить его просто так. Со Ён, Дайан, Чон — больше он никого не отпустит.       Они двинулись в сторону, где игроки уже выстраивались в очередь к персоналу в розовом, который уже приготовил бланки согласия на участие.       Воздух был густой от приглушённого гула толпы вокруг, но рядом с Таносом всё казалось чуть тише. Нам Гю чувствовал его напряжение — плечи подняты, дыхание прерывистое, кулаки так и не разжались. Он шёл чуть позади, временами задевая локтем его руку, как будто боялся потерять равновесие, если слишком отдалится.       — Ты реально будешь это подписывать? — хрипло спросил он, стараясь, чтобы голос звучал буднично, но сам слышал, как дрожит каждая нота.       Су Бон не сразу ответил. Он уставился вперёд и в его глазах было пусто.       — У меня выбора нет, — сказал он наконец, тихо и жестко. — Тут хотя бы можно развлечься.       Нам Гю кивнул, хотя тот даже не смотрел на него. Его пальцы снова нашли ткань рукава, и он натянул его до самых костяшек, будто это могло заменить объятие, которого ему так не хватало.       — Тогда и я подпишу, — пробормотал он, больше себе, чем ему.       Внутри клокотало — страх, обида, пустота. Но под всем этим была тонкая ниточка: если он останется рядом с Таносом, может, всё не будет так страшно.       Они встали в очередь, и Нам Гю поймал себя на том, что стоит так близко, что чувствует тепло от его плеча. Он не отстранился.       У Нам Гю внутри что-то дрогнуло — крошечная искра надежды, что, может, он ещё не потерян. Но тут же её сжала холодная мысль: «А вдруг он просто не запомнит тебя снова?».