savior

      Очередь теперь тянулась к будкам для фотографирования, и люди, словно стая голодных птиц, облепили Су Бона, стараясь заговорить с ним, поймать его взгляд или хотя бы встать рядом. Нам Гю буквально протискивался сквозь чужие плечи, ловко задевая локтями, чтобы вновь оказаться рядом с Таносом, будто боялся, что в толпе тот растворится, как дым. Он почти невольно дотронулся до его локтя, потом отдёрнул руку, и, словно в компенсацию, сжал ткань собственных рукавов, натягивая их до боли на костяшках.       Когда охранник запретил делать общую фотографию, Нам Гю почувствовал странное облегчение, хотя и сам не сразу понял почему: он не хотел, чтобы чужие лица оставались навечно на снимке рядом с ним и Су Боном, не хотел делить это с кем-то ещё.       Вспомнилась коробка, валяющаяся в его квартире на антресоли. Из неё ничего нельзя было продать, поэтому Нам Гю оставил её. Где-то на дне этой коробки валялся снимок, такой старый, что двадцатисемилетний молодой человек почувствовал как долго он уже держится на плаву. Он сразу вспомнил, как выглядел на нём: двадцать два года, усталый, но гордый, и рядом — Танос, сверхпопулярный на тот момент, впервые зашедший в «Пентагон», который всего год как открылся. Тогда это было событие. Тогда сердце колотилось не от ломки и страха, а от гордости: впервые клуб был забит людьми, впервые деньги лежали на столе не грязные и не через чёрный ход, а честно заработанные на музыке, на свете, на их труде. А вокруг — полный зал, свет, музыка, крики толпы.       Он вспомнил, как Чон, стоя в стороне, улыбался и щёлкал камеру, громко выкрикивая: «Щенок, ты просто бог сегодня! Глянь, зал забит под завязку!». Чон был рядом всегда — друг, брат, отец — он заменял всех сразу. Он не требовал, не упрекал, просто принимал его таким, какой он есть. Даже в самые мерзкие ночи, когда Нам Гю валялся пьяный или обдолбанный, Чон мог нахмуриться и сказать только: «Пойдём домой. Я заказал лапшу».       Сейчас в груди разливалась пустота. «Пентагон» заколочен, Танос едва помнит его имя, а Чон, наверное, уже пьёт кофе с молоком в Токио, перелистывая контракты и глядя в окно на утренний город. Он всегда был исполнительным, всегда находил выход и теперь, возможно, впервые свободен, по крайней мере от необходимости заботиться о Нам Гю.       Сердце болезненно сжалось. Нам Гю понял: Чон был его якорем. Тем, кто не позволял утонуть, тем, ради кого он хоть иногда пытался собраться, потому что он уважал его, боялся и был бесконечно предан ему. Теперь же его не было, и море накрывало с головой. И впервые он ясно увидел: Чон пожертвовал ради него почти всей своей жизнью. Отдал её маленькому щенку, которого когда-то подобрал у школы, жалкого и избитого. Щенку, который, возможно, никогда этого не заслуживал.       «Даже лучше», подумал он, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.       Очередь двигалась рывками, будто нарочно испытывая терпение. С каждым шагом Нам Гю чувствовал, как внутри тело предательски сдаёт позиции: сначала это была лёгкая дрожь в пальцах, потом зуд в суставах, потом ломота, будто в костях кто-то раскачивал железные прутья. Он пытался незаметно теребить рукава, натягивая ткань всё дальше, почти до кончиков пальцев, словно это могло удержать его от того, чтобы заметно дрожать.       Лоб начал покрываться испариной, и парень украдкой провёл рукой по виску, будто просто поправлял волосы, но пальцы на секунду соскользнули вниз, вытирая влажную кожу. Всё тело ощущалось чужим: ступени, которые он ещё недавно считал слишком яркими, теперь казались подвижными, то холодными, то горячими, и приходилось вцепляться в поручень, чтобы не оступиться.       Су Бон уже улетел наверх и теперь шёл рядом с той той длинноволосой девчонкой, 196‑й, она отвечала неохотно, короткой фразой, даже усмехнулась. Смех был тихим, но резким, и Нам Гю показалось, что он услышал его громче, чем шум всей очереди.       Он бросил на него быстрый, рассеянный взгляд — такой же, каким смотрят на прохожего, которого вряд ли вспомнят через пять минут, — и снова повернулся к девушке. Нам Гю почувствовал, как в груди поднимается тяжёлое, горячее чувство, и оно не было похоже ни на дружбу, ни на простое желание поддержки. Это была ревность, глухая, навязчивая, как зубная боль, и чем дольше он стоял рядом, тем больше она пожирала его изнутри.       Нам Гю снова натянул рукава до самых пальцев и в этот момент персонал попросил тех, кто уже сфотографировался, выстроиться в шеренги, чтобы подняться в игровой зал.       Очередь двигалась мучительно медленно, и каждое новое движение вперёд казалось Нам Гю испытанием. Он надеялся, что остаток дозы, вколотой накануне, поможет продержаться хотя бы до вечера, но теперь эффект таял, как вода сквозь пальцы. Мир постепенно становился слишком ярким, слишком шумным, слишком резким, и каждое слово, сказанное вокруг, будто пронзало голову.       Внутри всё начало крошиться, ломать его на куски. В животе тянуло, будто там завязался тугой узел. Колени подрагивали, и он едва держался на ногах.       Су Бон по-прежнему что-то говорил длинноволосой девушке, номер 196 на её спине бросался в глаза, словно яркая метка. Нам Гю казалось, что кислорода в помещении становится меньше.       — Чёрт… — прошептал он сам себе, стараясь не слишком заметно согнуться. Пот катился по вискам, а ладони были такими влажными, что казалось вот-вот сорвётся ткань под пальцами. Ему хотелось сжаться, исчезнуть, но одновременно он не мог позволить себе отойти — ведь если он отойдёт, Танос может вообще забыть о его существовании, а его лицо было первым знакомым за несколько долгих месяцев.       Дайан — имя всплыло само, и сердце сжалось так сильно, что захотелось застонать. Он вспомнил, как она однажды держала его за руку в такие же минуты, шептала: «Дыши, просто дыши». Но теперь её не было. И именно её не было. Внутри рвалась злая мысль: она виновата. Она оставила его здесь, в этом мире и снова вспомнился сон, где Дайан с пустыми глазницами осуждала его, говорила, что он бросил её.       Нам Гю выдохнул резко, будто пытался вытолкнуть эти мысли, но они не уходили. Су Бон повернулся к девушке, сказал что-то с короткой усмешкой, и она ответила лёгким смехом.       Именно в этот момент Нам Гю почувствовал первый яркий укол ломки: резкий, неприятный холод пробежал по позвоночнику, мышцы свело так, что он вздрогнул, а зубы сами собой стиснулись. Он закусил губу, чтобы не застонать, и впился пальцами в рукав — так сильно, что ногти чуть не прорвали ткань.       — Блять, только не сейчас, — едва слышно сорвалось с губ.       Очередь двинулась, и он заставил себя шагнуть вперёд. Он знал: дальше будет хуже. Ещё немного, и его начнёт выворачивать.       Лестница тянулась вверх, и казалось, конца ей не будет: яркие стены, раскрашенные в невозможные для глаз оттенки, резали зрение так, что Нам Гю приходилось моргать слишком часто, от чего начинало мутить.       Перед всеми игроками открылись двери, открыв вид на огромный зал.       Когда Нам Гю прошёл внутрь, потолок уже был раздвинут и открывал вид на небо, продолжающееся в рисунке на стенах. Изображение было наивным, почти детским, от чего возникло странное предчувствие, тревога медленно подступала к горлу. На другом конце зала стояла огромная кукла в оранжевом платье.       — Что за хуйня? — пробормотал он себе под нос и прошёл дальше.       К Су Бону подходить не было смысла — он крутился вокруг девчонки, поэтому Нам Гю встал рядом с группой мужчин лет пятидесяти на вид.       «Тебя обскакала какая-то девка», — шипящий голос теплом разливался по вискам: «Неужели ты снова окажешься слабее девчонки, Нам Гю?»       Нам Гю прикрыл глаза, и перед ним сразу вспыхнула старая, будто выцветшая от времени, картинка: двор возле школы, серый асфальт, тёмные пятна от дождя, запах сырости и мокрых курток. Толпа ребят, галдёж, смех, кто-то грызёт сладкую булочку, кто-то гоняет мяч. И он — маленький, худой, с рюкзаком, который казался тяжелее его самого.       На линии старта — та же игра, что и сейчас, «Красный свет, зелёный свет», только вместо гигантской куклы впереди стояла старшеклассница, высокая и строгая, которая всегда всех одёргивала. Тогда тоже была очередь, тогда тоже сердце билось так, что в ушах звенело.       — Ну давай, Нам Гю, покажи, как ты умеешь, — ехидно бросил кто-то сзади, и хохот толпы перекатился, как волна.       Он рванул вперёд, забыв про осторожность, хотел доказать, что не хуже других, что сможет первым пересечь линию. Но не успел — нога зацепилась о край трещины в асфальте, тело полетело вперёд, руки разодрались в кровь, и смех стал оглушающим, липким, прилип к коже, как грязь.       — Слабак, — прошипел чей-то голос, и он до сих пор помнил, как это слово впилось в мозг, будто гвоздь.       Маленький Нам Гю бежал домой так быстро, как только мог, чтобы рассказать маме, о том, что с ним случилось. Глаза матери со стальным блеском оглядели рану на руке мальчика — она даже не прикоснулась к нему своими идеальными руками в перчатках — и отвернулась.       — Мне стыдно за тебя, — только и произнесла она. В его собственном красивом доме, его собственная мать испытывает стыд за что-то, что он ещё не мог понять. За то, что не дал сдачи? За то, что упал? В чём была проблема?       Нам Гю тогда долго стоял в прихожей, сжав кулаки до боли, стараясь не заплакать, хотя слёзы жгли глаза и горло сжимало так, что казалось — воздух не проходит. Он смотрел, как мать уходит по коридору, не оборачиваясь, её каблуки размеренно стучали по паркету, а он всё ещё держал рану на ладони, чувствуя, как кровь смешивается с пылью и боль становится липкой и жгучей.       Он понял, что помощи не будет. Ни мягкого слова, ни бинта, ни простого «Ты справишься, малыш». Было только её «стыдно» и её вечные перчатки, которые она никогда не снимала, даже дома, будто боялась запачкаться прикосновением к нему. Тогда в груди что-то оборвалось: маленький мальчик впервые ощутил, что родной дом может быть холоднее улицы.       Тихо поднявшись к себе, он прикрыл дверь, и только там позволил себе разрыдаться, уткнувшись в подушку, чтобы никто не услышал. Каждый всхлип отдавался в голове эхом: «Слабак. Стыд. Никому не нужен». И чем дольше он плакал, тем глубже эти слова врастали в него, превращаясь в основу того, кем он станет.       Он резко распахнул глаза. Теперь перед ним снова поле — только гораздо больше, ярче, и вместо хохота детей вокруг стояла эта мёртвая тишина, приправленная гулом сотен дыханий. Кукла на другом конце поля поворачивала голову скрипучим движением, а его собственное тело выдало дрожь так явственно, что он был уверен: ближайшие игроки заметили.       Вперёд вышел высокий худощавый мужчина с номером 456 на груди и начал что-то выкрикивать, но в ушах стоял гул, который мужчина перекричать не мог. Единственное, что услышал парень:       — Игра «Красный свет, зелёный свет». Приготовиться.       — Зелёный свет!       Толпа рванулась вперёд, и Нам Гю почувствовал, будто земля ушла из-под ног. Он попытался поднять ногу, но тело словно вросло в асфальт. Суставы ныли так, будто их скручивали раскалёнными клещами, пот струился по спине, сливаясь с липкой тканью формы. Он видел, как десятки игроков двигаются вперёд, а его собственное тело предательски дрожит, не подчиняясь командам.       В голове вспыхнула картинка: он снова маленький, стоит на пороге своего огромного дома, рука разодрана в кровь, а мать смотрит холодным взглядом поверх его плеча, будто он не сын ей, а мусор, занесённый ветром. «Мне стыдно за тебя». Эти слова впились в мозг, и сердце Нам Гю будто остановилось, не давая сделать шаг.       — Красный свет!       Он замер, чувствуя, как дрожь всё равно выдаёт его с головой, и только чудом удержался, чтобы не рухнуть. Нам Гю услышал выстрел и крик за ним, а следом ещё выстрелы. Звук пули принёс воспоминание о ночи в переулке с Дайан и сейчас парень поблагодарил всех известных ему богов за ломку, которая не давала ему двигаться, в отличие от прошлого раза, где он обязан был сделать хоть что-то.       — Зелёный свет!       Игрок 456 снова вышел в центр.       — Те, кто поменьше, спрячьтесь за спинами больших, — донеслось до ушей Нам Гю. Он наконец повернул голову — на земле лежали тела игроков, среди которых лежала та самая длинноволосая девушка. На душе похолодело.       Впереди стоял Мён Ги, криптовалютчик, которого Танос обвинял в разорении и у Нам Гю была лишь одна попытка подтянуться к нему. Он сделал большой шаг вперед и зацепился рукой за олимпийку с номером 333 на спине. Мён Ги резко обернулся, его глаза — тёмные, раздражённые, словно готовые выбросить Нам Гю обратно в толпу. Но Нам Гю, вцепившись в ткань его олимпийки, не отпустил. Он сжал пальцы так, что костяшки побелели, и прохрипел:       — Не дёргайся.       Собственный голос прозвучал чужим, хриплым, будто не его. Ломка жгла изнутри, каждая мышца сопротивлялась, но он знал: если сейчас отпустит, ноги не выдержат и он рухнет. А тогда — выстрел. Конец.       — Красный свет!       Кукла повернула голову, и вся толпа застыла. Нам Гю ощутил, как по лопаткам скатилась холодная капля пота. Он прижался к спине Мён Ги, надеясь, что снаружи его дрожь будет незаметна. Ему казалось, что сердце стучит так громко, что его слышит вся площадка. В нескольких шагах впереди ещё один игрок оступился, еле удержав равновесие. Кукла заскрипела, и в тот же миг раздался выстрел. Тело повалилось на землю, и Нам Гю судорожно сжал зубы, чтобы не застонать.       — Зелёный свет!       Он подтянулся за спиной Мён Ги, ноги едва слушались, словно каждая жила внутри вздулась и хотела лопнуть. Слюна во рту стала горькой, язык будто налился свинцом. Но шаг был сделан.       Где-то сбоку он снова заметил длинные волосы девушки под номером 196 — она лежала неподвижно, и этот вид обжёг его нутро, словно кто-то нажал раскалённое железо прямо к коже. Су Бон, которого он ещё минуту назад видел рядом с ней, исчез из поля зрения. Нам Гю почувствовал, как изнутри поднялась странная смесь: облегчение и ярость, что Танос мог быть рядом с ней в последние секунды, а не с ним.       — Красный свет!       Он вцепился крепче, чувствуя, как по спине пробегает судорога. Кукла снова скрипуче повернула голову. В воздухе висела тишина, нарушаемая только всхлипами и тяжёлым дыханием игроков. Кто-то за его спиной дёрнулся — и мгновенно последовал выстрел.       Кровь брызнула, тёплая капля попала на щёку Нам Гю, и он едва удержался, чтобы не вытереть её.       — Зелёный свет!       Он сжал губы до боли и, чувствуя, как ноги будто налиты камнем, двинулся вперёд. Шаг. Ещё один. Мир качался, будто он шёл по тонкому мосту над пропастью. Где-то внутри раздался шёпот, который теперь говорил голосом Дайан: «Ты упадёшь. Ты всегда падаешь. Маме было стыдно за тебя. Всем стыдно. И мне тоже».       Нам Гю едва удержался, чтобы не зажать уши руками — так громко и отчётливо звучал этот голос, будто Дайан стояла прямо за его спиной, дышала в самое ухо, и каждое слово резало тоньше бритвы. Последняя фраза отозвалась в груди оглушающим гулом, будто сердце на секунду перестало биться и снова сорвалось в беспорядочный, дикий ритм. Ломка сжала его внутренности: желудок скрутило, пальцы задрожали так, что он боялся, что они вот-вот разожмутся и он отпустит спину Мён Ги.       — Красный свет!       Он замер, вцепившись мёртвой хваткой в ткань. Мир снова застыл. Только теперь — не только снаружи, но и внутри него. Слова Дайан продолжали звенеть в голове, словно их выгравировали на кости: «И мне тоже». И в этот миг он понял, что не может даже попытаться её оправдать. Да, она устала, да, она уходила, но ведь именно с того момента начался этот ад, именно её уход превратил его в тело без кожи, в сердце без оболочки, в человека, который ищет кого угодно, лишь бы не быть одному.       В нос ударил запах крови — свежей, горячей, металлической. Где-то рядом упал ещё один игрок, и тело глухо ударилось о землю. Нам Гю дернулся всем телом, но чудом сохранил равновесие. По спине покатилась новая волна пота, холодного, как ледяная вода.       — Зелёный свет!       Он почти рухнул на шаг вперёд, спотыкаясь, но удержался. Голова раскалывалась, словно кто-то бил в неё молотом изнутри, и с каждым ударом отдавалось эхом: «Ты упадёшь. Ты всегда падаешь».       Нам Гю поднял глаза и увидел, что линия всё ещё слишком далеко, как будто поле растянулось, стало бесконечным. Ноги дрожали, как чужие, каждая мышца ныла, требуя остановиться, лечь, сдаться. Но он знал: упадёт — и больше не поднимется.       — Красный свет!       Кукла повернулась. Люди, оставшиеся на поле, замерли и только его тело продолжало предательски вибрировать, словно внутри завёлся мотор, не знающий, как остановиться. Нам Гю прижал зубы так сильно, что почувствовал солёный вкус крови — прокусил губу. Он боялся даже дышать, думая, что его дрожь заметит эта пластиковая тварь и тогда всё закончится.       А в голове снова голос Дайан, уже тише, будто издалека: «Мне тоже стыдно за тебя». И в эту секунду он почти согласился с ней.       — Зелёный свет!       Глаза поймали Су Бона, который уже был за линией у ног куклы. Последний рывок. Несколько шагов. Взяв все силы в кулак, Нам Гю рывком перебежал черту, словно последние метры были длиннее всего пути, что он прошёл за жизнь. Лёгкие горели, сердце колотилось, будто готово разорвать грудь, и едва он пересёк белую линию, ноги подогнулись сами собой.       Он рухнул, вжимаясь ладонями в холодную землю, словно боялся, что его снова потянет назад. Грудь судорожно ловила воздух, но вдохи приносили только боль — словно он глотал осколки стекла. Пот капал с висков, стекал в глаза, и мир расплывался, превращаясь в месиво света и теней.       Гул голосов вокруг едва достигал сознания, но сквозь этот шум он услышал собственное хриплое дыхание и понял: он жив. Он выстоял. Пусть не благодаря силе или ловкости, а вопреки телу, которое ломка превращала в чужое.       Он закрыл глаза и на мгновение позволил себе забыться, уткнувшись лбом в прохладный асфальт. Где‑то сбоку грохотали шаги других игроков, кто‑то кричал, кто‑то падал, но для Нам Гю всё это было фоном. Главное — он пересёк линию. А вместе с этим впервые за долгое время внутри мелькнула едва заметная искра: не надежды даже, а просто упрямства. «Я ещё могу. Пусть и вот так, на грани, но могу».       Он лежал, распластавшись на асфальте, жадно хватая ртом воздух, будто только что выбрался из-под воды, и в какой-то миг ему показалось, что силы больше не хватит даже поднять голову. В висках стучало так, что гул перекрывал крики и выстрелы позади. Сквозь шум он услышал шаги — тяжёлые, уверенные, такие, что их невозможно было перепутать. Нам Гю приоткрыл глаза: Су Бон стоял совсем рядом, чуть выше, чем нужно было для простого совпадения. Он на секунду задержался, посмотрел на Нам Гю так, будто решал, стоит ли тратить силы на того, кто валяется на земле.       Мгновение длилось бесконечно. В груди у Нам Гю сжалось: «Сейчас уйдёт. Он сделает вид, что не узнал. Опять».       Но Танос вдруг шагнул ближе, присел и лёгким движением хлопнул его по плечу — не слишком сильно, но достаточно, чтобы через оцепенение пробился живой, человеческий отклик.       — Молодец, my brother, — негромко сказал он, и в его голосе слышалась та самая интонация из старых времён, из «Пентагона». — Знал, что ты справишься.       Слова прозвучали так, словно для Су Бона это не имело большого значения, но для Нам Гю они обрушились лавиной тепла. Горло перехватило, и он сжал пальцами рукава, чтобы не дать себе дрогнуть прямо сейчас.       Су Бон уже встал, снова выпрямился и оглянулся на толпу, будто всё это было лишь мимолётной паузой. А Нам Гю, чувствуя, как дрожь всё ещё выворачивает тело, впервые за долгое время подумал: «Может, я не совсем потерянный».       Он с усилием опёрся на локти, потом на колени, и тело отозвалось сразу — ломота вспыхнула новой волной, прошла через позвоночник, прокатилась в плечи, стиснула шею, будто кто-то навалился сверху. Губы были пересохшими, будто он бежал в жару целый час, а не минуту. Колени подогнулись, но он всё-таки выпрямился, опираясь на бедро ладонью. И тогда он посмотрел вперёд.       Игровой зал, казавшийся яркой, почти мультяшной декорацией, стал казаться декорацией ада: на песчаном поле, где недавно стояли сотни, теперь лежали тела. Кто-то с распахнутыми глазами, кто-то лицом в землю, у кого-то даже не было видно ран — просто мёртвое тело, валяющееся в неестественной позе. Тишина, казалось, пропитала воздух — тяжёлая, вязкая. Только тяжёлое дыхание выживших, редкие всхлипы и чей-то сдерживаемый рвотный позыв нарушали её.       Его и самого начинало тошнить, желудок скручивало так, будто внутри завязали узел, и каждый вдох становился борьбой с рвотным комом. Нам Гю зажал рот ладонью, стараясь не выдать слабость, и прикусил губу до крови. Горечь металла смешалась со вкусом желчи, но это хоть немного вернуло ощущение контроля.       Сквозь шум в ушах он слышал, как охранники строем заходили на поле, расставляя ряды чёрных ящиков. Одних игроков грубо отталкивали к выходу, других заставляли идти быстрее. Кто-то спотыкался, падал на колени, и его тут же поднимали под локти, словно мешок, не позволяя задерживаться рядом с мёртвыми.       Нам Гю шёл, глядя только себе под ноги. Он знал: если посмотрит ещё хоть раз в сторону тел, то потеряет равновесие, рухнет прямо здесь, и тогда охранники не будут разбираться, почему.       В какой-то момент мимо протащили маленькую фигурку мальчика лет двадцати, который ещё утром смеялся над правилами. Парень так напоминал худощавого Нам Гю всего несколько лет назад, весёлого и счастливого. Его лицо теперь было бледным и неподвижным. Нам Гю отвёл взгляд и понял: дыхание стало прерывистым, он почти задыхался.       «Ты следующий», в голове мелькнул отрывок его кошмара, когда ужасная версия Со Ён, его бывшей подружки, разливаясь чёрной кровью шептала ему на ухо, и он почувствовал, как внутри всё похолодело.       Впереди показались двери в жилой блок. Они были такими же яркими, будто нарисованными красками, как и игровое поле, но теперь эта яркость казалась издёвкой. Люди заходили внутрь медленно, будто каждый шаг был отрывом от собственной тени, оставшейся там, среди песка и неподвижных тел.       В жилом блоке их встретил белый свет ламп, резкий и стерильный. В нос ударил запах дешёвой еды и пота. Огромное помещение, заставленное многоярусными кроватями, напоминало приют или казарму, только здесь не было ни капли уюта. Лишь ощущение, что ты часть стада.       Нам Гю опустился на ту койку, на которой совсем недавно проснулся, стараясь держаться в тени. Сердце билось неровно, словно пыталось вырваться наружу.       «Я прошёл. Но что дальше? Сколько ещё я смогу? И ради чего? Ради денег? Ради того, чтобы доказать, что не слабак?»       Он наклонился вперёд, уперев локти в колени, и закрыл лицо ладонями. В темноте за веками снова вспыхнуло мамино: «Мне стыдно за тебя». Он почти услышал её шаги — твёрдые, уверенные, удаляющиеся по мраморному полу холла в их доме — и впервые за весь день он позволил себе выдохнуть дрожащим, надломленным дыханием.       Только первый раунд. Что будет дальше? Неужели сумасшедший мужик с номером 456 был прав? Он же правильно сказал про первую игру, может стоит держаться ближе к нему?       Глазами Нам Гю нашёл того мужчину, тот сидел рядом со своим приятелем, полным мужчиной, и что-то ему рассказывал с поникшей головой. Кажется, они давно знакомы — второй мужчина дружески держал 456 за плечо.       Двери в зал снова распахнулись и Нам Гю перелёг головой к краю кровати, чтобы посмотреть, что происходит. Солдаты в масках вошли в зал и вкатили за собой странный предмет. С высоты койки было не увидеть что это и Нам Гю полез вниз, преодолевая дрожь бесконечной ломки, чтобы успеть подобраться ближе, пока остальные ещё тряслись от страха на своих кроватях.       Предметом оказалась стойка, на которой предстояло голосовать за продолжение или окончание игр. Нам Гю взглянул вверх, на потолок, где человек в маске с квадратом только что опустил огромную свинью-копилку с выигрышем за первую игру. Долги Нам Гю были крупными, но стоило бежать отсюда. Лучше он пойдёт на работу к одному из подельников Чона, а потом снова выкарабкается, снова выкупит свою любимую квартиру в Каннаме, снова заживёт счастливо. Холодная рука коснулась его предплечья.       — Друг, — раздался шёпот за ухом и Нам Гю обернулся, увидев Су Бона. — Как ты, друг?       — Нормально, — Нам Гю слегка махнул головой, что заставило волосы выбиться из-за ушей и он машинально их поправил. — А ты?       — Тоже, тоже, — Танос будто смотрел сквозь него. — Слушай, брат, нам нужно проголосовать за круг, у нас все шансы.       Нам Гю лишь бросил вопросительный взгляд. Су Бон слегка сжал его плечо, будто хотел придать уверенности, но в его глазах блеснул тот самый азарт, который Нам Гю когда‑то обожал — огонь победителя, которому всегда мало.       — Ты только глянь, — шёпотом сказал Су Бон, кивая на свинью‑копилку под потолком. — За один раунд! Ещё пара игр — и мы снова в деле, брат. Представь, что сможем позволить себе.       Слова про «позволить» отозвались пустотой. Ему вспомнилась квартира в Каннаме, оставленная матерью и с большим трудом перекроенная до неузнаваемости, та, ради которой он тянулся вверх, рвал себя и своё тело, закрывал глаза на грязные деньги будучи ещё совсем зелёным. Тёплый свет лампы на кухне. Смех. И Дайан — босиком, в его футболке, пьющая чай у окна и смеющаяся над какой‑то ерундой.       А потом — тишина. Та самая, что теперь звенела в ушах. Выстрел. Дайан больше не было. И квартира превратилась в пустую коробку, где стены только напоминали, что её смех больше никогда не заполнит пространство.       Внутри, как нож, прошёл её голос, тот, что он хранит в памяти:       «Ты всё равно сорвёшься, Нам Гю…»       И теперь он не просто слышал её — он знал, что не успел доказать обратное. Солдаты молча вкатили стойку ближе к центру. Блеск пластиковых кнопок в слабом свете казался почти издевкой. Игроки поднимались один за другим и делали выбор, после чего получали нашивку на липучке с символами, изображёнными на кнопках.       Су Бон, не отрываясь, следил за свиньёй‑копилкой над головами.       — Мы справимся, брат. Только не сомневайся. Я рядом.       Его голос был уверенным, но для Нам Гю он звучал гулко, как будто из‑под воды. Перед глазами снова мелькнула квартира в Каннаме: стены, залитые светом, и Дайан. Она улыбалась, и в ту секунду казалось, что ради этого можно жить.       В голове снова её голос, тихий и неотвратимый: «Я люблю тебя, Нам Гю. Я всегда рядом.»       Когда очередь дошла до него, ноги едва держали. Он поднялся к стойке, чувствуя, как взгляд Су Бона сверлит в спину.       Красная кнопка. Синяя кнопка.       Конец или продолжение.       Выход или ещё одна попытка не умереть.       Палец дрогнул над панелью. Ломка сковала суставы, дыхание перехватило. Внутри два голоса: её — нежный и звонкий, и его собственный — отчаянный и хриплый.       Вдох. Выдох. Палец коснулся поверхности кнопки.       Щелчок.       Но сам Нам Гю так и не понял — это был его выбор или игра сделала его за него. Охранник протянул голубую нашивку. Выбор сделан.       Голосование тянулось мучительно медленно, и казалось, что каждый шаг игрока к стойке растягивает время, словно резину, превращая секунды в минуты; воздух в зале стал густым, тяжёлым, будто его можно было резать ножом, и Нам Гю чувствовал, как с каждой новой вспышкой красной или синей лампы его сердце уходит всё глубже в тягучую бездну.       Одни жали кнопку, даже не глядя на зал, будто хотели как можно быстрее избавиться от этой ноши, другие стояли несколько секунд, сжав кулаки, глотая слёзы, а потом решались, и всё равно выбор, казалось, давался им слишком поздно.       Су Бон стоял рядом, глаза его горели лихорадочным блеском, и он всё время повторял, почти шептал, почти молился:       — Мы справимся, брат… справимся… деньги уже почти наши, ты только держись, я рядом…       Но чем больше Нам Гю слышал этот уверенный голос, тем сильнее его собственное тело сдавливало болью: суставы будто налились раскалённым свинцом, мышцы горели, и каждое дыхание отзывалось в груди тупым ударом. Ломка не отпускала, наоборот, будто нарочно усиливалась от вида мигающих кнопок и звона шагов по металлическому полу.       Он снова вспомнил Каннам — ту самую квартиру, в которую эти слишком долгие минуты он возвращался мысленно, чтобы убедить себя, что у него есть ради чего бороться, — только теперь картинка развернулась иначе: пустые комнаты, молчание в каждой из них, занавески, колышущиеся от сквозняка, и в центре — её отсутствие. Дайан больше не было, и никакие деньги, никакие стены и никакие панорамные окна не могли вернуть её смех или тепло её ладоней.       «Для кого я всё это?» — шептал внутренний голос. — «Для памяти? Для тени? Или только для того, чтобы снова доказать, что я не полный ноль, хотя сам прекрасно знаю: я уже труп, блять?»       Голоса делились почти поровну, красная и синяя лампы вспыхивали попеременно, и с каждой новой вспышкой зал погружался в ещё более гнетущую тишину, прерываемую только тяжёлым дыханием и редкими всхлипами. Кто-то тихо молился, кто-то кусал губы до крови, а кто-то, наоборот, улыбался криво, словно знал что-то, чего не знали остальные.       И вот, когда табло показало равное количество голосов, когда каждый уже понял, что решение останется за последним, мужчина с номером 001 поднялся с койки. Он шёл медленно, но шаг его был удивительно ровным, твёрдым, и в этой походке было что-то устрашающе спокойное.       Солдаты сделали шаг назад и игрок положил ладонь на стойку, оглянулся на зал, и вдруг тишина стала такой, что даже дыхание остальных звучало, как громкие удары.       Нам Гю почувствовал, как собственное сердце стучит так сильно, что кажется, оно сейчас вырвется из груди, руки дрожали, губы пересохли, а ломка пронзала позвоночник тысячей игл, но он не мог отвести взгляда, словно жизнь зависела от этого выбора.       Щелчок прозвучал, как выстрел. На потолке вспыхнула синяя лампа. Су Бон вскрикнул радостно, хлопнул Нам Гю по плечу и почти выкрикнул:       — Я знал, брат! Я знал, что мы останемся! Это наш шанс, слышишь? Наш шанс!       Но в тот же миг тело Нам Гю словно окончательно предало его: ноги ослабли, он опустился на ближайшую койку, хватая воздух ртом, словно тонущий, и в голове снова прозвучал тихий, холодный голос Дайан:       «Ты всегда остаёшься. Даже когда надо уйти. Поэтому всё кончается так, как кончается».       И в груди стало пусто, будто кто-то вырезал изнутри самое сердце, оставив только боль и липкий холод.