savior

      В зале было холодно — или ноги дрожат не от этого? — и Нам Гю снова залез на свою кровать, натянув рукава олимпийки на пальцы. Он лежал, свернувшись калачиком, словно возвращаясь в ту самую позу, в которой когда-то, ещё в детстве, прятался под одеялом, надеясь, что за стенами спальни исчезнет голос матери, исчезнут её ледяные фразы, исчезнут требования быть кем-то лучше. Только тогда одеяло грело, сейчас — нет. Сейчас ткань олимпийки казалась чужой, как чужое всё вокруг — железные койки, запах ржавчины, металлический гул воздуха и приглушённые шёпоты других игроков, которые, несмотря на усталость, не спешили засыпать. В этом месте сон мог быть слабостью.       Нам Гю подтянул колени к груди, втянул голову в плечи. Пальцы скользнули к лицу — кожа горела, зудела, как будто сама реальность под ней пыталась выбраться наружу. Он знал, что если даст себе волю, снова раскроет старые ранки, выцарапанные ночью на затылке. Вместо этого он впился зубами в фалангу указательного пальца — боль хоть как-то отвлекала, заменяя собой лязгающую пустоту внутри, которая с каждым часом становилась всё глубже.       «Зачем я остался?» — мысли шли по кругу, как по рельсам, без остановок. — «Почему не нажал на крестик? Почему не ушёл? Почему…»       Он знал ответ. Знал, что во многом сделал это из упрямства, из страха показаться слабым — в первую очередь себе, потом Таносу. Ведь Дайан уже не увидит, проголосует он за выход или нет. Она не узнает, как он прячется на верхней койке, пытается не дрожать, давит себе в рот пальцы. Её нет. И квартира в Каннаме теперь просто бетон с окнами, если в ней не будет её голоса, запаха её парфюма, мягких шагов, от которых когда-то успокаивалось сердце.       «Я остался, потому что не могу никуда уйти. Потому что идти некуда.»       Он зажмурился сильнее, чувствуя, как внутри поднимается очередная волна тошноты, ломка подступала ближе, выжидая, как зверь в тени. Он чувствовал её дыхание в каждом суставе, в коже, в глубине черепа. И знал: впереди — только хуже.       Снизу кто-то кашлянул, кто-то засопел. Где-то в углу вновь заговорили о деньгах, о шансах, о будущем. Нам Гю прижал лицо к рукаву и выдохнул, глядя в прутья верхнего каркаса кровати. Он чувствовал, как ломается не только тело — но и всё то, что когда-то называл собой.       Может стоит присоединиться к психу 456? Он, кажется, уже знает, что происходит. Нам Гю повернул голову в сторону мужчины и его коренастого друга. Вокруг них стали собираться люди с шумом и гулом от голосов. Игрок 456 казался почти жалким — худое взрослое лицо мужчины с тяжестью смотрело на окружающих, он будто вот-вот сломается. Казалось, он пережил что-то ужасное настолько, что это отразилось на нём, даже во внеш       Нам Гю продолжал смотреть, слегка повернув голову на подушке, стараясь не слишком явно пялиться. У 456-го под глазами залегли серые тени, но взгляд оставался живым, цепким, как у человека, который зацепился за единственный крючок надежды и не намерен отпускать его, даже если руки в кровь.       — Что он сказал во время голосования? — прошептал кто-то внизу, не замечая, что Нам Гю подслушивает. — Он говорил, что первый раунд будет «Красный свет, зелёный свет», и был прав. Откуда он знал?       — Он уже был здесь, — отозвался другой голос, глухой, будто говоривший боялся признаться самому себе. — Или знает кого-то изнутри. Не может же он просто угадать.       — Да он сумасшедший. Видел, как он чуть не плакал перед кнопкой? А потом кричал, будто знает, что будет дальше. Точно псих.       «Псих или нет, но он выжил. И знал про игру заранее.»       Нам Гю сел на койке, обняв себя за локти. Ломка выжигала изнутри. В затылке стучало — не болью, а гневом. На себя. На Дайан. На мать. На весь этот грёбаный зал. Он потерял уже всё, и всё равно продолжал сжимать в руках пустоту, будто она — что-то важное.       «Может, стоит просто подойти к нему?»       Но воспоминание о школьном дворе, о том, как он протянул руку к мальчику с мячом, а тот только усмехнулся и развернулся, вспыхнуло слишком ярко. Нет, просто подойти он не мог. Слишком хорошо знал, чем это заканчивается.       «А если сначала просто слушать? Не высовываться. Просто быть рядом. Подальше от тупых, поближе к тем, кто может дойти до конца.»       Он откинулся на спину, не сводя взгляда с 456-го и его друга. Вокруг них сгущалось что-то похожее на структуру. Люди искали опору, кого-то, кто покажет, куда бежать, если снова начнётся бойня.       И Нам Гю понял, что совсем скоро ему тоже придётся выбрать сторону. Рядом заскрипели металлические балки, из которых были собраны кровати.       — Эй, Пентагон, — Су Бон присел на его койку, опершись локтями о свои колени. Его голос был дружелюбным, но с хрипотцой, как будто каждая фраза прорывалась через усталость и застарелую агрессию — ему явно было нехорошо.       Нам Гю чуть повернул голову в его сторону, не отвечая сразу. «Пентагон» — когда-то Танос и правда так его назвал, будто уже в прошлой жизни, и, несмотря на то что звучало почти по-дружески, оно тоже могло стать капканом. Но в тоне Таноса не было насмешки, только странное, невнятное родство. Они оба прошли эту мясорубку, оба стояли на краю, только Нам Гю лежит в кровати и мучается от ломки и воспоминаний, а Су Бон выглядел даже весёлым.       — Как думаешь, — продолжил он, глядя не на Нам Гю, а вдаль, туда, где 456-й всё ещё говорил с кем-то у стены. — Он действительно знает, что будет дальше?       Нам Гю пожал плечами, будто не знает. Но в груди закололо. Конечно знает. Или чувствует. Или просто не боится бояться.       — Люди к нему тянутся, — сказал Танос. — Даже те, кто обосрался от страха. Они видят: он не трясётся. Значит, думают, что он сильнее. Люди как шакалы, им нужен кто-то, за кем можно бежать, даже если он ведёт в яму.       Нам Гю чуть сдвинулся на койке, освободив Таносу место. Тот этого не заметил или сделал вид, что не заметил.       — Знаешь, — добавил Су Бон почти шепотом. — Если доживём до утра, нужно будет с кем-то держаться. Я видел, как ты шёл в первом раунде. Ты выжил. Это уже кое-что. Скажу тебе честно: лучше ты, чем эти, — он кивнул на дальний угол, где какой-то парень спорил с двумя другими, судя по всему, из-за еды или места. — Из них никто не пройдёт далеко. А ты — может, и дойдёшь. Если будешь рядом с нужными людьми.       Нам Гю сжал губы. Мысль показалась опасной, но в ней была логика. Структура. Всё, как он видел у 456-го — та же тень выстраивания союза.       — Знаешь, — заговорил Танос, неожиданно уверенно, уже не шепотом. — Если доживём до утра, нам нужен свой круг. Свои люди. Как у этого психа, — он кивнул на 456-го. — Я смотрел, как ты шёл. У тебя хватило духа. А значит — у тебя есть потенциал, брат. Я тебя знаю.       Нам Гю чуть заметно кивнул, не сводя глаз с пола, Су Бон вспомнил его или просто постарался сделать вид, что вспомнил. Он всё ещё ощущал себя будто в воде — мутной, тёплой, липкой, в которой двигаться можно только усилием воли. И Танос, пусть и знакомый, был сейчас странно другим. Нахрапистым. Грубым. Но живым.       Старый друг выглядел ещё более разрушенным при свете ламп: под глазами мешки, вены на руках чёткие, как гравировка, лицо с жёлтым оттенком — типичный пост-кайф. Нам Гю не сомневался, что тот что-то принял. И всё же, в его голосе сквозила отчётливая сила, он должен был доминировать везде, как главная горилла в клетке. Он не хотел быть просто выжившим, хотел быть выигравшим.       — Я, короче, собираю команду, — добавил Танос, щёлкнув пальцами, будто пытался согнать остатки дурмана. — Ты будешь со мной. Вместе мы дойдём далеко. Главное — не срать под себя, когда начнётся мясо.       — А кто ещё с нами? — осторожно спросил Нам Гю, словно проверяя, не шутка ли это.       Танос ухмыльнулся, скривив губы, и вдруг ткнул пальцем в сторону третьего яруса, где сидел одинокий, худой, почти цвета бумаги парень с короткой стрижкой, от которого Нам Гю оттащил Таноса утром. Мён Ги. Игрок 333.       — Идём поднимемся, подойдём, покажем, что мы тут не последние, — усмехнулся Танос, кивнув подбородком в сторону третьего яруса, где, поджав ноги, сидел игрок 333. — Видишь этого дохляка? Ты молодец, его в первом раунде чуть не уронил его. Надо, чтобы все видели, что мы сильнее и боялись нас.       Нам Гю хмуро посмотрел на Мён Ги. Тот действительно выглядел так, будто его можно было распылить щелчком. Белое лицо, пальцы дергались, взгляд метался по залу, как у крысы в лабиринте. Он был почти им самим в школьные годы и ждала его та же участь.       — Ты хочешь взять его с нами? — осторожно спросил Нам Гю, заранее зная ответ.       — Да ну нафиг, — фыркнул Танос. — Он скоро сдохнет. Я ж говорю, он не наш. Но его страх — это капитал. Понимаешь? Его можно вложить, чтобы другие подумали, что у нас сила. А потом уже присмотрим тех, кто по-настоящему может тянуть.       Он чиркнул ногтем по шву своих штанов и добавил, почти про себя:       — Команду ещё надо собрать. Не из тупых и не из дрожащих. Кто-то вроде тебя. Или… вон той девки, которая первой добежала. Видел?       Нам Гю нерешительно кивнул. Брать женщину в команду казалось не лучшей идеей и перед глазами предстали такие знакомые женские лица. Со Ён, лежащая перед ним в кабинете над «Пентагоном», из её рта идёт пена, а из глаз льют слёзы. Смерть слабого. И Дайан. Тихая, хрупкая, упрямая. Она даже не поняла, что происходит. Один выстрел — и всё. Не было ни крика, ни прощания. Только тонкая струйка крови по щеке.       Женщины в его жизни всегда умирали слишком быстро.       — Не знаю, — пробормотал Нам Гю, — может, и стоит. Если она такая, как кажется. Без соплей.       Танос рассмеялся:       — Вот и посмотрим. Пока надо просто держаться ближе к уму. А с этим, — он снова кивнул на Мён Ги. — Давай поиграем. Покажем всем, что мы не просто дышим тут, а живём.       Он спрыгнул с койки и, не дожидаясь ответа, направился к ряду кроватей с другой стороны стены. Люди вокруг оборачивались, кто-то успел отодвинуться. Танос шёл, как будто знал, что здесь он король.       Нам Гю остался на секунду, задержался, выдохнул, но всё же встал. Тело болело, сердце стучало слишком громко и он пошёл следом за приятелем. Пока рядом с ним был Танос, можно было не думать, просто идти.       Парень с фиолетовыми волосами уже успел начать потасовку, размазав и без того скудный ужин по лицу игрока 333 и Нам Гю не успел опомниться, как уже держал его под руки, а Су Бон бил парня по лицу. К ним подошёл игрок 001, который сделал замечание и теперь Нам Гю лежал на полу после его удара по ноге.       «Во что ты лезешь, Нам Гю?» — голос Дайан не прозвучал вслух — он возник изнутри, будто кто-то осторожно коснулся его темени внутри черепа. Знакомый, тёплый, упрекающий, тот, что он давно уже не слышал так натурально — не с тех пор, как она умерла, не с тех пор, как он сжёг последний свой шанс быть кем-то в её глазах.       Он лежал на холодном полу, спиной к бетону, ногой кроша в себе боль от удара. Зал вокруг шумел: кто-то смеялся, кто-то кричал, кто-то радовался, что сам оказался не замешан, Танос орал от боли, получая в ответ ледяное молчание игрока 001, а потом отступил, растирая плечо. Всё это было где-то вне Нам Гю — глухим звуком, будто слышимым сквозь воду.       «Во что ты лезешь, Нам Гю?»       Он закрыл глаза. Хотелось задержать дыхание, остаться в этой точке между выдохом и вдохом, чтобы просто не быть. Но кто-то уже тянул его за воротник олимпийки. Су Бон, тяжело дыша, зашипел:       — Чего лежишь? Пошли, пока нас не списали к хренам!       Нам Гю сел. Глянул на испуганного 333, тот сидел, прижавшись к стене, вытирая ладонью разбитую губу и не смея поднять глаза. В его лице было что-то до боли узнаваемое — он сам. Такой, каким его били раньше. Такой, каким он сам себе не хотел признаваться.       Танос бросил на него быстрый взгляд, уже снова бодрый, как будто ничего и не случилось:       — Видел? Завтра — к нам и близко не подойдёт. Так и надо.       Он хлопнул Нам Гю по плечу:       — Держись рядом, Пентагон. Ты всё правильно сделал.       Правильно? Нам Гю не был уверен. Он поднялся, ощущая пульсирующую боль в ноге, но не хромал. У него получилось встать. Значит, пока ещё игра продолжается.       Он поймал себя на том, что ищет взглядом 456-го — где-то выше, у дальнего края зала. Тот не смотрел на них. Не вмешался. Не попытался остановить. Либо не заметил, либо счёл это частью естественного отбора.       В голове всплыло лишь: «Ты должен выбрать сторону.»       Но какую? И был ли хоть один здесь, кто действительно стоил того, чтобы за него держаться?       Нам Гю стиснул кулаки. Пока он просто останется рядом. Только рядом. С холодом под кожей, с голосом Дайан в голове и с Таносом, который шёл вперёд и не оборачивался.       

***

      Свет всё ещё не погас, но становилось тише. Никаких объявлений, никаких новых игр, только сиплый гул усталых голосов, редкий смех — скорее нервный, чем настоящий — и приглушённые всхлипы где-то за ближними койками. Кто-то молился, кто-то спорил о будущем, кто-то пытался устроиться поудобнее, свернувшись калачиком, как ребёнок.       Нам Гю сидел на своей койке, подтянув ноги к груди и обхватив их руками. Рядом, на уровне ниже, Танос храпел вполголоса, будто даже во сне не умел быть незаметным, уткнувшись в свою куртку, будто в подушку.       Нам Гю не мог уснуть и вертелся на кровати.       В животе ныло. Не от голода — от тревоги, от страха, от чего-то липкого, что поселилось под рёбрами. Он смотрел в потолок, будто мог разглядеть сквозь бетон небо. Но небо было слишком далеко. Здесь, над головой, только тени металлических балок, свет от ламп и чужое дыхание, сливающееся в один тяжёлый, уставший выдох.       «Дайан, прости меня.»       Он представил, как она лежала бы на соседней койке, если бы была здесь. Мёртвая или живая — он уже не знал. Иногда воспоминания о ней казались чище, чем настоящая Дайан была в последние месяцы. Чище и добрее. Меньше упреков, больше тишины — такая, какой она была до жизни с ним, до того, как влезла в его жизнь.       «Во что ты лезешь, Нам Гю?» — снова.       Он знал, что ответить — «Я не знаю.» Но как только произносил это про себя, звучало слишком жалко. Слишком по-детски.       Он закрыл глаза, но не уснул. В голове медленно выстраивалась структура, его маленький план. Не союз, не команда — скорее прикрытие. Танос — громкий, яркий, опасный, хаотичный, но пригодный. А он — в тени, наблюдатель, связующий, должен занять ту роль, к которой привык.       Только вот нужен был кто-то ещё, кто не будет лишним и не сгорит сразу. Нужно найти таких людей, как 456 и 001. Ближе к сильным. Дальше от дрожащих.       Он не сразу понял, что спит.       Сначала пришло тепло — не как физическое ощущение, а как внутреннее, почти детское знание, что ты в безопасности. Где-то в центре груди расплылось забытое спокойствие, будто бы мир на мгновение перестал дышать, чтобы не разрушить этот момент. Воздух был плотным и мягким, как шерстяное одеяло, и пахло… да, он сразу узнал этот запах — слабый, сухой аромат лимона, перемешанный с пылью, и каким-то неуловимым следом утреннего кофе, уже почти исчезнувшего, но всё ещё сохраняющего форму в памяти.       Он стоял в дверном проёме, и перед ним раскинулась комната. Их комната. Комната в Каннаме. Бежевые стены, книжный шкаф у стены, кровать у окна, белые жалюзи на окне, приподнятые с одной стороны, через которые тянулся внутрь густой, медовый свет от заката, будто приятное завершение теплого летнего дня. На полу лежал мягкий пушистый ковёр, а в углу — знакомый, перекошенный торшер, от которого вечно пахло нагретым металлом. Всё было так, как он помнил, и одновременно — немного нереально, слишком совершенным, слишком тихим.       Он знал, где он. И знал, что она там.       В комнате не было ни звука, только дыхание. Её дыхание. Он чувствовал его ещё до того, как увидел. Сердце забилось в груди — громко, неровно. Ноги не слушались. Он боялся войти. Боялся разрушить то, что казалось чудом.       И всё же сделал шаг.       Она лежала на кровати, поджав ноги под себя, в своей старой серой майке, слишком вытянутой у воротника, и в самых простых хлопковых трусах, которые он когда-то купил ей впопыхах, когда она осталась ночевать случайно, без сменной одежды. Сначала она смеялась над ним — а потом носила их чаще, чем что-либо другое. Её волосы лежали на подушке густой светлой рекой, немного спутанные, но от этого только более живые, и в них застряли тёплые солнечные блики, словно свет влюбился в неё и не хотел отпускать.       Но главное — был свет, который исходил от неё самой.       Нежное, неуловимое свечение, как у пламени свечи — не горячее, а трепещущее. Её кожа, бледная, почти прозрачная в лучах заката, казалась источником этого света, будто бы вся комната жила и дышала ею. Она была не просто живой, настоящей, ближе и яснее, чем любой человек, которого он видел за последние дни.       Её глаза были открыты. Она смотрела в сторону окна, не замечая его сразу или, может быть, просто делая вид. В её лице было спокойствие, то самое, которое он так долго искал в себе — принятие всего, что было и будет.       Он застыл у кровати, не зная, имеет ли право подойти ближе. Хотелось рухнуть к её ногам, обнять, впиться в её запах, голос, волосы, тело, но он боялся. Боялся, что прикосновение разрушит это волшебство, как дыхание морозный рисунок на окне.       И тогда она заговорила.       — Ты пришёл, — сказала Дайан, не отрывая взгляда от окна. Её голос был тёплым, как и всё в этом сне, но в нём таилась нескончаемая печаль от которой в глазах защипало.       — Я не уходил, — ответил он. — Я просто… потерялся.       Она повернула к нему голову, медленно, будто движение давалось ей с усилием. И в этот миг её свет вспыхнул сильнее — отблеск лёг на стены, на подушки, на его лицо. Он увидел её глаза. Точно такие, какими помнил их в тот последний вечер. Глубокие. Уставшие. Полные непроизнесённых слов.       — Ты уверен, что потерялся, Нам Гю? — её голос стал тише. — Или просто снова спрятался?       Он опустил голову. Стыд — тяжёлый, вязкий, закатился под рёбра, но он всё равно шагнул вперёд и присел на край кровати. Рука дотронулась до её бедра. Она не исчезла. Её кожа была тёплой. Мягкой. Живой. Он сжал её чуть крепче, словно убеждаясь, что она действительно здесь.       — Мне страшно, — выдохнул он едва слышно, не зная, кому он это говорит — ей или себе.       — Я тоже боюсь за тебя, — ответила она. И медленно потянулась к нему, обвивая руками, прижимая к себе. Его голова легла на её грудь, к ключице, туда, где билось её сердце. И время остановилось. Он чувствовал, как она водит пальцами по его волосам. Осторожно. Бережно. Почти так же, как в те дни, когда он был никем, кроме мужчины, которого она любила.       Он хотел раствориться в этом сне. Остаться в нём навсегда. Пусть всё сгорит — игры, люди, он сам — лишь бы только остаться рядом с ней, в этой тишине, в этом тепле.       — Почему ты ушла? — спросил он, и голос предательски дрогнул.       Дайан не ответила сразу. Её пальцы продолжали своё движение. Потом она склонилась к его уху, и её дыхание обдало его кожу.       — Почему ты спрашиваешь?       Она прижалась ближе. Их тела соприкоснулись, как в ту последнюю тихую ночь, перед злополучным выходом на улицу. Он поцеловал её плечо. Осторожно, почти по-детски, словно боялся ранить даже прикосновением. Её кожа пахла жасмином. Она не исчезла.       — Я бы всё вернул, — шепчет он.       Она коснулась его подбородка, направляя его лицо к своему.       — Ничего нельзя вернуть, Нам Гю, — сказала Дайан. — Но можно дойти до конца, хотя бы попытаться.       И прежде чем сон начал рушиться, прежде чем свет стал осыпаться с потолка, а запах жасмина сменился кровью и ржавчиной, она посмотрела ему прямо в глаза — глубоко, ясно, как в последний раз — и медленно, слишком медленно, потянулась вперёд.       И поцеловала его.       Губы — тёплые, живые, в которых был и прощальный огонь, и последнее обещание. А потом — тьма. Сон обрушился. Тишина лопнула. Комната исчезла. Всё исчезло.       Кроме её голоса.       — Проснись.       Он проснулся, как будто его выдернули наружу за шкирку, без предупреждения. Глаза раскрылись резко, больно, будто на роговицу вылили свет. Потолок — снова серый, бетонный, ни черта не меняется. Воздух липкий, жаркий, с привкусом чужих тел и кислого пота.       Нам Гю не сразу понял, что дышит слишком часто — грудная клетка ходила вверх-вниз, будто он пробежал десять километров. Сердце билось так, что казалось: вот-вот вырвется из груди и расплещется по полу. Он не мог сразу пошевелиться. Мозг всё ещё висел где-то между тем золотым светом, её пальцами, её губами и этим грязным ангаром, воняющим страхом.       Он потянулся рукой к одеялу. Его не было.       Чужие голоса сливались в монотонный гул: кто-то уже встал, кто-то возился в углу. Рядом тяжело перевернулся Танос, что-то пробормотал сквозь сон и захрапел обратно. Где-то в глубине зала кто-то громко чихнул, и в ответ донеслось «ебаный рот…» — раздражённое, уставшее, человеческое. Всё было слишком реально. Слишком громко.       А её уже не было.       Он медленно сел, будто боялся, что любое движение заставит всё исчезнуть окончательно. И оно исчезло. Всё — тепло, запах, вкус. Осталась только ноющая пустота в груди и ощущение, будто его снова где-то недосчитались. Словно вытащили из него нечто важное и больше не вернули.       — Твою мать, — выдохнул он и провёл ладонью по лицу. Липко. Пот. Наверное, и слёзы тоже были. Он не помнил. Только слабый, едва уловимый вкус на губах. Её вкус.       В зал строем вошли солдаты, не предвещая ничего хорошего.       — Игроки, сейчас просим вас построиться в центре зала для получения завтрака, — говорил человек в маске с квадратом. — После окончания завтрака мы проводим вас в игровой зал для проведения второй игры.       Люди стали собираться у выдачи еды и Нам Гю опустил голову с кровати в поисках Таноса. Парень сидел на кровати и что-то доставал из своего массивного серебряного креста.       — Друг, друг, — позвал его Нам Гю. — Что это у тебя?       Тот лишь махнул рукой, приглашая спуститься, но парню уже было ясно, что Су Бон пронёс с собой что-то. Что-то, что было нужно сейчас больше, чем когда-либо.       Нам Гю спрыгнул с кровати, ноги скользнули по бетону, холодно, липко, но он не обратил внимания. Всё ещё дрожа от сна, от призрака губ Дайан, он тихо подошёл ближе. Танос сидел на своей койке, чуть наклонившись вперёд, и что-то осторожно прятал под ворот футболки. Крест там.       — Слушай, Пентагон, план такой, — поведение знакомого стало до боли знакомым. Он немного качал головой из стороны в сторону, будто вокруг играет музыка, и похлопал Нам Гю по плечу. — Сейчас мы выдвигаемся на вторую игру и смотрим, кто играет лучше. Из них и выберем союзника, понял?       Нам Гю кивнул. Медленно. Не потому что соглашался, а потому что не знал, что ещё можно сказать.       Они подошли к раздаче. То, что здесь называлось «завтраком», оказалось булкой, больше похожей на губку, и бутылкой тёплой воды. Люди, уже загнанные в угол голодом и страхом, хватали еду с жадностью, будто не ели неделю. Один из игроков попытался взять две порции — охранник ударил его прикладом по спине. Тот рухнул на пол, визжа, но никто не вмешался. Ни звука сочувствия.       Стойки убрали. Колёса скрипнули, когда тележки откатывали в сторону. Пустота образовалась почти сразу — центр зала, где теперь собирали игроков в грубую, плотную массу, как скот на убой.       — Вперёд, — бросил Танос и первым шагнул в сторону лестницы.       Нам Гю последовал за ним, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Снова лестница. Те же ступени, бетон, зашарканный сотнями ног. Но теперь — будто выше, будто больше.       Колени начали дрожать уже на третьей ступени. Тело словно заранее знало, что наверху ждёт смерть, а ломка даже не планировала уходить.       Он стиснул зубы. Воздух был горячим, мёртвым, будто им уже кто-то дышал слишком много раз. Внутри липкий страх, мешающий дышать. Ему вдруг показалось, что он всё ещё во сне: что рядом идёт Танос, но на самом деле — Дайан, и сейчас она остановит его за руку и скажет: «Не иди туда. Там тебя уже нет».       Но нет. Дайан осталась в ночи. А он — здесь. С булкой в руке и крестом, полным таблеток, побрякивающим у чужого горла.       Наверху снова распахнутые двери. Свет. Жёлтый, искусственный. И тишина, та самая, которая бывает только перед чем-то ужасным.       Смех и крики пропали — осталась только пульсирующая тишина, испуганные глаза, отслеживающие каждое движение.       Внезапно зазвучали динамики:       — Игроки! — голос срежиссирован, хрипловат, как будто его вырезали из фигуры. —       Вторую игру вы начинаете через минуту. Пожалуйста, сформируйтесь в команды по пять человек и выстраивайтесь у центрального круга. Словно по команде, всё начало сжиматься. Люди бросились друг к другу. Кто-то хватал шаг первых, кто-то бежал, чтобы успеть войти в команду.       Су Бон уже стоял рядом, плечо к плечу с Нам Гю. Его пальцы стискивали крест, как будто он черпал из него силу. Крест над тканью светился чуть ярче, словно заряженный тревожной энергией.       — Быстрее, Пентагон, — пробормотал Танос. — Там, у стены. Двигай.       Они подошли к двум немым парам, объединившимся не по дружбе, а по страху, их лица светящиеся страхом и надеждой. Они не хотели разделяться, хоть и не были знакомы, но молодые люди решили не давить и двинулись дальше — время ещё есть. К ним уже успел присоединиться третий игрок, один из тех, что просили фотографию с Таносом вчера.       «Осталось двое», — думал Нам Гю и выискивал в толпе лица тех, кто выглядит сильнее других. В это же время Су Бон упорхнул в толпу и Нам Гю потащился за ним, утаскивая за собой Ген Су, третьего в их команде. Друг стоял рядом с девушкой: «Ну конечно».       — Я защищу тебя, сеньорита, — нараспев произнес рэпер.       — Но я уже взяла кое-кого в команду, — девушка говорила холодно и высокомерно, что не могло не резануть ухо Нам Гю.       — No problem. Кого?       Она шагнула вбок — не спеша, без пафоса, и за её плечом показался парень. Невысокий, зажатый, с мягкими чертами лица и слишком округлыми плечами для всего, что здесь происходило. Волосы стрижены коряво, как будто машинкой наспех, но глаза цепляли. Глаза — живые. Готовые выстрелить в любой момент. Нам Гю дёрнул Су Бона за плечо.       — Дохлый номер, идём дальше. Времени в обрез, — сказал он, но Танос оттолкнул его и подошёл ближе к новичку.       — Как тебя зовут?       — Я? Я Мин Су, — парень засмущался ещё сильнее, что не помешало Су Бону обнять его и поприветствовать отдельно.       Су Бон рассмеялся и сразу хлопнул его по плечу:       — Брат, теперь ты с нами! Пять — это судьба, понял?       Девушка тем временем молча кивнула, как будто согласие она дала давно, в голове, ещё до того, как они подошли. Она шагнула ближе, встала сбоку. Никто не спросил её имени, потому что имя она бы всё равно назвала тогда, когда сама посчитает нужным.       Команда была собрана и они сели в ожидании своей очереди.       Нам Гю снова посмотрел на экран, где время близилось к концу: следующая группа уже готовилась пройти «шестиногий пентатлон». Первая — завалилась. Вторая — в панике сбилась с шага на первом повороте. Сирена. Минус десять человек.       В груди закололо.       Рядом Су Бон, потряхивая головой доставал крест, обратив на себя внимание Нам Гю, сидящего справа от него. Рэпер вытащил маленькую голубую таблетку из спрятанного углубления и засунул в рот.       — Что это? — второй раз поинтересовался Нам Гю и кивнул на крест.       — I don't know what the fuck are you talking about, — ответил Су Бон и теперь парень был готов его задушить. Фишка рэпера в виде вставки слов на английском, которая так нравилась ему раньше, стала вызывать раздражение, ведь теперь он точно знал что именно лежит в кресте. Ему нужно было это как глоток чистого воздуха — снять героиновую ломку хотя бы ненадолго.       «Ты снова принимаешь?», — Дайан с осуждением задавала вопрос в голове, но Нам Гю тряхнул волосами, чтобы голос выскочил и не появлялся. Не сейчас.       — Друг, можно и мне одну? — решился спросить Нам Гю. Рэпер посмотрел на него, приподняв брови.       — Не, друг, ты не выдержишь, — он резко и быстро покачал головой в стороны.       Нам Гю закатал рукав, обнажив левую руку и след от уколов на ней. Он всё ещё саднил, но это уже не имело значения. Следы — его паспорт в прошлое, немой крик, доказательство. И вызов. Он смотрел в глаза Су Бону не прося, а утверждая. Говоря этим взглядом: я такой же, как ты. Не держи меня за ребёнка.       Тот долго молчал, будто решал уравнение. Потом цокнул языком, тяжело выдохнул и достал вторую таблетку — уже не голубую, а бледно-зелёную. Помедлил ещё.       — Держи, больной наркоман, — сказал он. — Ты сам знаешь. Эта хрень не шутка.       Нам Гю кивнул. Губы пересохли. Он взял её двумя пальцами, как будто держал что-то священное и хрупкое, и положил под язык.       Горечь. Пластик. Металл.       Потом пришла волна. Сначала еле ощутимая. Легкое расслоение реальности. Будто кто-то снял с его души ржавый воротник. Сердце всё ещё колотилось, но не как барабан — как ровный метроном. Мозг стал чуть легче. Пространство — чуть мягче.       — Спасибо, — пробормотал он.       Су Бон пожал плечами и спрятал крест обратно под футболку.       — Не благодари. Просто не дохни в середине пути. Я ненавижу искать новых напарников.       Они оба отвлеклись на крик — ещё одна команда срывается на третьем повороте. Сирена. Тела уносят как сломанные детали. Мин Су вжав голову в плечи, зажал уши, девчонка сидела с закрытыми глазами, Ген Су мотал головой и тихо, почти беззвучно, молился.       Нам Гю повернулся к команде.       — Помните, кто стремится выжить умрет. Кто не боится смерти выживет.       — Сам себе советы раздавай, — подала голос девушка, сидящая между Мин Су и Ген Су и хмыкнула.       — Что ты сказала? — в груди Нам Гю уже росло неприятное чувство.       — Сказала, сам себе советуй, неудачник хренов. Ты аж трясёшься, — она отвернулась и парень узнал этот тон, то, почему от каждого её слова его резало ножом. Она была так похожа на его мать в молодости: те же черты лица, тот же холодный взгляд, только теперь выглядела она как типичная девчонка из Хондэ и не носила перчаток. Действие таблеток будто усиливало её схожесть с матерью, от чего руки и правда затряслись, но он не успел ей ответить.       Перед ними встала следующая команда. Восемь человек. Женщина с хриплым голосом, старуха и её сын — сутулый парень с пустыми глазами. Все они были напуганы до дрожи, но шли. Шли уверенно. Женщина задала ритм и они начали маршировать, как будто это всё, чему их учили всю жизнь.       — Раз, два. Раз, два.       Зал замолчал. Даже солдаты не дёрнулись. Все следили. У Нам Гю что-то щёлкнуло внутри.       В голове пронеслось: «Только бы у них получилось», от чего Нам Гю сам удивился. За свою недолгую жизнь он успел увидеть много смертей, но это количество не сравнится с тем, что было эти два дня. Сейчас от выигрыша этих неудачников зависела и его жизнь, потому что их идею можно было использовать дальше.       Мысли в голове приятно плыли, как и всё вокруг. Краски стали ярче, а шум толпы, выкрикивающей «Раз, два» приятно бил по ушам, звук шагов — как музыка. Финишная черта. У них получилось.       Нам Гю прикрыл глаза и почувствовал, что готов идти дальше.       Их раунды прошли не без ошибок: сам он не с первого раза кинул волчок, потому что всё вокруг плыло, мелкий парень с трудом поймал все камни, а ещё больше злил тот факт, что мерзкая девчонка смогла попасть по камню с одного броска. Их вывели из зала победителями, а позади оставалась ещё половина игроков. Возможно, ещё не всё потеряно.