Девяносто первый

«С первого взгляда»

      Холодный… нет, даже морозный ноябрьский день. Калужская общеобразовательная школа, как обычно, скрипит старыми партами, звучит детскими сонными голосами, пахнет дешевым мелом и мокрыми пальто.       Мария Генриховна идет по коридору — ее каблуки отстукивают четкий ритм, точно метроном. Она ненавидит беспорядок, а девяностый год — это сплошной хаос:              Лихие девяностые. Экономика в полной заднице: деньги есть только у бандитов и «новых русских», зарплаты не платят месяцами, потом выдают пачками купюр или даже бартером — три коробки макарон за месяц работы. Ваучеры должны были спасти от бедности, но вместо этого скупали за бутылку водки.       Криминал в расцвете сил, это основа общества: рэкет повсюду — каждый второй ларек платит «крыше». Бандитские разборки на каждом ссаном углу — стрельба на улицах, трупы в малиновых пиджаках. С чеченских войн вечно везут «груз-200» и страшные истории.       Телевизор стал наркотиком: «Менты», «Куклы» и «Русское лото» трещат из каждой второй коробки. А еще, конечно, реклама «Инвайт — новая жвачка!», которую так обожает детвора.       Культура еще не опустилась на самое дно: «Ласковый май», «Моральный кодекс», «На-на» — попса, от которой бабки плачут. «Кино», «Агата Кристи», «ДДТ» — для тех, кто «понял». Кассетные магнитофоны — перезаписи с помехами.       Быт держится на соплях, это, скорее, выживание: жвачка «Love is…» — валюта в школе. Сникерс — самая непозволительная роскошь. «Буратино» в стеклянных бутылках можно было сдать тарой и получить хоть какие-то деньги. Телефон-автомат требовал 15 копеек, а то и вовсе не работал.       Политика — все равно, что цирк: Ельцин то танцует, то обещает «лечь на рельсы». Жириновский орет в Думе и кидается апельсинами. Горбачев пытается удержать власть, но его ненавидят все: консерваторы — за то, что «развалил страну», демократы — за то, что «медлит с реформами». В школе еще висят портреты Ленина, но их уже начали снимать.       СССР разваливается, но все-таки некоторым дико весело. Одни грабят страну, другие выживают, третьи цепляются за веру в светлое будущее, как за последний вагон уходящего поезда.              Мария Генриховна не относилась ни к одному из вариантов. Ей было плевать на грабеж — влиятельное положение мужа-армянина, «директора какого-то СП», защитит. Выжить? Легко! Араик исправно приносит пачки купюр, которые она прячет в сервант под стопку советских книг — как будто стыдится их. Светлое будущее? Да к черту, они и так живут в отдельной трехкомнатной, пока другие ютятся в общагах.       Но когда он наклоняется к ней ночью, источая запах дорогого коньяка и резкого парфюма, Мария задерживает дыхание, пока он не отвернется.       Да и в квартире стало теперь слишком тихо: двое детей — старший в МГИМО, дочь в Бауманке — приезжают только на Новый год, да и то ненадолго. Они уже говорят с московскими интонациями и смотрят на Калугу свысока, а Араик хвастается ими перед друзьями, как дорогими часами. Мария же по привычке убирается в их комнатах, но чаще просто стоит в дверях, глядя на застывшие в идеальном порядке вещи. Без них дом казался нежилым — как музей ее прошлой жизни.              Она пробирается сквозь коридор своих мыслей, тягучих, сложных, взрослых. Все равно смотреть тут не на что: облупившаяся краска на стенах, фреска в виде мозаики давно начала отпадать, а дети с удовольствием помогали ее отковыривать. Проходит через центральную лестницу — перед ней на стене висит объявление «Сдаем макулатуру». Мария фыркает. Все равно никто не дернется. Раньше за 20 кг давали книжку про приключения, теперь — бумажку, на которую даже жвачку не купишь. Все знают, что даже если принесут газетку — деньги за нее пропадут где-то между школой и районо.       Женщина проходит мимо актового зала. Оттуда доносится громкий смех, хлопки, быстрый топот. Для Марии это как красная тряпка для быка: в школе должен быть идеальный порядок, а не каждодневное цирковое представление. Она распахивает дверь с такой силой, что та грохается о стену.       Внутри двое детей бегают по сцене, соревнуясь за получение бумажного самолетика. Мальчики-подростки шутливо дерутся, один из них заезжает другому в нос своим плечом прямо при завуче. Остальные дети в клоунских носах, стоя перед худруком, репетируют «Чайку», но Нина Заречная почему-то читает монолог под воображаемую гитару.       Татьяна Викторовна, руководительница самого активного и единственного творческого кружка в школе, стоит в джинсах-шароварах и растянутом свитере на стуле, кричит:       — Нет, Вика, ты не чайка, ты — бунтарь! — и хлопает в ладоши, будто выпуская в зал стаю невидимых птиц.              Сирина Татьяна Викторовна пришла в школу осенью 88-го года — яркая, веселая, как вспышка магния в сером унынии позднесоветских коридоров. Мария Генриховна с первого взгляда поняла: этот человек — катастрофа. Они совершенно не сходятся: Мария строгая, как линия по линейке, Таня — как клякса. Она носила драные джинсы под видом «театрального стиля», слишком громко хохотала и называла десятиклассников «коллегами». А самое главное — смотрела Марии прямо в глаза, будто не замечала, как та сжимает губы в тонкую ниточку.       Три года завуч методично, и даже с удовольствием, травила ее:       В первый месяц подала докладную за «аморальный внешний вид», когда Таня явилась на педсовет в подобии пиджака, наброшенного на футболку с The Beatles.       Татьяна сознательно провоцирует старшую: то «забывает» поздороваться, то вдруг при всех зовет ее «Мэри» — и смотрит, как та краснеет от ярости. Но когда Мария болеет, Таня незаметно кладет ей в ящик стола аспирин и записку: «Не помирайте, а то скучно будет».       В 89-м требовала увольнения — мол, кружок ставит «идеологически сомнительные» спектакли. Таня адаптировала «Горе от ума» как сатиру на бюрократию.       К 90-му году Мария, когда поняла, что директор не собирается закрывать кружок, перешла на полное игнорирование — отвечала односложно, если Татьяна спрашивала о расписании, и отворачивалась в столовой. Часто задерживала подписание сценария, скептично откидывая исписанные листы в дальний угол кабинета.       Мария никогда не пьет чай в учительской, если там Таня, — но однажды замечает, что та кладет в кружку ровно два куска сахара — как она сама.       Завуч чувствует присутствие Тани — даже если та в другом конце коридора. Спина напрягается, будто от удара током. А еще они избегают прикосновений, и если их руки случайно соприкасаются — они резко одергивают их, будто обожглись.       На педсоветах худрук рисует в блокноте карикатуры на Марию Генриховну — но потом вдруг стирает их ластиком до дыр.       Но в этом было что-то нечестное. Иногда, проходя мимо актового зала, Мария замедляла шаг. За дверью гремели стулья, визжали дети, а Таня кричала: «Да вы же свободные люди, черт возьми!» — и смех после этих слов звучал так, будто в школе вдруг включили свет. Мария морщилась. «Свобода» — это когда тебе тридцать пять, ты живешь в съемной квартире и твои единственные дети — это вот эти чудаковатые подростки. У Марии Генриховны же была настоящая семья: муж, который не пьет, не бьет, не пропадает в командировках. И все равно каждый вечер она мыла руки с мылом после того, как он касался ее плеча.       А однажды — это было прошлой зимой — Мария застала ее одну. Таня сидела на подоконнике, курила, — в школе! кощунство! — и снег за окном падал ей на плечи, как будто пытался потушить. Они встретились взглядом. Таня не заерзала, не спрятала сигарету — лишь приподняла подбородок:       — Выговорите мне, Мария Генриховна?       Но Мария не выговорила. Прошла мимо. Но потом, ночью, в своей спальне, где пахло лавандовым порошком и немой ненавистью к широкой двуспальной кровати, она вдруг представила, как подходит к окну, выхватывает у той сигарету и говорит… но что?              Мария Генриховна застывает в дверях. Тон ее голоса ледяной, как обычно:       — Это что за представление?       Таня оборачивается, глаза ее горят, как у фанатика на митинге. Вместо извинений — ухмылка:       — А, Мария Генриховна! Вы как раз вовремя — вам главную роль дадим!       Старшая хмурится, смотрит исподлобья и закусывает щеку изнутри, будто боится сорваться. Глаз ее дергается, а журналы она сжимает так, что костяшки пальцев белеют.       — Где образовательная ценность? Где классическая постановка? — цедит она сквозь зубы, окидывая девушку злобным взглядом.       — Ой, да мы тут жизнь изучаем! Вот Пашка играет Треплева, который ненавидит рутину — прямо как вы в его возрасте, наверное. — игриво говорит она.       Повисло тяжелое молчание, слишком громкое для актового зала. К Марии пришло дежавю:              Когда-то, в детстве, когда она ломала себя у балетного станка, ее преподавательница, Екатерина Анатольевна, искренне любила насмехаться над своими воспитанницами, сравнивать их с персонажами из мультиков, сказок. Метод назывался «пойми так, пока не наорала». Маленькая Маша хотела равняться на эту яркую, но такую элегантную молодую даму. Мечтала научиться ее шуткам и колкостям, стать подругой, но Екатерина Анатольевна пресекала любую попытку установить с ней связь, запрещала «ерничать». Была открыта, но подойти ближе — значило обжечься. Для Маши она навсегда осталась недостижимой мечтой.       И Таня… такая же. Даже телосложение кажется аналогичным. Точно, они физиогномически одинаковые! Вот почему Мария всегда рассматривала Танины худые запястья, ее ловкие, быстрые, но плавные, движения. Вот почему Мария ее терпеть не может. Она пришла к ней из прошлого, как карма за преданный балет. За выбор независимости и высшего образования.              Женщина вздрагивает, кидает в сторону девушки какой-то неразборчивый упрек, и уходит, громко хлопнув дверью. Но в голове у нее засел смех Тани — наглый, звонкий.       Вечером Мария стоит в учительской. Руки в карманах кардигана, сжимают талоны на сахар так, что бумага врезается в ладонь. В углу стоит телевизор, Алла Пугачева поет про «Миллион алых роз». Взгляд направлен в окно:       Таня во дворе курит с подростками и громко смеется, запрокинув голову.       Почему она так смеется? Как будто ей плевать на все: на разваливающуюся школу, на этих оборванцев, на меня…       Вот оно — настоящее веселье, не то, что ее вымученные улыбки на банкетах мужа, где она должна играть роль «счастливой жены успешного армянина». Араик называл это «инвестицией в репутацию». Таня же, кажется, не играла ничьих ролей — даже своих.       Мария вспоминает, что забыла проверить журнал и отходит от окна. Татьяна пропадает из ее поля зрения, но не из мыслей. Женщина вдруг осознает, что ненавидит этот смех. Потому что он — живой. А она — нет.