Девяносто первый

«Бумажная война»

      Последний день ноября. За окном учительской падает первый настоящий снег — хлопьями, медленно, будто не решаясь ложиться на грязный асфальт. Там же глохнет «Жигуль» с разбитым глушителем, а из радиоприемника на подоконнике шипит: «…Горбачев заявляет…». Кто-то яростно крутит ручку настройки, переключая на «Европу Плюс».              Мария Генриховна ставит подпись под докладной, датированной 30 ноября 1990 года. Чернильная ручка царапает желтоватую бумагу чуть резче, чем нужно.              «В связи с экономической нецелесообразностью, а также отсутствием должного образовательного компонента, предлагаю рассмотреть вопрос о прекращении работы театрального кружка под руководством Сириной Т.В.»              Директор, Андрей Михайлович, тяжело вздыхает, глядя стеклянными глазами в листок. Он выглядит так, будто вот-вот распадется на части — как сам СССР.              — Мария Генриховна, ну сколько можно? Вы же знаете, что родители в восторге. Да и дети… последние годы такие тяжелые, а тут хоть какая-то радость.              Мария чувствует, как сжимается что-то под грудью.              — Радость? Они пародируют классику, орут, как на базаре, а Сирина поощряет этот бардак!              — А вы бы видели, как они потом «Ревизора» наизусть цитируют…              — Это не педагогично.              Директор устало потирает виски, затем застывает на несколько секунд, крутит в пальцах медальон с портретом Ленина, который уже давно не носит на груди, будто что-то обдумывает.              — Ладно. Давайте по-другому. Вы лично проследите за их следующим спектаклем. Проверите сценарий, посетите все репетиции. Если там действительно нет образовательной ценности — тогда закроем.              Мария замирает, устремив удивленный взгляд в директора.              — Я должна с ней работать?              — Ну а кто, если не завуч?              Женщина поняла: сама подложила себе свинью, и самой же придется расхлебывать.              1 декабря. На стене в коридоре висит новый календарь — советский, с видами Москвы, но уже ненужный, как и все в этом странном году, когда никто не знает, какая власть будет завтра. По радио передают то про Горбачева, то про Ельцина; в учительской ежедневно проходят споры о будущем, в которых Мария не участвует; в столовой исчезает сахар — его теперь выдают только по талонам.              С утра женщина встала раздраженная, как оголенный нерв, грубая, будто готова к бою. На первую репетицию она шла, ссутулившись, не отвечая на приветствия коллег и учеников. В ее глазах стояла обреченность человека, которого заставили пить уксус.              Наступил «ад бюрократии». Таня сидит на краешке сцены, болтая ногами, и что-то строчит в своем красном блокноте. Увидев Марию, она нарочно широко улыбается:              — О, цензор прибыл!              Дети хихикают. А Мария не моргает.              — Сценарий. Дайте мне его утвердить сначала.              Татьяна небрежно швыряет ей листки, исписанные корявым почерком.              — Держите, ваше величество. Только учтите — мы тут импровизируем.              Мария Генриховна читает долго, периодически прищуриваясь и недовольно качая головой. Пассивно-агрессивные вздохи вылетали из нее при каждом перелистывании страниц.              — Это что за… «Чайка» в стиле панк-рок?              — А что, нельзя?              — Это Чехов, Татьяна Викторовна, а не ваш… — она ищет слово — подпольный рок-клуб!              Таня вскакивает:              — А по-моему Чехов — как раз про то, как молодежь задыхается от скуки стариков!              Наступает гробовая тишина. Дети замерли. Мария чувствует, как горят уши, как раздражение пронизывает каждый сантиметр тела.              — Переписать. Нужен классический текст. Без ваших… экспериментов.              Таня скрещивает руки. Ее глаза сверкают — не от страха, а от вызова.              — А если не перепишу?              — Тогда кружок закроют.              — Ну что ж. Будем играть по вашим правилам. — она поджимает губы, зная, что готова к «схватке с врагом».              Теперь они обязаны встречаться три раза в неделю. В кабинете Марии худрук специально садится на край стола, хотя стул свободен. В актовом зале завуч нарочно делает замечания о дисциплине, хотя дети ведут себя тише, чем на ее уроках. В коридоре они проходят мимо, как слепые, — ни взгляда, ни слова.              Мария Генриховна красной ручкой перечеркивает целые сцены. Таня же игнорирует половину правок, но оставляет мелкие уступки — например, убирает гитарные риффы, но оставляет Нине Заречной косуху. Они все чаще спорят в пустом классе после уроков, и голоса их звучат так, будто школа давно пуста — только они двое, снег за окном и этот странный холод, который не имеет отношения к декабрьской погоде.              Мария сжимает папку с бумагами так, что картон мнется. Ее губы подрагивают — она еще не остыла после очередного спора.              Почему эта… эта дрянь заставляет меня так кипятиться?              В голове всплывает Танина ухмылка, ее пальцы, барабанящие по столу, ее голос, который то ломается на высоких нотах, то становится низким, почти шепотом.              Ненавижу, когда она так смотрит. Будто знает, что я…              Мысль обрывается. Мария резко встает, отряхивает юбку — будто сбрасывает с себя что-то липкое.              Она просто выскочка. Хулиганка. Ей место не в школе, а в каком-нибудь подвале с этими ее панками.              Но когда Таня, уходя, нарочно задела ее плечом, Мария почувствовала, как по спине побежали мурашки. Она ненавидит это. Ненавидит себя за то, что не может просто вышвырнуть ее из школы. За то, что ловит себя на мысли:       А что, если она во всем права?              После завершения нерешенного конфликта Таня выходит в коридор. Дверь закрывается с глухим стуком. Она прислоняется к стене, вдруг понимая, что дрожит. В кармане — смятая пачка «Беломора», последняя сигарета.              Черт, опять накрутила.              Из-за угла выглядывает Сережка, отпетый десятиклассник:              — Таня, вы чего?              — Иди отсюда, коллега, — она машет рукой, но голос срывается.              Он не уходит. Смотрит на нее, будто видит впервые.              — Вы… правда так переживаете из-за нее?              Татьяна резко распрямляется, закуривает прямо в помещении. Дым выдыхает в потолок.              — Я? Переживаю? Да смешно. Просто… — она резко стряхивает пепел на паркет, — просто задолбало, что кто-то решает, что можно, а что нельзя.              Сережка молчит. Он не дурак — видит, как у нее трясутся пальцы.              — Так, ладно, — Таня вдруг хлопает его по плечу, слишком бодро, — пошли репетировать. А то наша «Чайка» так и останется курицей.              Но когда он уходит вперед, она еще секунду стоит, глядя в дверь класса.              Чертова Мария Генриховна…              Почему-то именно сейчас вспоминается, как та вчера поправляла очки — медленно, двумя пальцами. И как на мгновение их взгляды столкнулись…              Таня яростно давит окурок о стену.              Надо было стать юристом, как мать хотела. Не лезть в эту дыру. Не влюбляться в…              Мысль обрывается. Она не договаривает даже про себя.              Спустя неделю, во время очередной проверки сценария, Мария замечает новую правку:              «Треплев кричит: Я НЕ ЧАЙКА! Я — ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ БОИТСЯ СТАТЬ ТАКИМ, КАК ВЫ!»              Рядом — карандашная пометка Татьяны:              «М.Г., вам это точно не понравится. Но это правда.»              Мария со злостью рвет листок на части. Потом склеивает скотчем. Он лип к пальцам так, как когда-то прилипали банкноты из рук Араика — те самые, что он бросал на стол, будто платя за молчание. Но потом она снова рвет.              В последний день перед зимними каникулами Мария дописывает отчет, когда в кабинет без стука входит Таня.              — Закрывайтесь, уже восемь.              — Вы что здесь делаете? — старшая медленно поднимает бровь.              Таня смотрит на часы — дешевые, пластиковые, с потертым ремешком. Мария замечает, что они показывают неправильное время.              — Ждала, когда вы закончите. — бросает на стол ключи, — Вот. От актового зала. Вы же любите, чтобы все было заперто.              Мария не понимает, почему это звучит как издевка, но не злит ее.              Таня заваливает завучу на стол новую версию сценария.              — Утверждайте. Теперь тут один сплошной унылый классицизм.              Мария берет листы. На последней странице замечает дописанную от руки строчку:              «Но если вы вычеркнете и это — значит вам просто нравится со мной ругаться.»              Женщина поднимает глаза. Таня уже уходит, но оборачивается на пороге.              — С наступающим, Мария Генриховна.              И почему-то это прозвучало не как насмешка. А так, будто Таня сказала «спасибо».