Девяносто первый

«Безвозвратное»

      Таня просыпается от мягкого запаха кофе, смешанного с ванилью. Солнечный свет льется через полупрозрачные занавески, рисуя теплые пятна на стене. Она потягивается, чувствуя под пальцами шершавую простыню — не больничную, а их, домашнюю, с выцветшими ромашками.              Маша сидит на краю кровати, в растянутой Таниной футболке, с кружкой в руках. Ее рыжие волосы растрепаны, на щеках — утренний румянец.              — Проснулась, зайка? — Голос Маши хрипловатый от сна, но в нем столько тепла, что Таня зажмуривается, боясь, что это мираж.              Она тянется к ней, целует в губы — медленно, без страха, без оглядки. Маша пахнет кофе, зубной пастой и чем-то своим, родным.              — Люблю тебя, — шепчет Таня, прижимаясь лбом к ее плечу.              Маша смеется, и от этого смеха по Таниной спине бегут мурашки.              — Я знаю.              Она ставит кружку на тумбочку, ложится рядом, обнимает Таню за талию. Их ноги переплетаются под одеялом. За окном кричат чайки, где-то далеко шумит Сочинское море.              — Сегодня выходной, — говорит Маша, целуя ее в шею. — Можно валяться весь день.              Таня закрывает глаза. Это так просто…              Резкий свет лампы бьет в глаза.              Татьяна дергается на жесткой койке, пытаясь понять, где она. Психушка. Май. Уже месяц.              Грузная медсестра в белом халате врывается в палату без стука, в руках держит стеклянный шприц с мутной жидкостью.              — На бок.              Таня сопротивляется — слабо, потому что вчерашние таблетки все еще вязкой мутью плавают в голове. Но ее все равно переворачивают, игла вонзается в ягодицу, и через несколько минут мир снова расплывается.              Лечение. Так они это называют.              — Патологическая гомосексуальная девиация, — читает врач где-то над ее головой.              Тане хочется засмеяться, но вместо этого ее тело судорожно сгибается от очередной «побочки».              Мария Генриховна больше не спит.              Она сидит у окна, курит одну сигарету за другой, слушая, как муж храпит в спальне после командировки.              Где она? Жива ли?              Информацию она добывает по крупицам: через бывшую коллегу, через знакомую медсестру. Калужская областная психиатрическая больница.              — Ты с ума что ли сошла? — шепчет ей в трубку подруга. — Если Арай узнает…              Но Мария уже не может остановиться.              — Вам нельзя, — говорит санитар.              — Я ее бывшая коллега, — лжет Мария, сует ему в руку конверт с самыми востребованными бумажками.              Его лицо не меняется, но он отворачивается, делая вид, что не видит, как она пробирается в палату.              Мария замирает на пороге, и запах бьет в нос — хлорка, смешанная с мочой, гниющей пищей и чем-то сладковато-гнилостным. Стены, когда-то выкрашенные в бледно-зеленый, теперь покрыты желтыми разводами и темными пятнами на высоте плеч — следами бесконечных приступов ярости и отчаяния. На полу линолеум с потертыми до бетона дорожками.              Таня.              Она лежит на койке с железными бортами, пристегнутая за запястье к металлической спинке. Ее тело — тень того, что было. Худые, с проступающими ребрами бока, ворочаются под тонкой больничной рубашкой, запачканной чем-то бурым. Лицо — восковое, с сероватым оттенком, губы в кровоточащих трещинах. Глаза, когда-то такие живые, теперь мутные, с желтоватыми белками, смотрят в потолок, не фокусируясь.              Мария делает шаг, и скрип ее туфель заставляет Таню медленно повернуть голову. Шея тонкая, как у больной птицы, с выпирающими сухожилиями.              — Таня… — ее голос чужой, сдавленный.              Девушка шевелит губами. Мария наклоняется ближе и улавливает:              — Я знала… что ты придешь… — Каждое слово дается с усилием, выдыхается, как последний дым от потухшей сигареты.              Женщина хватает ее за запястье. Танина рука, когда-то такая сильная, теперь холодная и липкая, с желтыми синяками от капельниц, слабо шевелится в чужом захвате. Ногти обкусаны до мяса, на одном пальце — темная корка засохшей крови.              Мария сжимает эту руку, чувствуя под пальцами каждую косточку, каждый сустав. Она наклоняется еще ниже, чтобы никто не услышал:              — Таня, всё будет хорошо. Это не навсегда. — всхлипывает, — Я люблю тебя. — говорит она, не думая о последствиях, о муже, о том, что ее могут услышать и сделать с ней то же самое. — Тань, ты слышишь? Я люблю тебя. — и это звучит, как молитва, как заклинание, как последний якорь в шторме.              Но Таня уже не отвечает, ее веки дрожат, закрываются. В уголке рта блестит слюна с розоватым оттенком. Где-то внутри, в разрушенном лекарствами теле, еще теплится жизнь — но уже не та, что была. Уже не ее Таня.              На следующий день Араик за завтраком разворачивает газету.              — Гляди-ка, — усмехается он. — Твою подружку-лесбиянку в психушке прихлопнули.              — Что? — ложка выпадает из рук Марии.              — А черт его знает. Говорят, инфекция. В наших больничках не больно-то инструменты обрабатывают. А может и передоз.              Темнота.              Сначала она думала, что это просто ночь. Но потом поняла — глаза не открываются. Веки тяжелые, как свинец.              Где-то далеко капает вода. Кто-то стонет.              Тело больше не слушается. Оно горит — то ли от инфекции, то ли от этой гадости, что влили в вену сегодня утром.              — Маша…              Она пытается вспомнить ее лицо. Но в памяти только обрывки далекого:              — Ты проснулась?       — Я люблю тебя.       — Это не навсегда.              Голос Маши. Ее пальцы, сжимающие Танину руку. Но теперь даже это ускользает.              Таня хочет закричать, но губы не шевелятся.              Неужели всё?              Где-то внутри — ярость. На врачей. На систему. На Машу, которая не спасла.              Но потом…              Тишина.              Мария встает из-за стола.              — Ты куда?              — На работу, — говорит она ровным голосом.              Но вместо школы она уходит к реке. Садится на берегу, сжимая в руке ту самую программку их спектакля, которую тайком вытащила из Таниной папки месяц назад.              «Чайка».              Последняя страница.              «Нина Заречная: «Я — чайка. Нет, не то…»»              Мария сжимает бумагу в кулаке, но не рвет.              Небо над рекой вдруг стало совсем белым, прямо как в том сне. Внутри — пустота. И тихий голос, который шепчет:              Прости.              Но прощать уже некому.              Рука несет свои воды дальше — мимо Калуги, мимо больниц и школ, мимо маленьких человеческих драм, которые никто не запомнит. Где-то там, в другом конце города, дети еще кричат на переменах, директор подписывает бумаги, а муж Марии Генриховны хвастается в гаражном кооперативе, как «убрал эту мразь».              А Маша сидит на берегу.              И странная вещь — в этот момент она вдруг понимает, что не жалеет. Ни о чем. Ни о том, что пустила Таню в свою жизнь. Ни о том, что целовала ее в подсобке. Ни о том, что сказала «люблю» в палате, где пахло смертью.              Потому что в мире, где все рушится — где заводы стоят, а магазины пусты, где люди продают друг друга за пачку «Беломора» — только это и было настоящим.              Только они.              Программка в ее руках размокает от слез. Где-то за спиной раздается крик чайки — одинокий, как выстрел. Маша поднимает голову. Над рекой, в белом небе, нет ни птиц, ни облаков. Только пустота. И тишина.