Девяносто первый

      

«Крушение»

      10 марта 1991 года. Ночь.              Мария ворочается в постели, сбрасывая с себя тяжелое одеяло. В окно бьет мокрый снег — первый за эту весну, липкий и грязный, как все в этом проклятом году. Ей снится белое пространство — не комната, не улица, а что-то неопределенное, наполненное рассеянным светом.              Таня стоит спиной к ней, одетая в тот самый растянутый свитер, в котором они впервые целовались в подсобке.              — Ты опоздала, — говорит Таня, не оборачиваясь. Ее голос звучит странно глухо, будто через толщу воды.              — Куда я опоздала? — Мария пытается сделать шаг вперед, но ноги не слушаются.              Таня медленно поворачивается. Ее лицо бледнее обычного, губы синеватые.              — Ты же знаешь. — в углу рта появляется алая ниточка крови, медленно стекающая по подбородку.              Мария просыпается с резким вздохом, хватая ртом воздух. Рядом ворочается Араик, бормоча что-то во сне. Она зажмуривается, пытаясь стереть из памяти этот пугающий образ, но он не уходит — синие губы, кровь, пустота в глазах.              — Просто сон, — шепчет себе, но пальцы непроизвольно сжимают простыню, пока не побелеют костяшки.              За окном воет ветер. Где-то далеко, на площади, орут пьяные голоса — то ли митинг, то ли драка.              11 марта. Школа.              Таня сидит на краю сцены, болтая ногами. В руках — листок с приказом о закрытии кружка. Директор только что вручил его, избегая прямого зрительного контакта, бормоча что-то про «экономию» и «времена такие».              Зал пуст. На полу валяются обрывки декораций, конфетти, смятая программка их последнего спектакля.              Она не плачет. Не кричит. Просто сжимает бумагу в кулаке, пока та не превращается в комок. Просто смотрит на пустой зал, где еще вчера смеялись дети. Где они с Машей…              Таня помнит этот вечер до каждой мелочи.              — Я сегодня задержусь. Да-да, Араик, у меня бумажной волокиты… за месяц не разберешь, куда я это всё дену? Мне некогда разговаривать. Если что-то смущает — звони директору. — услышав короткое и недовольное «Ясно, пока», Мария жмет кнопку сброса на сотовом и оборачивается. — Ну что, поехали?              На лице Тани проскользнула загадочная улыбка, она закивала головой, и они вместе вышли из школы.              Ее кухня. Тесная, с облупившейся краской, заставленная банками с гречкой и сахаром — на черный день. Мария сидит за столом, скрестив ноги, и чистит картошку — медленно, аккуратно, будто проводит хирургическую операцию.              — Ты режешь, как бабушка в деревне, еще и с тремором, — Таня наклоняется, чтобы подобрать упавшую кожуру. Их плечи соприкасаются.              — А как надо? — Маша хмурится, но в уголках губ — тень улыбки.              — Вот так! — Таня берет ее руки в свои, показывает, как резать быстрее. Пальцы Марии — холодные, тонкие, с коротко подстриженными ногтями. — Видишь? Экономия времени!              — Это не экономия, это бардак, — фыркает женщина, но не отнимает руки.              Таня хохочет.              — Ну вот, теперь ты похожа на настоящего советского гражданина. Готовься к труду и обороне!              И в этот момент — о чудо — Мария смеется. По-настоящему. Громко, не прикрывая рот ладонью, закинув голову назад. На секунду Таня замирает:              Боже, она прекрасна.              — Что? — Маша ловит ее взгляд, и щеки розовеют.              — Ничего. — Таня отворачивается, чтобы скрыть глупую улыбку. — Просто… ты никогда не смеешься в школе.              — В школе я завуч, — Мария откладывает нож. — А здесь…              — А здесь кто?              — Не знаю.              Тишина. Ее разрезает только бульканье кастрюли на плите.              Таня не помнит, кто первый потянулся. Но вдруг их губы встречаются — нежно, неуверенно. Мария пахнет сырой картошкой и «Ландышем серебристым». Таня — сигаретами и лавровым листом.              — Мы… не должны, — шепчет старшая, но ее руки уже в чужих волосах, а губы на губах.              — Никто не узнает. — Таня обнимает ее, гладит поясницу.              Они целуются у плиты, пока суп не начинает убегать. Таня выключает газ, не отрываясь, прижимает Машу к столу.              — Чего ты трясешься-то? — смеется она, целуя шею, ключицу, тянет вниз блузку.              — Замолчи.              Мария внезапно становится смелее — срывает с Тани футболку, ладонями скользит по ребрам, по животу. Таня тихо стонет, когда зубы впиваются в ее плечо.              — Господи, ты… — девушка хватает ее за бедра, сажает на стол. Мука сыплется на пол. — Я так тебя хочу.              — Я знаю.              Пальцы Тани уже под юбкой, срывают колготки. Маша запрокидывает голову, когда девушка касается ее там, где…              Таня резко встает.              — Черт бы побрал всё это. — говорит она в тишину.              После уроков она дежурит у кабинета завуча. Когда та выходит, их взгляды встречаются на мгновение — и Мария резко отводит глаза, торопливо проходя мимо.              — Мария Генриховна, — Таня ловит ее за рукав. Такое знакомое прикосновение, от которого теперь женщина вздрагивает, как от ожога. — Ты хотя бы скажешь мне почему?              — Я не могу, — шепчет она, вырывая руку. Голос тонкий, надтреснутый. Ее губы дрожат. — Прости.              Таня смотрит ей в след, пока та не скрывается за поворотом коридора.              — Да пошла ты, — бормочет она, но в голосе больше боли, чем гнева.              12 апреля. Ранним утром в дверь Таниной квартиры раздается стук. На пороге — два незнакомца в штатском и женщина в белом халате.              — Татьяна Викторовна Сирина?              Таня слабо кивнула, окинув непонимающим взглядом людей напротив.              — Собирайтесь. На принудительное лечение.              — Какое еще лечение? — Таня смеется, но сердце бешено колотится. — Я здорова.              — У нас есть заявление, — говорит один из мужчин, доставая бумагу. Смотрит на нее с гадливой усмешкой. — О растлении несовершеннолетних. Или вы отрицаете свои… склонности?              Таня бледнеет. В голове мелькает мысль — «Маша». Но нет, не может быть…              Ее вещи собирают быстро. В последний момент Татьяна хватает со стола программку их спектакля — ту самую, где они с Машей впервые…              Но санитарка вырывает бумажку из ее рук.              — Это пригодится как доказательство.              Когда дверь «скорой» захлопывается за ней, Таня вдруг понимает — она больше наверняка не увидит эту квартиру. Не увидит школу. Не увидит…              — Маша, — шепчет она в решетчатое окошко машины. — Где ты?              Мария сидит на пассажирском сиденье «Волги», сжав руки на коленях. В окне мелькают огни уезжающей «скорой».              — Ну вот и разобрались с этой мразью, — говорит Араик, закуривая.              Мария не отвечает.              Она думает о том, что теперь они обе — в ловушке. Таня — за решеткой психиатрической лечебницы. Она — в четырех стенах своего брака.              Но самое страшное — где-то внутри, под грудью, все еще теплится что-то живое. Что-то, что шепчет:              Беги. Найди ее. Спаси.              И Мария закрывает глаза, потому что не знает — заглушить этот голос или…              Нет.       Она не может.       Не сейчас.       Но и убить в себе это — тоже.              Завуч методично проверяет тетради в пустой учительской. На столе — аккуратная стопка журналов, ровно поставленная ручка, чашка остывшего чая. Все как всегда. Все не так.              Ее пальцы дрожат, когда она перелистывает страницы. Везде — пустота. Ни смеха за дверью, ни шагов в коридоре, ни… ее. Никого.              После уроков она идет домой привычной дорогой. Мимо гастрономов с пустыми полками, мимо пивной, откуда доносится хриплый смех. Мимо всего этого ада, который теперь стал еще страшнее.              Араик встречает ее ужином.              — Картошка с мясом, — гордо объявляет он.              На столе — три банки тушенки с пожелтевшими этикетками «Говядина. 1989 год». Мария молчит. Жует. Глотает. Не чувствует даже вкуса.              Ночью, когда муж засыпает, она встает и идет в ванную. Закрывает дверь. Включает воду. И тогда — только тогда — позволяет себе сжаться на холодном кафеле, вцепиться пальцами в волосы и зарычать от боли, как раненый зверь.              Слезы текут горячие, ядовитые. Она кусает кулак, чтобы не закричать. В голове — только одно: что они сейчас делают с ней? С ее Таней? С ее… нет. Не ее. Никогда не была ее.              Маша резко поднимает голову. В зеркале — чужая женщина с опухшими глазами. Она бьет по отражению ладонью, оставляя мокрый след.              — Любовь — страшное слово шепчут ее губы. И тут же — Нет. Нет. Нет.              Она умывается ледяной водой, пока щеки не онемеют. Возвращается в спальню. Ложится рядом с мужем. Смотрит в потолок.              Завтра будет новый день. Обычный день. Без нее.              Но когда Мария закрывает глаза, она видит: уютную кухню, смех, ее теплые руки на своей талии. И понимает — это не уйдет. Никогда.              И в этом — самая страшная казнь.