Другая женщина

      

Османская Империя. Стамбул. 1532 год.

      — Настало время возвращаться, — сказала негромко Невхаят Султан, кутаясь в темно-красную накидку, на фоне которой ее волосы казались алыми. Она устремила взор на небосвод, по которому плыли тяжёлые тёмно-серые облака. — Скоро гроза, — поджала губы султанша.       Ей нравились прогулки в саду, на свежем воздухе. Там было хорошо, и душа султанши радовалась и наслаждалась мнимой свободой. Дворец же — золотая клетка, полная ядовитых змей. Невхаят, в прошлом гречанка Хелена, ненавидела свое подневольное положение. Уж слишком многим она должна была кланяться, слишком многим улыбаться, даже тем, кого презирала и ненавидела. Но ради сына, ради Алемшаха, ей приходилось держаться. Назло и вопреки.              Султанша и ее служанка, Небахат, направились во дворец в аккурат под раскаты грома.              — Принеси лукум для Алемшаха, мой шехзаде боится грозы, сладости должны его успокоить, — распорядилась Невхаят Султан, и ее служанка с готовностью кивнула. Шехзаде Алемшаху было пять лет, он только-только начал уроки с наставником и учил письменность. Уроки давались ему с трудом, он был несудчив, как и всякий ребенок.              Ступив под своды дворца, Невхаят Султан с облегчением вздохнула. Гроза все-такие ее не настигла, что весьма хорошо. Как-то султанша, будучи беременной, гуляла в саду и попала под дождь. Да, она сразу вернулась во дворец, но слегла с простудой. Этого Валиде Султан ей не простила и устроила выволочку. Угрожала отобрать ребёнка после родов. К счастью, обошлось.       — Что здесь происходит? — спросила рыжеволосая султанша у Сюмбюля-аги, который руководил слугами, которые вносили в одни из покоев тяжелые сундуки.              — Во дворец прибыла сестра Повелителя, — сообщил евнух с улыбкой. — Хафизе Султан.              Евнух вошёл в опочивальню, продолжая руководить другими слугами, а Невхаят продолжила путь до своих покоев.              — У господина столько сестер, что я запуталась в их именах, — усмехнулась госпожа, входя в свои покои.              — Хафизе Султан — самая младшая, рожденная Айгюн-хатун, — сообщила Небахат-хатун, которая служила во дворце еще во времена, когда Хюррем Султан только-только родила первого сына.              — Видимо, Айше Хафса Султан не очень ее любит, раз госпожа столько лет прозябала в Старом Дворце, — усмехнулась Невхаят Султан, снимая накидку.              — Разве можно любить дитя соперницы? — пожала плечами Небахат-хатун, убирая накидку господи в сундук. Ответа не последовало. Служанка обернулась и нахмурилась, заметив задумчивое выражение на лице госпожи. — Вас что-то тревожит? — спросила она.              Невхаят Султан вздрогнула и с неким удивлением посмотрела на служанку, после чего натянуто улыбнулась.       — Как думаешь, Повелитель сегодня позовёт меня? — спросила она с тревожной надеждой в голосе. — Обычно ночь с пятницу на субботу моя…              — Возможно так и будет, — ответила осторожно Небахат-хатун. — Но государь занят подготовкой к военному походу.              — Ты права, — согласилась Невхаят Султан. В этот момент двери распахнулись и в опочивальню вошла Бибинур-хатун, няня шехзаде Алемшаха, которая держала за руку подопечного.              — Матушка! — вскрикнул черноволосый шехзаде, широко распахнув карие глаза. Он ринулся к матери, а та с улыбкой раскрыла для него объятья. — Я так соскучился.              — Мы не виделись всего-то полдня, шехзаде, — рассмеялась Невхаят Султан. Если она с кем-то и была искренна, то только с сыном.              — Я все равно скучаю, — ответил Алемшах, забираясь на колени матери. — Не понимаю, как Мехмед, Михримах, Селим и Баязид живут без своей матушки, — вздохнул мальчик, помрачнев. — Почему она их бросила?              Невхаят замерла, не зная, что ответить на подобный вопрос. Алемшах был слишком мал, чтобы понять смысл слова «смерть».              — Хюррем Султан их не бросала, сынок, — осторожно произнесла Невхаят Султан. — Ее просто похитили и увезли в то место, откуда она не сможет вернуться.              — Почему отец ее не ищет? — спросил невинно Алемшах.              — Он ищет ее… Каждый день, — ответила Невхаят. Да, султан Сулейман искал Хюррем Султан каждый день вот уже шесть лет. Искал в наложницах. Она, Невхаят, стала частью его жизни только из-за сходства с покойной султаншей, как бы обидно и досадно не было. Невхаят в первое время хотелось, чтобы он любил и ценил ее, а не призрак Хюррем Султан в ней, но после рождения сына она изменила свое мнение.              Одна ночь в неделю принадлежала ей. К сожалению, султанша никак не могла вновь забеременеть. Падишах не всегда делил с ней постель, а если и делил, то был отстранён. Но Невхаят вызывала в нем привязанность и осторожно ею пользовалась.              Алемшах, к счастью, отвлёкся, решил показать матери, какие буквы изучил на уроке. Невхаят с улыбкой слушала сына и не заметила, как Небахат-хатун покинула покои, а когда вернулась, то выглядела чем-то встревоженной.              — Бибинур, отведи Алемшаха в детскую, — велела Невхаят Султан, заметив бледное лицо служанки. Шехзаде начал капризничать, но слутанша пообещала ему почитать на ночь. Мальчик, насупившись, подчинился приказу. — В чем дело? — спросила госпожа, глядя в глаза слуажнки.              — Валиде Султан отправила новую наложницу в покои Повелителя, — сказала Небахат. — Сюмбюль-ага сообщил. Мне жаль.              В груди что-то треснуло и с грохотом обломилось. Невхаят тщетно убеждала себя, что расстроилась из-за того, что шанс обрести большую власть обрушился, но почему же так больно и горько. Все-таки она привязалась к нему, слутан Сулейман стал по-своему ей дорог.              — Вот как, — вздохнула султанша и натянуто улыбнулась. — Надеюсь, Повелитель будет доволен.       

***

      — Наложница, которую вы отправили, пришлась по вкусу шехзаде Мустафе, — с довольной улыбкой сообщила Гюльшах-хатун, и Махидевран ощутила волну облегчения, которая укрыла ее с головой. Как же быстро вырос ее сын, теперь у него был свой гарем, а после похода шехзаде отправиться в санджак, в Манису, откуда начнёт свой путь к престолу.       Конечно, Махидевран тревожило грядущее. У Мустафы много соперников, но самому старшему, Мехмеду, сыну рыжей змеи Хюррем, которая даже из могилы портила им жизнь, было десять, младшему — год. Мустафе же шестнадцать. Пока младшие наследники повзраслеют, у Мустафы уже будут свои дети, поддержка народа и армии. Прочие шехзаде — не враги, а жертвы. Едва Мустафа взойдет на трон, зак Завоевателя будет исполнен. Во имя государства и общего блага.              — Надеюсь, у меня скоро будет внук, — промолвила Махидевран и отослала верную служанку.              Любимцем султана Сулеймана был шехзаде Мехмед, первенец Хюррем, на которого та возлагала большие надежды. Но Мехмед мал и слаб, за ним нет матери. Мысли султана Сулеймана на этот счёт не важны, он не сможет повлиять на преемственность власти. В конце концов Мехмед II отдавал предпочтение шехзаде Джему, а не шехзаде Баязиду, он отправил Джема в Манису, чтобы тот был ближе к столице и трону на момент его смерти, однако шехзаде Баязид оказался сильнее и умнее, он окружил себя правильными людми, смог с ними договориться. Письма о смерти султана Мехмеда II были отправлены из столицы одновременно. Вот только гонец в Манису так и не прибыл. Сторонники шехзаде Баязида перехватили гонца, и будущий султан Баязид II прибыл в столицу из Амасьи намного раньше, чем Джем из Манисы. Это и определило грядущее.              Джем проиграл, а Баязид стал султаном. Мораль этой истории такова, что неважно, кого султан любит сильнее и кого хочет видеть на троне, победит сильнейший. А сильнейшим станет Мустафа, иначе и быть не может.       

***

             Внизу живота противно ныло, но она все-таки нашла в себе силы приподняться в постели. Султан Сулейман взял ее, после чего, вместо того, чтобы наслаждаться ее объятьями, покинул постель и вышел на террасу, облачившись в халат.              Подавив страх, Гюльбану-хатун, которую Валиде Султан одарила честью разделить ложе с падишахом, встала с кровати и надела торопливо платье, поглядывая в открытые двери на султана Сулеймана, который любовался водами Босфора. После грозы море успокоилось, стало тихо-тихо.              Гюльбану, откинув от лица чёрные волосы, вышла на террасу и поёжилась от прохлады. Отринув смущение и страх, она приблизилась к султану со спины и обняла его. Падишах напрягся.              — Может, вернёмся в постель, господин? — ласково спросила девушка, мечтащая о большем. Она, как и всякая наложница, лишённая свободы, мечтала о большем, о любви, о власти, о детях, о богатстве. Разве кто-то может ее в этом упрекать?              — Оставь меня, хатун, — расцепив ее руки, промолвил слутан равнодушным тоном. Он даже не смотрел на нее, хотя в мечтах Гюльбану все было иначе. В мечтах он был очарован ею, шептал слова любви. — Возвращайся в гарем, — как приговор, сказал султан, и Гюльбану подчинилась, хотя внутри все дорожало от негодования.              Едва за спиной рабыни, захлопнулись двери, падишах тяжело вздохнул и сгорбился. Он устал, невыносимо устал, и только ответственность за государство и семью не давала ему пустить все насамотек. Каждую ночь его терзали кошмары, каждую ночь он вспоминал ее, свою Хюррем, смеющуюся госпожу. Ему казалось, что он сам умер в том лесу в той ночью. Душа его покинула бренное тело, едва султан увидел бездыханное тело своей госпожи, она лежала на мокрой пожухлой листве, глядя пустым взором зелёных глаз в чёрный небосвод, на лице ее застыло упрямое выражение, словно даже смерть не смогла подчинить сразу ее волю. Сулейман тогда бросился к телу со всех ног, упал на колени и бережно коснулся бледного лица султанши… Его не тревожило, что рядом с ним янычары и аканджи, присутствие Бали-бея и Ибрагима его тоже не смущало. Все потеряло смысл в тот миг, когда он увидел свою Хюррем в луже крови и след от меча, рассекающий ее шею.              Сулейман вернулся в покои, поняв, что не может терзаться призраками прошлого. Он искал покоя столько лет, искал его в объятьях других женщин. Но Хюррем была права в одном, ее шепот он слышал среди криков сотен рабынь, только зелень ее глаз он искал в других женщинах, но тщетно. Он признал, что Хюррем слишком много для него значила, и Сулейман не мог простить себе гордыни и высокомерия. Это же он ее выслал, отправил прочь. Из-за него она оказалась в том лесу в руках убийц. Что султанша чувствовала в миг, когда ее окружили предатели? О чем думала? О нем или о детях?              Поняв, что покоя он не найдёт, султан покинул опочивальню и отправился в старые покои Хюррем Султан, в которых жили Селим и Баязид. У Михримах и Мехмеда уже были отдельные покои на женской и мужской половинах дворца.              Явившись в опочивальню, которая, как казалось падишаху, все еще хранила ее запах, мужчина удостоверился, что Селим и Баязид спят. Мальчики заняли кровать Селима и спали в обнимку. Они, будучи погодками, были удивительно дружными и неразлучными, что весьма радовало султана.              Укрыв сыновей, султан Сулейман вернулся во вторую комнату, в которой жила Хюррем. Он лёг в постель и прикрыл глаза, силясь представить, что его госпожа рядом.       

***

             В камине потрескивали поленья, пахло лавандовым маслом, который так нравился Нигяр-хатун. Ибрагим-паша сидел на подушке перед каминам, а расторопная женщина разминала ему плечи, делала массаж. Что может быть лучше после трудного дня? Кто еще сделал бы ему массаж? Уж не Хатидже Султан, не пристало госпоже касаться и ублажать раба…              Слова Хатидже Султан, некогда любимой женщины, все еще жгли душу мужчины.              «Ты, Ибрагим, раб, а задача рабов служить османской династии, служить мне», — сказала она в пылу ссоры, и эта фраза, брошенная надменным тоном, навсегда проложила между ними непреодолимую пропасть. Впрочем, попасть между ними была всегда.              — Жаль, что вы не останетесь на ночь, — произнесла с тоской Нигяр и обняла его за плечи, прильнув всем телом, в котором билось сердце его ребёнка.              За столько лет брака Ибрагим отчаялся стать отцом. Хатидже Султан скидывала его детей раз за разом, а Ибрагим жаждал взять на руки своего ребёнка. Когда Нигяр сказала ему, что беременна, паша был в ужасе, он сказал, что подумает, ка крешить эту проблему, но у него рука не поднялась отправить женщину, которая так его любила, к повитухе. Теперь Нигяр жила на окраине города, и Ибрагим часто к ней наведывался. Проводить время рядом с Нигяр было приятнее, чем рядом с Хатидже. Когда он переступал порог этого дома, то получал столь желанную свободу.              — Мне нельзя ночевать вне дворца, ты же знаешь, — вздохнул Ибрагим, хотя ему очень хотелось остаться с ней на ночь. Нигяр любила Ибрагима, точнее Тео, Хатидже — великого визиря.              — Быть может, сбежим? — предложила Нигяр-хатун. Ибрагим напрягся. Он сам подумывал об этом. Велик был соблазн бросить все и исчезнуть, раствориться на задворках империи. Вот только он знал, что султан Сулейман ему этого не простит и не забудет. Он найдёт его где угодно, даже в преисподней. Да и не мог Ибрагим подвести падишаха и друга. Не мог. Еще и шехзаде Мустафе он нужен, как никогда. Махидевран Султан одна не справися.              — Ты не хуже меня знаешь, что я связан по рукам и ногам клятвами, Нигяр, — ответил Ибрагим, Нигяр села рядом с ним, вытянув ноги. Паша накрыл ее большой живот ладонью, ребёнок яростно толкнулся. Нигяр-хатун ахнула и рассмеялась.              — Он сильный, — сказала она, откинув назад черноволосую голову. В глазах ее плясали огоньки. Конечно, Ибрагим мог найти себе любовницу и помоложе и покрасивее, но в других женщинах не было такого огня, как в ней… — Он? — спросил Ибрагим с усмешкой.       — Я рожу вам сына, — сказала Нигяр с улыбкой. — Долг каждой женщины — подарить любимому мужчине сына.              Ибрагим подумал, что Нигяр справилась с этим долгом лучше Хатидже Султан. Он поцеловал любовницу в висок, а затем коснулся губами выпирающего живота, в котором рос его ребёнок.              — Я буду одинаково любить и сына, и дочь, Нигяр, — ответил он, после чего встал на ноги. Час был поздний, а Хатидже Султан наверняка не спит и ждёт его. Она ждала держать его под контролем, заставляла отчитываться, иногда даже посылала слуг следить за ним. Но чем сильнее был контроль со стороны султанши, тем сильнее злился и бунтовал Ибрагим.              «Однажды я вернусь и никуда не уйду, Нигяр», — подумал Ибрагим, поцеловав на прощание беременную женщину. Он вышел на улицу и пошёл к коню. Паша не видел во мраке ночи человека, который не спускал с него глаз.              — Вот ты и попался, Ибрагим, — усмехнулся человек. — Госпожа будет довольна.              Ибрагим-паша оседлал коня и унёсся в ночь, чувствуя себя скверно. Так было всегда. Эйфория от встречи Нигяр испарялась и оставался липкий стыд.       

***

             — Что это? — неверящим тоном спросил Мурад-паша, прочитав письма, которые Мелек Султан передала ему через евнуха. Она встретилась с главным казначеем в мраморном павильоне, чтобы обсудить грядущее сотрудничество. Письма — это последний аргумент в пользу союза.              — Ваши письма предателю Ахмеду-паше, который объявил себя султаном Египта, — сказала спокойно Мелек очевидную вещь. Даже через решетчатую ширму, что их разделяла, она видела, как побледнел казначей, как задрожали его руки.              — Ахмед-паша мёртв, ваша уловка не удалась, он не сможет ничего доказать, свидетельствовать о моей причастности к этому делу, — взяв себя в руки, промолвил Мурад-паша, подняв взор карих глаз на Мелек Султан, которая улыбнулась, ожидая подобного.              — Да, он мертв, — согласилась она. — Казнён лично султаном Сулейманом, он не может ничего рассказать о вашем предательстве, но и не может свидетельствовать о вашей невиновности… Если письма попадут в руки господина, как думаете, что будет?              Мурад паша побелел пуще прежнего. Глаза его лихорадочно бегали туда-сюда, он тяжело дышал. Мелек надеялась, что его не хватит удар.       — Султан перестанет вам доверять, начнёт подозревать вас в измене, а подозревать — это хуже, чем знать. У правды есть границы, у лжи — нет, — добила казначея словами Мелек Султан.              — Что вы хотите за то, чтобы эти письма были уничтожены? — спросил Мурад-паша, сдавшись. Он отказывал Мелек в союзе, говорил с ней снисходительно, считал глупой и недалёкой, но она смогла подобрать ключ к его сердцу. Мелек подавила ликование.              — Ваша дружба, — ответила она.              — Вы ее получите, — склонил голову гордый мужчина, который боялся смерти, как огня.              «Раз ты отказался от золота и возможной власти, будешь помогать нам из-за страха», — подумала Мелек Султан. Казначей — это ключ к казне и золоту. Видит Аллах, ей понадобиться много средств, чтобы выжить в грядущих сражениях и сберечь сына.       

***

      — Пришла записка из Топкапы от Гюль-аги, — негромко произнесла Шах Султан, когда ее муж, которого она в глубине души побаивалась и ненавидела, переступил порог ее опочивальни. Она прекрасно знала, зачем он пришел. Супружеский долг — все чего он желал, и Шах Султан ненавидела этот долг всем сердцем. Еще больше она ненавидела Ибрагима, который когда-то отверг ее чувства. В мечтах султанша представляла его своим мужем, вот только мечты — это все, что у нее было.       — Что он пишет? — спросил Лютфи-паша, подходя к жене со спины. Он накрыл ее плечи рукам и сжал. Шах подавила раздражение и отвращение. Но выбора у нее не было, она женщина, а удел женщин — терпеть. Даже султанши не могли пренебрегать долгом, хотя Шах исполняла его получше многих. Подтверждение этому сейчас мирно спало в детской. Ее дочери, Неслихан и Эсмехан, были совершенными и любимыми обоими родителями. Если Лютфи-пашу что-то и объединяло, то только любовь к дочерям. Но и любовь к власти, куда уж без этого.       — Наша лазутчица, Ильхам-хатун, смогла попасть в покои шехзаде Мустафы, сегодня первая ночь, надеюсь, она его увлечет, — сказал Лютфи-паша, после чего пальцами поддел бретельку шелковой сорочки на жене и осторожно ее одернул. Шах вздрогнула, не зная, как ей избежать позорного долга. Но выбора не было, ради власти можно было потерпеть. Терпеть — это все, что у нее оставалось. Ей не повезло в любви, но повезет во власти. Власть — это все, чего она желала.       Если повезет, если Ильхам все сделает правильно, то шехзаде Мустафа падет, и первым наследником станет Мехмед, сын покойной Хюррем. Мальчик был тих, вежлив, начитан и не имел за спиной матери, которая стремиться к власти над ним. У Шах получилось втереться ему в доверие, и теперь султанша хотела сделать его своей марионеткой, подчинить себе. Мехмед займет после султана Сулемйана трон, Лютфи-паша станет великим визирем при нем, а для верности можно женить Мехмеда на Эсмехан или Неслихан, а, может, на обеих сразу, чтобы кровь Шах Султан продолжила османский род.       Было ли ей жаль Мустафу? Когда-то да, но ее, невинную девушку, выдали замуж в четырнадцать, ее никто не пожалел. Так почему она должна жалеть кого-то? Сердце Шах Султан обратилось в камень, а душа замерзла, она жила только ради мести и власти.       Лютфи-паша тем временем сжал грудь султанши через ткань сорочки.       — Давно мы не делили постель, госпожа, — хрипло сказал он. Слово госпожа звучало из его уст, как ругательство. Шах Султан подавила раздражение и встала с низкого дивана, подошла к мужу и провела рукой по его щеке. Лютфи-паша прикрыл глаза, наслаждаясь этой лаской.       Во имя будущего можно и потерпеть.