Апокалипсис

За что Лали хотела сказать Серафиму отдельное спасибо, так это за то, что он умудрился ее настолько отвлечь и взбудоражить, что она… словно бы правда поверила в лучшее вновь. Если бы она притащилась на великое вече в том самом депрессивном состоянии и увидела там одного из Гару… Скорее всего, ее бы посетили те же мысли, что и Глеба. Что именно волки убили ее родителей. Именно из-за этого она попала под опеку дяди. Именно поэтому случилась вся эта ситуация, в которой она стала не более, чем телом, а потом встретила… единственного мужчину, на которого впервые в жизни среагировала и ее человеческая душа, и кошачья натура. И все равно по-прежнему бы была уверена, что у нее никогда не будет шанса, и потому нет смысла даже пытаться. Скорее всего, при виде этого Макса… она не смогла бы разглядеть в нем индивидуальность и личность. Видела бы лишь одного из убийц ее семьи. Словила бы нервный срыв и… натворила бы дел. Непоправимых. Но лучший друг снова ее спас. И Лали очень хотелось сделать для Серафима то же самое. Нет, разумеется, боль от смерти мамы и папы будет вечной… Но сейчас… у нее реально была возможность найти новый смысл?.. Ей хотелось сбежать сразу после возвращения домой, но была одна… проблема. Брат. Брат, который бы ни за что не отпустил бы ее ко льву снова. А Глеб, как назло, спать не желал совершенно. Более того — как назло, утащил и ее, и Серафима в гостиную, где они проболтали до самого утра. Лали как на иголках сидела, все прокручивая в голове… А если Давид и Оля уже уехали обратно в Питер?.. Нет, она могла выследить их с помощью Даров Бастет, не зная ни фамилий, ни номеров, ни адресов, но… как будто бы это уже было бы слишком. Это было бы глупо, навязчиво и… весьма маниакально. Серафиму они постелили на диване в гостиной — когда кости срослись, надобность спать на полу отпала. Лали чувствовала себя комфортнее, когда лучший друг был рядом, и… Казалось, даже Глеб наконец расслабился. Таким она его не видела… да практически никогда. И было так очевидно, что оба Балама не хотели, чтобы Геннадий возвращался домой, и их личный ад должен был бы начаться заново. К счастью, Голубина к утру все же придавило. Он первым поплелся в свою спальню, а Лапина… Чмокнув ворона на ночь в макушку, демонстративно громко протопала а себе, чтобы потом… постараться с помощью Дара кошачьей поступи прокрасться к выходу. Но тут… Ей приходит новое сообщение от Ани. Лали не хотела расстраивать подругу новым потоком игнора, как прошлой ночью, и поспешила открыть… чтобы тут же и обомлеть. Новостные каналы в телеграме всегда подхватывали любые происшествия в городе, даже самые незначительные, гораздо быстрее телевидения. Быстрее передавали информацию только Кораксы. Ну… Серафим. Виола, будучи вороной размером с целого кондора, была отвратительной разведчицей. А пост, что прислала Аня… Фотография скрыта блюром, который можно убрать нажатием на картинку, но Лали не спешит. Сначала читает текст. Пост гласил, что некая семья из Твери поехала ранним утром на Елгозинское кладбище, чтобы привести в порядок могилу дедушки, похороненного там в начале нулевых. Работы предстояло много, поэтому они рассчитывали убить на это весь день и встали ни свет, ни заря… А по приезду обнаружили странную, по-настоящему шокирующую находку. Труп. Кошачий труп. Труп огромного, как они подумали, не зная, в чем отличие, белого леопарда. Лали, тяжело сглотнув, нажала на изображение, чтобы увидеть воочию… Да, она против насилия. Против убийств. Ей тяжело смотреть на подобное, представлять, что испытало живое существо перед смертью… Множество раз она даже думала перейти на тотальное веганство, но не могла чисто физически. Внутренняя кошка требовала мяса. Но сейчас… Она не чувствует ничего, глядя на труп собственного дяди. Ни сочувствия, ни жалости. Безучастно смотрела на… раны от огромных когтей и клыков. На изодранную плоть, порозовевшую от крови шерсть, на бурое пятно под ним на глинистой почве… И в голове бешеной птицей, прям как ее Сима, билась одна мысль… Дядя всегда говорил, что из кошек победить ягуара мог бы лишь лев. Даже тигр, хоть и считался более крупным видом, имел шансы пятьдесят на пятьдесят. Лев же был в два раза крупнее ягуара. Лев был мощнее, выносливее. Ягуар имел шансы посражаться лишь в начале — на его стороне ловкость, маневренность и… самый сильный коэффициент давления челюстей при укусе среди всех представителей кошачьих. Ягуар мог выжить лишь в случае, если бы успел увернуться и вгрызться льву либо в шею, либо сразу в череп. Но… если нет, то лев задавит массой. Ягуар вымотается, и царь зверей выйдет победителем. Но явно не без потерь. Давид просил дать ему возможность ее спасти. Серафим предположил, что Лали могла его расстроить, и он мог решить… помогать издалека. По-тихому. А Глеб на великом вече потребовал подкрепления слов поступками. Разве… разве убийство их мучителя… это не тот самый поступок?.. С одной стороны ее, так и застывшую в дверях своей спальни, наполняет эйфория. Лали все еще не хочет глупить и обольщаться, что… это прям точно показатель романтики. Но это, блять, точно показатель того, что она была права насчет Давида. Он… он не такой, каким его все считали. Даже его собственная львица, что вынуждала его взять Лали грубой силой ради денег. А он… мало того, что отказался. Он избавил ее от проблемы, несмотря на то, какие могли теперь возникнуть у него самого. А с другой стороны… Сердце панически бьется в груди от одной мысли, что Давид мог пострадать. Он в чужом городе. Не знает Гурала-целителя. А если… что-то серьезное?.. Теперь, когда Лали сбегает из квартиры вновь, она даже красться не пытается. Не смогла бы. Она мчит на полной скорости, по новой случайно хлопнув дверью. А чтобы Глеб не преследовал, пытаясь удержать от, по его мнению, большой ошибки, она самым мерзким образом его отвлекает. Пересылает этот недоумевающий пост-сенсацию ему. Москвичи никак не могли вообразить, как в их лесу мог оказаться труп экзотической кошки… А Лали так никогда в жизни не бегала. В образе ягуара она была сравнительно небольшой и за счет этого более ловкой, чем брат и, тем более, покойный дядя. Она была легче весом и могла развивать скорость в разы быстрее. На этом ее кошачьи достоинства заканчивались, но, к счастью, оставались при ней и в образе человека. Три дома. Каких-то три дома отделяют их пафосную хату от Кремля. Там — Красная площадь, Манежная с этими их тропиками, подземный переход мимо Охотного ряда, кажущийся сейчас просто до ужаса бесконечным. И… Отель «Карлтон». Дар Бастет на вскрытие замков, благо, работал и на электронные, потому что церемониться с ресепшеном у Лали нет ни времени, ни сил, не желания — она просто своей ментальной силой ломает замок у лифта, который могли использовать только постояльцы отеля, владеющие ключ-картой. Дальше… в ход идет другой Дар. Дар идеальной ищейки. Лали концентрируется на Давиде, и… на самом деле, на нужный этаж ее ведут и на способности вовсе, а… собственное сердце?.. Она отдает себе отчет в том, что может там напороться на Олю. И, вероятно, это столкновение неизбежно. Но… ей плевать. Даже если Давид сейчас сам скажет ей, что не заинтересован, что они с Олей уезжают в Питер растить своего львенка… Лали обязана знать, что с ним всё в порядке. Лали обязана хотя бы… сказать спасибо. Она так сосредоточена на Давиде, что сейчас не может различить, находится львица с ним в одном номере или нет. Забывает и о том, что за окном раннее утро. Он может спать. Как и, впрочем, другие постояльцы. А Лали… долбит в дверь так, что маленькому кулачку становится больно, а она и не чувствует. Она может вскрыть и этот замок. Запросто. Но сейчас не хочет… нарушать личные границы. Сердце делает кульбит за кульбитом, прыгает на тарзанке над пропастью, мячиком отскакивает от ребер туда-обратно… Кажется, от переизбытка эмоций Лали даже случайно всхлипывает. И тут… дверь открывается. Она действительно видит перед собой Давида. Сонный, взъерошенный и… очень уставший. Измученный. В номере темно, но Лали и не спешит проверять его на наличие Оли. Просто смотрит на Симбу, замерев на месте, и во взгляде влажных от слез глаз читается… так много… А потом она цепляется взглядом за его перевязанную руку. Ткань пропиталась запекшейся кровью — он явно ее не менял. И в моменте… Лапина так четко представляет, как ягуар вгрызается в львиную лапу… Точно бы ведь кость перекусил… И Лали, так и не сдержав эмоций, делает порывистый шаг вперед, аккуратно, почти невесомо и очень бережно касаясь раненой руки Давида. Не самой повязки, а пониже — именно ладони, чтобы рассмотреть получше. Он ведь… сейчас явно может услышать, как ее сердце то и дело сбивается с четкого ритма. То бешено трепещет, как крылышки колибри, то с силой ухает, как сова в ночном лесу. И у нее аж в глазах темнеет, когда она, задыхаясь от лавины чувств, тихо, перепуганно, но безмерно ласково пищит совсем как котенок: — Сломана?.. Сильно болит?.. У меня есть друг из Гуралов, он целитель… Или… лучше я сама могу… Бастет, как и все кошки, могли в буквальном смысле… зализывать раны. Но работало это лишь на них самих и других представителях только их племени. И вообще-то… Так Лали тоже ни с кем прежде не делала, ибо человек внутри отрицал кошачьи повадки, считая подобное тоже слишком… интимным. А сейчас вот… Захотеось использовать все свои возможные стороны, чтобы Давиду только не было больно. А ещё Лали понятия не имела, что буквально в начале этой ночи Оля не то что не предложила ему подобное сама… львица даже на рану внимания не обратила. Мудрая кобра Юля была права на ее счет. Лали — вихрь эмоций, часто затмевающих разум. И сейчас они велят ей… К Давиду прижаться и не отпускать… никогда… А это она ещё не видела полностью собранный чемодан в глубине номера. Если бы уснула дома, узнала бы о произошедшем только днем… Уже не застала бы его здесь, да?.. Не застала бы. Ссора с Олей потратила последние силы у и без того измученного Давида. Когда за львицей наконец захлопнулась дверь… Он даже не помнил, как дополз до кровати. Просто свалился на нее, отключаясь в какой-то страшно неудобной позе, пачкая простыни кровью. Возможно, вот сейчас у его организма не было ни моральных, ни физических сил на то, чтобы залечивать раны. Он пошел открывать дверь, ощущая себя, как будто у него самое убийственное похмелье. Даже пошатывало немного. Деймур был уверен, что это Оля. Вчера клялась, что он приползет к ней, рыдая и моля о прощении, а сегодня пришла бы сама, чтобы напомнить, какой он в ее глазах никчемный. Это было бы вполне в ее стиле. Последняя, кого он ожидал увидеть — это Лали. Чуть затуманенное сохнание судорожно просыпается, пытаясь найти в ее лице тени испуга, осуждения или ненависти. Скорее всего, его план сработал, и труп уже нашли? Сколько уже времени? Ай, неважно… Важнее было то, что он все еще не знал, испугается ли Лали, когда узнает… или уже узнала… что он убил ее дядю… Но как бы Давид не старался, он видел в карих глазах только нежность и искреннее переживание. И это заставляет растеряться уже большого и страшного льва, убийцу, растерзавшего ягуара, ведь… Он не привык, что на него могут смотреть так. Как бы не старалась Оля убедить себя в том, что у них все было хорошо, она никогда не могла быть нежной. Даже если пыталась, это ощущалось максимально натужно, и в итоге она сама злилась — обычно на то, что Давид не ценит ее старания. А сейчас… такой контраст. В их последнюю встречу Лали просила Давида не помогать ей, не быть с ней добрым. А теперь она пришла сама. — Я не… если честно, я не уверен… — как-то совершенно глупо говорит Давид. Руку он не чувствовал — теперь уже от плеча до кончиков пальцев. А сейчас он просто хочет отступить в сторону, чтобы дать Лали пройти, но в итоге… Равновесие подводит — и это кота, блять. И чтобы удержаться на ногах, Давид вцепляется в стену… той самой пострадавшей рукой, по закону подлости. Знала бы Гея, как сложно сейчас было не издать ни звука… Вместо него всю возможную звуковую гамму берет на себя Лали, когда видит, как он, и без того выглядящий почти мертвым, болезненно морщится. Она пищит, хнычет, не вскрикивает лишь чудом — у самой в испуганном состоянии обычно ничего громкого из себя выжать не удается. Обычно только сипит и сдавленно мяукает. Ей по-прежнему неловко врываться без приглашения, но вперед Лапина подается бездумно совершенно — позволяет Давиду на себя опереться, даже несмотря на то, что упереться пытается, явно непривыкший быть при ком-то, тем более — при самке, слабым. А она, действуя на автомате, прижимается так близко, что… саму в жар бросает. Так-то у нее эструс ещё в самом разгаре, блять, ещё целых восемь дней, включая этот, впереди… И пусть внутренняя кошка аж вся замурчать и потереться просится, переживания перевешивают. Дверь закрывается, по пути удается включить свет… И Лали от нервов аж не осознает, что Оли-то тут и нет. Просто замирает, увидев кровавые пятна на постельном белье, и вновь тихо всхлипывает. У нее вообще все мысли разом из головы дурной выбило. Что сказать хотела, что спросить, как, почему, зачем. Чисто больно самой, потому что больно Давиду. Приходится сесть на постель в бордовых разводах — иных вариантов нет — и усадить Давида рядом. Лали боится ему в глаза лишний раз посмотреть, но… Не так, как тогда в ресторане было. Не потому, что боялась лично его… А потому, что хотела успеть помочь до того, как он ее прогонит. Она-то уйдет, если он скажет, но пусть сначала он ей позволит… А Лали-то… да, она всегда, в отличие от брата, катализатором которого был гнев, обращалась в ягуара только от страха. И сейчас, когда ей настолько нервно, никогда на большем пике эмоций не была, тоже вот все это… абсолютно кошачье лезет. Из груди вырывается жалобный писк брошенного под дождем котенка, когда она аккуратно пытается размотать эту самодельную повязку на руке льва так, чтобы не отдирать слишком больно от кожи… Да и не повязка это, оказывается, никакая. Клочок ткани от одежды. От тотального перенапряжения мозг отключается, отдавая Лапину во власть животных инстинктов. То и дело все эти растерянные кошачьи звуки издает и в моменте, когда сердечко глупенькое совсем хлюпает, словно и само слезами обливается, вперед подается, позволяя себе потереться своей щекой о колючий подбородок Давида с переживательным, но искренне поддерживающим мурчанием. — Я так никогда ни с кем не делала, но должно сработать… — лепечет она кое-как. Возможно, будет странно… буквально вылизывать его, будучи человеком, но, если Лали обратится в ягуара, то потом, при обратном превращении, останется без одежды, и… В любом случае — она просто очень хочет ему помочь. Это — приоритет в данную секунду. И потому Лали набирается смелости наконец поднять на Давида взгляд. — Разрешишь?.. Я могу потом уйти, если мешаю, но… Сама хотела бы остаться ведь. А вот сейчас, когда она открыто смотрит ему в глаза… То вновь, почти целиком отдав управление своей внутренней кошке, Лали и не понимает, что именно делает в этот момент. Как смотрит. Она не отводит взгляда от его светлых глаз, а сама при этом медленно-медленно моргает. Со стороны не знающему человеку может показаться, что это выглядит несколько сонно и расслабленно, но… В мире кошек это значило нечто иное. У такого явления есть термин — кошачий поцелуй. Пристальный взгляд с почти залипательным морганием несет в себе много смысла. Это означает, что… кошка чувствует себя рядом с тобой в максимальной безопасности. Возможно, тобой ещё и любуется. Так… они выражают любовь не меньше, чем через вылизывания или игривые покусывания. Возможно, это даже… имеет более глубокое значение. Такой взгляд — тотальное доверие со стороны кошки. Привязанность. И Давид не мог этого не знать и не понять. Огромное львиное сердце в груди делает мощный «бум». Давид теряется сейчас совсем не по-львиному, а скорее как глупый котенок, который впервые остался без матери. На него ведь… на него даже собственная мать не смотрела так тепло. Даже не обращаясь в кошку, она раздавала подзатыльники, каждый из которых ощущался, как данный не человеческой рукой, а именно львиной лапой, шпыняла, гоняла и всегда была недовольна. Потом у него появилась Оля, которой тоже всегда было… недостаточно. Даже в те шальные времена, в самом начале еще, когда у Давида было желание попытаться, он все делал не так. А теперь Лали смотрела на него, словно нашла в нем… смысл всего. На щеке еще ощущалось ее фантомное тепло, и Давиду… еще хотелось. И теперь он сам тянется к ней, чуть неловко обнимая здоровой рукой, чтобы уткнуться носом в волосы, вдыхая их сладкий запах. Тоже об нее щекой трется, и как будто бы даже чуть навязчивее, чтобы… Запах остался дольше. Чтобы не позволить себе забыть этот момент. У Давида кошачьи повадки тоже прорезались редко, хотя зверя он и не отрицал, но сейчас в груди раздается своеобразное клокочущее мурлыканье. Он улыбается невольно, когда выдыхает: — Ты мне никогда не помешаешь. Ты… не проблема, понимаешь? В первую встречу он сам хотел бежать за ней. Это было совершенно необъяснимое желание, что-то сложнее, чем просто человеческая хотелка или животный инстинкт. Удержал себя Давид лишь чудом. Боялся надавить, помешать, испугать, расстроить… Но теперь, когда она ластилась к нему сама, Деймур… так не хотел ее отпускать. — Не уходи, — снова просит он. И вот это — тоже неправильно ни с какой из точек зрения, но… Ему так все равно. Правда ведь хотел, чтобы она осталась. А ведь любил одиночество. Без Оли ему было… хорошо. Спокойно. А сейчас готов был превратиться, но исключительно для того, чтобы в Лали здоровенными лапищами вцепиться и не отпускать. Но вот… Ему помощь принимать было странно. Не так воспитан. Но сейчас… отталкивать Лали Давид очень не хотел. И потому признается страшно неловко: — На самом деле, руку я не чувствую… И возможно, там не только сломана кость, но и… нервы перебиты… Поэтому, если тебе… Если тебя это не напугает… На самом деле, регенерация оборотня справилась бы и так. Если конечность не утеряна целиком, то самые серьезные повреждения восстанавливаются за сутки. Но от боли оно не спасало. И даже если сейчас Давид руку не чувствует, когда нервы начнут срастаться, может быть… весьма неприятно. К тому же — хер бы, блять, Лали сидела, сложа лапки, когда у нее есть реальная возможность процесс заживления облегчить и ускорить. — Я боюсь крови, — признается она в ответ, лихорадочно дыша, потому что сердце сальто в воздухе крутит, как акробат под куполом цирка, просто потому, что он просит ее остаться и ластится в ответ. — А ещё майских жуков. Я серьезно как-то раз обратилась просто потому, что в меня такой врезался… А ещё она, в отличие от других кошек, в момент испуга не атакует, а… бежит прочь. Быстро и куда глаза глядят. Но сейчас… — С тобой мне ничего не страшно, — улыбается Лали самыми уголками губ, и словно в подтверждение опять невольно осоловело моргает. И теперь, освободив его руку от импровизированной повязки… Внутри у нее все болезненно сжимается от вида полученных травм, но Лапина бывает упрямой, когда дело касается… значимых для нее людей. Всю себя переломает, лишь бы тому, кто дорог, было хорошо. Этот Дар с зализыванием ран помогает больше, чем у простых кошек не из числа оборотней. Их слюна содержит некоторые ферменты, например, лизоцим, убивающий бактерии. А ещё таким образом они очищают раны, предотвращая инфекции. Но у Бастет все зашло дальше — в их случае Дар распространялся не только на внешние раны, но и на внутренние. Заживет быстрее и легче не только плоть, но и нервы, и кости. И у Лали опять за ребрами начинаются первобытные пляски с бубнами вокруг костра. Сердце тянет в хоровод легкие, а в душе тепло разливается… в том числе — от легкой неловкости. Не от самого предстоящего процесса, а именно… От страха сделать что-то неправильно и просто… от того факта, что прежде ни с кем такого не делала. А сейчас она наклоняется сама, чтобы не заставлять Давида вытягивать руку, лишний раз ее напрягая. У кошек так-то… не только причинные места шипастые. На языках ещё есть присоски, помогающие ухаживать за собственной шерстью и шерстью любимых, а заодно… снимающие мясо с костей. Но в человеческом обличии такого прикола, к счастью, нет. И Лали мягко-мягко касается поврежденной кожи сначала лишь кончиком языка. Сама вздрагивает от того, что… кровь чувствует. Но ее так пугает не сам факт кровопролития, а именно мысль о том… насколько больно Давиду было. И это придает решимости, заставляя все так же плавно, мягко, но более уверенно проходиться по коже всей поверхностью языка. Старается, что пиздец. Обычные люди, увидев подобное, ахуели бы так, что обратно не выхуели… примерно никогда бы. Обычно принято… Немного другие места так лизать. И обычно более рациональная человеческая сторона Лали сейчас внезапно меняется с кошачьей, все ещё пребывающей в течке. Человек в ней игриво хихикает, что люди так-то языки так просто не распускают… А кошка шипит на человека, что это — необходимая мера помощи любимому, акт истинной заботы. И лишь закончив… Лали на сдерживается и оставляет легкий поцелуй на ладони Давида. Голова одурманена всеми возможными гормонами счастья, заставляя ее довольно смело, пусть и все еще немного смущенно признаться: — Я к тебе ещё вчера прийти хотела. Брат бы не отпустил просто… да и я сама, я… Это уже неважно. Я хотела прийти ещё до того, как узнала… что ты для меня сделал. А потом… Я испугалась, что ты можешь быть травмирован. Как оказалось, не зря. Я просто… И только теперь до нее доходит. — А где твоя… Львица?.. — Оли нет, — поспешно заявляет Давид. — Нет и больше не будет. И только потом до него доходит, насколько неоднозначно могли прозвучать эти слова в свете… последних событий. И ведь лев может убить львицу. В основном это происходило в моменты, когда новый самец приходил захватывать прайд. В вопросах защиты потомства львицы были одинаково яростны и на двух ногах, и на четырех лапах, а пришлый Симба должен был убить весь молодняк, чтобы заделать свой. И тогда… особенно непокорных львиц убивали. — Она жива! — еще быстрее добавляет Давид. — Я просто… правильно ли говорить о том, что мы расстались, если как таковых отношений и не было? Рука еще не функционировала полноценно, но Давид все равно чувствовал тепло там, где раны только что касался язык Лали. Кожа начала срастаться быстрее, и он ощущал, что регенерации как будто… вдарили ягуарьей лапкой, чтобы работала быстрее. Деймур снова улыбается, даже не замечая сам за собой, как ласково гладит Лали по спине. Просто… Это казалось таким привычным. Правильным. Именно тем, что он всегда хотел. — Я ее не люблю. Никогда и не любил, — внезапно продолжает Давид. Он просто… такое отчаянное желание это объяснить почувствовал. Что-то человеческое внутри еще говорило о том, что неправильно вываливать на и без того несчастную девушку весь свой бэкграунд во вторую встречу, при условии, что первая произошло при не самых однозначных обстоятельствах, но слова все равно лились: — Я просто… не знаю. Я не понимал, что можно как-то… по-другому. Ты должен защищать львиц, заделывать львят, а в нужный момент уйти. Неважно, человеком ты родился или котенком, тебе это всегда в голову вбивают. И Оля была… привычкой, что ли. Или таким… пунктом в плане. Не знаю, как это правильно объяснить, но я никогда не хотел такой семьи, которой хотела она. Потому что Давид… не хотел быть одним из многих? Не хотел быть обузой, которую рано или поздно изгонят? Он хотел любить. Хотел быть любимым. И вот сейчас, впервые за двадцать шесть лет жизни, он чувствовал, что… Вопреки словам Оли, у него правда есть… вот это чувство внутри. Пока еще непонятное, пугающее, волнительное, но… Ему нравилось, что Лали рядом. И отпускать ее не хотелось. Примерно… никогда не отпускать. — Я ее прогнал. Сказал ей, что она всегда может прийти ко мне, если ей понадобится защита, и я не отказываюсь от этого ребенка. Но быть с ней, жить с ней… я не хочу. Ты, наверное, сама еще не понимаешь, что… что ты со мной сделала. А я вроде понял. Я ехал в аэропорт, встречать твоего дядю, знал, что его убью и откажусь от всего, что когда-то мне казалось… не правильным, но естественным. Знал, но не думал отказаться. И если бы была такая возможность, я бы сделал это еще раз, и еще, и… И самому ведь все еще… странно. Львы — это ходячие горы мышц, которые созданы убивать и ебаться. А он вдруг разоткровенничался. Прямо… о чувствах говорил. И говорилось ведь. — Спасибо, — выдыхает Давид такое простое, но при этом очень важное сейчас слово. — И я не только про руку сейчас… А Лали так и сидит, замерев. Только легонько вздрагивает и мурашками покрывается от того, как Давид ее по спине гладит. И все… глазами хлопает. На самом деле… Она так и не понимала, что она такого сделала. Пришла. Почмонилась. Ушла. Почмонилась ещё сильнее. Они говорили не так уж и долго, и… Сначала Лали выражала покорную готовность позволить собой воспользоваться, а потом вовсе отринула предложение помощи, попыталась нарычать, что, вероятно, звучало очень смешно, и просто драматично убежала. Любой другой мужчина, тем более — Симба, и внимания бы мог не обратить. Уехал бы… да и все. Это в лучшем случае. А в худшем… Ну, из ресторана бы сразу в номер с ней поднялся. И пока… Давид словно намекает на какую-то ее особенность, словно она разрушила какие-то колдовские чары, от наваждения там избавила, путы сняла… Как в «Красавице и Чудовище» типа… Лали, конечно, всегда хотела принцессой быть, всегда желала быть для кого-то особенной не только… по-дружески… Это было буквально ее заветной мечтой. Но пока Давид говорил ей об этом, сама Лали совершенно искренне считала особенным именно его. — Это я хотела первой спасибо сказать… — тихо возражает она, заражаясь его вот этой… мечтательной улыбкой. — За то, что ты… именно такой. Ты — гораздо больше, чем то, чего от тебя требуют, чем традиции и взгляды, в которых тебя вырастили. И это не во мне дело. Если бы ты изначально не был таким, тебе бы не было дела до… всей этой истории. Ты бы просто сделал то, что нужно. Без эмпатии, без жалости. Ты… ты сразу не захотел делать мне больно, даже когда я не отказывалась от… договора. А когда я взбрыкнула, на что ты имел полное право обидеться и забить… Ты все равно выбрал мне помочь. Освободили друг друга, получается? Он спас принцессу, запертую в башне. А она всем этим своим чмонным видом заставила его раскрыть истинного себя. Но возможно, что только этим. Ведь… определенные страхи оставались. Давид попросил не уходить, но привыкшая всего бояться Лали не была уверена, что речь идет и про дальнейшее будущее, а не только про этот день. Давид говорит, что не любит Олю, но это не означает автоматом, что полюбит именно Лали. В конце концов… Она ведь сразу про то Глебу и говорила. Давид — он хороший именно сам по себе. Дело… дело не именно в ней. Вряд ли бы он оставил в подобной беде любую другую несчастную девушку. И словно в доказательство… Лали чемодан и замечает. Краем глаза, но не может удержаться, чтобы не обернуться и теперь не обратить внимание и на пустые полки. Точно. Уезжать собирался. И вот там, дальше, у него может быть шанс построить ту жизнь, которую он желал. Так ведь и планировал, получается?.. Помочь ей, а потом уехать и жить по новой… — Я… я очень рада, что смогла помочь в ответ, и… — немного рассеянно продолжает Лали заметно упавшим голосом, как будто даже невольно порываясь подняться с кровати. — В общем… И тут Давид снова теряется. Достаточно долгое время единственной женщиной, с которой он взаимодействовал, была Оля. Взрывная, капризная, характерная — одним словом, львица. Он привык к ее характеру, привык к этому перманентному «Ты все сделал плохо, переделывай». И потому сейчас Давид за Лали… немного не успел. Растерялся, не понимая, что стало причиной такой быстрой смены настроения. А потом про чемодан сам и вспомнил. По сути, только сейчас и увидел, потому что до этого… ничего, кроме Лали, не видел. И вот тут снова становится немного сложно. Расстроилась, потому что хотел уехать? Потому что не уехал? Или… Ему было сложно, да. Но вместе с тем искренне интересно. Это все еще глупо, возможно, и даже как будто… некрасиво, что ли?.. однако… За все время, что они провели вместе, Давид никогда не интересовался у Оли ничем чувственным. Даже элементарные вопросы вроде «Как дела?» или «Как настроение?» — это было не про них. Ни одной, ни другой стороне никогда не было интересно. А сейчас… Сейчас вдруг внутри так больно кольнуло осознание, что он расстроил Лали. — Я хотел уехать, — подтверждает Давид медленно, — потому что мне казалось, что твой уход тогда был… красноречив. Я не хотел на тебя давить, Лаль, пугать и просто быть тем, кем для тебя являлся твой дядя. Поэтому я думал, что будет правильно… помочь и уехать. Но задержался из-за того, что было больно и плохо. В итоге, кажется… задержался не зря? Это единственное, за что Голубину стоит сказать спасибо. — Если ты хочешь, я разберу его прямо сейчас, — продолжает Давид. — Я бы хотел еще задержаться в Москве. — У него ведь и не было плана, куда он поедет. Просто… куда глаза глядят? В Питер ведь тоже не вернётся. — Но только если… ты этого хочешь, Лаль. — Хочу! — возможно, даже слишком поспешно выпаливает она. И точно громче положенного. Поэтому тут же старается взять себя в руки уже тише мяучет: — То есть, я имею в виду… Ты… Я не хочу, чтобы ты задерживался… Я хочу, чтобы ты… остался… Лали прекрасно понимает, что ему может быть с ней сложно. Ей… самой с собой было сложно. Буквально… всегда. Эмоций много, все они очень яркие, делающие свою хозяйку склонной к меланхоличности и драматичности, а потом все это ещё стоит помножить на сто из-за оборотничества… Но ей так хочется, чтобы… чтобы просто… — Ты меня не пугал, — продолжает Лапина, опустив взгляд и кусая губы. — Меня пугала Оля. Пугал дядя. Даже иногда брат. Да… я вообще всего боюсь. Тебя — нет. И тогда, в ресторане, тебя не боялась, и на улице — тоже. Я больше… Я… Я боли боюсь. Не физической даже. Я отказала тогда тебе, потому что ты был со мной так добр, мягок, и я… просто… Я не понимала, зачем и почему, если тебя ждала в это время Оля. И я не тебя винила все равно, а именно свою реакцию, потому что… Меня к тебе очень потянуло, прям… по всем параметрам, и я… Я не хотела выдумывать, как дура, что я тоже могла тебе хотя бы немного понравиться, а потом, когда бы… ты уехал… неважно, с ней или нет… я бы… Да сдохла бы и все. Не выдержала бы такой боли. Да, вероятно, это ебануто звучит — она ведь его и не знала толком. Нельзя за такой короткий срок страсть как влюбиться и решать умирать в случае отказа. Но… С тем уровнем стресса, свалившимся на Лали, совершенно неумеющую его переживать, за счет чего для нее любой тычок ощущается в разы больнее, чем у нормальных что людей, что фера… Да, для нее это было бы концом. Особенно в случае, если бы все же забеременела. И сейчас ей за все это стыдно. Взгляд поднять вовсе боится. Таких ранимых, как она, даже люди не шибко любят, а что уж говорить о фера с их первобытным звериным началом. И сейчас хочется по-детски зажмуриться, как когда они в детстве с Глебом в прятки играли… Лали старалась ничего не видеть, закрывала глаза, пока считала, чтобы играть по-честному. А брат жульничал, использовал Дары, чтобы найти сестру, где бы ни спряталась… А потом она думала, что слишком глупая, раз она не может его найти, а он ее — всегда. Голубин был поражен, когда она из-за такой мелочи на всю детскую площадку расплакалась. — Извини… — выдыхает Лали, хотя сама толком не понимает, за что прощения просит, но… хотелось. За все и сразу. Кажется, только что Давид увидел того самого котенка Чмоню из мемов в живую. Ему было сложно, да. Но… не в плохом смысле, а в том плане, что с такими девушками, как Лали, очень страшно ошибиться. Задеть неосторожным словом, взглядом, который может вызвать сомнение, каким-то действием. А с ней он… не хотел лажать больше всего на свете. Но от того втройне интереснее было ее узнавать. Потихоньку проникать в этот хрупкий мир из розового стекла. А Симбы ведь в своей истинной форме тяжелые. Четверть тонны — это не шутка. Сломать мог бы. Не сломал. Ведь… Львы — в первую очередь, именно защитники. И чем дальше, тем сильнее Давид ловил себя на такой непривычной, но приятной мысли, что он готов на все, чтобы в этом прекрасном замке больше ни одно стеклышко не треснуло. Он не продолжает тему с тем, что было до. У Давида вообще очень редко просыпалась тяга именно к прошлому — не случайно ведь сейчас он буквально одним днем решил порвать со всем, что было ему привычно. И сейчас, не выпуская Лали из своих объятий, Деймур начинает говорить самым задумчивым тоном: — Возможно, мне понадобится долгая экскурсия по Москве… Я же в Питере родился… Нет, конечно, я могу воспользоваться топами «Лучшие места для свиданий в Москве», но я такое не уважаю, мне больше нравится самому придумывать, а хорошие идеи обычно приходят случайно… Что? Давид, по ощущениям, сотню лет не ходил на свидания. Такие вот, чтобы прямо красиво было. По-сказочному. А Лали он очень хотел куда-нибудь сводить. И, возможно, ему придется использовать один из Даров, чтобы вычислить ее адрес для доставки цветов… Коварно, конечно, но в лоб такое спрашивать нехорошо… — Но вещи все-таки разберу позже, извини, — вздыхает Давид, очень стараясь не улыбаться от того, как у Лали сейчас глаза округлялись. А руке все-таки надо дать зажить. — Надеюсь, моя госпожа меня простит? И на мгновение она аж немного краснеет от подобного обращения. Чувствует себя тем котиком из тик-тока, который под душем сидит. А ведь фишка в том, что ягуары обычно обожают воду. Могут переплыть реку шириной в десять километров. Могут в воде даже спать. Максимум для Лали — их огромная ванна дома с какой-нибудь гиперсладкой бомбочкой, от запахов которых обычно целую неделю чихает ее брат. Она даже плавать не умеет. До жути боится глубины и водных течений. Волн. Проще перечислить, чего Лали не боится. Но она очень ценит то, как Давид ее сейчас всеми способами отвлекает, стараясь избавить хотя бы от одной фобии из бесконечного списка. И теперь Лапина выдыхает, осознавая все, что он только что сказал… И в моменте хочется прытко совершить этот самый кошачий прыжок, обычно сбивающий цель с ног, но Лали предусмотрительно думает о сломанной руке, которая только начала ее стараниями заживать… Нет, конечно, в случае чего она может вылизать ещё разок… Но больно ему она в жизни не сделает. Поэтому лишь очень аккуратно давит на плечи, заставляя лечь на подушки, чтобы самой наползти сверху, уперевшись руками по бокам от его головы. Ее шоколадные волосы свисают с обеих сторон, по сути, подобием шторок закрывая от всего внешнего мира. — Ты не будешь разбирать вещи, — вдруг необычно уверенно для себя заявляет Лали. — Или… хочешь тут остаться жить? Просто чтобы ты знал, на что себя обрекаешь… Пока ты тут, я тоже буду тут. Я нигде не учусь, нигде не работаю. Занять мне себя нечем, да и, если честно, сейчас поиск новых интересов в мои приоритеты временно не входит… — конечно, весь ее главный интерес сейчас лежит у нее под носом. — Но есть определенный минус в нахождении в отеле… Этот номер воняет. Воняет львицей. Давид и сам должен это чувствовать. Сколько угодно проветривай, не испарится. Лали тут находиться… не хочется. Возможно, это тоже с ее стороны… слишком торопливо. Пока Давид думал о том, чтобы узнать ее адрес с помощью Даров, Лали собиралась просто его к себе домой просто притащить. — Свиданий мое предложение, — или, скорее, условие… — не отменяет. Я никогда на них не была, но всегда только об этом и мечтала. Типа знаешь… По-человечески. Цветы. Не знаю, там… клубничка в шоколаде. И то, что их восприятие совпадает… ей тоже очень дорого. Большая часть фера о подобном не беспокоились. Даже многие хомиды просто старались подстроиться под звериное сообщество. — Но для этого тебе необходимо… — начала Лали это говорить с весьма серьезным, даже угрожающим выражением лица. — Пройти через моего брата. Вот это может быть огромной проблемой, да. Но по факту… эта квартира принадлежала Глебу точно так же, как и Лали. Здание было построено в тысяча восемьсот девяносто первом году, и их дед был буквально первым покупателем во всем доме. Там росли как и мама Лали… так и папа Глеба. Потом у Лапиных появилась своя квартира, но… Ебучий Геннадий продал ее сразу же после их смерти, и не подумав спросить свою племянницу, хочет ли она когда-нибудь вернуться в родительский дом. Единственное, до чего додумался дядя — вновь прописать ее в семейной квартире. Они с Глебом являются наследниками поровну. Как и жилья, так и всей ювелирной империи. Да и… Он бы и сам ни за что не выгнал и не отпустил сестру в другое место — Лали это знает. Потому… либо с Давидом, либо никак. И теперь она снова улыбается: — Мы планировали собраться у нас дома с Серафимом и Русиком. Первый — это мой лучший друг из Кораксов, — но о том, что ворон в курсе размера члена Давида, Лали не упоминает, предпочитая и самой данную информацию временно забыть и потом разузнать все самой… — А второй — из Аписов. Ты в курсе их главного Дара? Они могут читать линии судеб и сказать, ну… кто кому предназначен… И вот тут-то нижнюю губу и закусывает. Симб ведь явно подобному не учили… Ну, что у них судьба может быть. Именно в воплощении одной конкретной женщины. Прайды, до восемнадцати львиц на одного льва, все дела… Но с Глебом познакомиться нужно. Это было бы неизбежно, потому что, если Лали не приведет Давиду к нему, брат психанет и заявится сам. А вот это будет плохо. Потому… — Хочешь с нами? По мнению Давида, эта встреча должна быть страшно неловкой. Во-первых, сам факт того, как началась их с Лали история. В глазах ее брата он должен быть абсолютным мудлом, и, в сущности, по факту. Во-вторых, Давид буквально… только что убил его отца. Скорее всего, ни одна сторона не была в восторге от ныне покойного Геннадия, но все равно. Отец ведь. Но Давид понимал и кое-что еще. Гораздо хуже будет, если он трусливо спрячет гриву в песок. Тогда ее брат только удостоверится в том, что он Лали недостоин. Но вот если… Давид придет сам… можно сказать, буквально в лоб… Это ведь хороший шаг. Правильный. Даже несмотря на то, что у Давида есть резонное опасение, что ему придется продемонстрировать всю мощь своего львиного рыка. От звука такой громкости кошки терялись, особенно те, кто не был подготовлен. В случае, если ситуация примет напряженный оборот, это будет… самый безобидный способ предотвратить драку. Он ведь в жизни бы не тронул пальцем брата Лали. А предложение, между прочим, интересное. Давид ведь достаточно суеверный, на самом деле. Ему нравились вот эти все эзотерические штуки, хотя «Битву сильнейших» не осилил даже скучающий лев. А еще он в жизни не видел Аписов, потому что в Питере не осталось ни одного. Пообщаться с таким мистическим персонажем было бы интересно. И это ведь… друзья Лали. Ее брат. Самые близкие ей люди. И у Давида сейчас внутри что-то такое… теплое разливалось, забытое почти… И он настолько поплыл, что даже не понял, что вообще не чувствует запаха Оли. Он не уверен был даже, что вообще его помнит… Все перекрыла Лали. — Я хочу, — ласково улыбается Давид и опять к ней липнет, сладко мурлыча. — Я очень люблю такие штуки. На самом деле, вот сейчас я готов поклясться, что знаю, кто на самом деле является моей судьбой, и мое мнение не изменится, вне зависимости от того, что скажет Апис, но… это будет интересно. И так у него в голове мечтательно, так непривычно хорошо, что часть слов Лали доходит до Давида запоздало. На деле — заслушивается ее голосом, звучащим так нежно после вечного рычания Оли. И когда на Деймура снисходит озарение… У кошек иногда может быть очень глупенький вид, когда они озадачены. А если речь идет о большой кошке, это становится приумноженным втройне. — Подожди… — медленно-медленно начинает Давид. — Ты правда хочешь… со мной… жить? А вот эта растерянная улыбка должна была мгновенно рассеять сомнения Лали, потому что Давид был… счастлив. Ведь когда еще можно лучше всего узнать друг друга, как не при совместном проживании? И вот теперь окончательно тает и она. Сама же себя немного покатала на эмоциональных качелях даже в течение этого разговора, но… Влюблялась-то Лали впервые. То, что волнуется, опасается, поверить никак не может… Наверное, это все же простительно молодой и чувствительной кошечке? Ей сейчас кружит голову все и сразу. Да, вот этот вот восторженный вид царя зверей, которого все привыкли представлять грозным хищником. Да, его запах тоже. Да… Слова про судьбу. Они как-то… особенно тронули, заставляя сердечко Лали вновь постигать самые сложные акробатические номера. Ей определенно хотелось услышать от Русика, что именно Давид — ее судьба, но его готовность идти наперекор в случае, если бык скажет, что это не так… Это значило так много. И пока на ее губах расплывается ответная блаженно-ласковая улыбка, Лали и сама не замечает… Как и на теле его так же обмякает, растекается вся, окончательно налегая сверху. Ну точно — киса-рэгдолл. Когда им хорошо и приятно, они в руках хозяина превращаются в плавленный сырок. Тот самый случай, когда коты — это жидкость. Но есть нюанс. Помимо всего перечисленного, сильнее всего ее дурманит… его близость. Возможность тереться носиком о его нос, щеками — об острые скулы, инстинктивно стараясь оставить на нем как можно больше своего запаха… А уж теперь, когда Лали на Давида буквально легла, оседлав ровно в зоне паха так, что… прям к нему и прижималась… Она почувствовала эти его львиные феромоны в ресторане сразу же. Опять же — ничьи раньше не ощущала, а вот его… ее тело взволновали, вызывая сладко-робкую, но прямо-таки требовательную пульсацию между ног… Дело в эструсе? Или в Давиде? Или в том, что этот эструс происходит в его непосредственной близости?.. Ещё два дня назад Лали плакала от страха и смущения перед подобными мыслями и желаниями, а сейчас… Пока сама аж урчит, продолжает ластиться все смелее, жарко пыхтя то в ухо, то в шею, и не понимает, что на вопрос-то так и не ответила… Но по тому, как… явно в одно мгновение нехило перевозбудилась, все будто бы очевидно должно быть… Нет, часть рассудка Лали, разумеется, сохраняет. Ну… ей хочется в это верить. По крайней мере, ей удается учитывать, что у Давида все еще срастаются кости и нервы в руке, и сейчас было бы неуместно тревожить организм, тратя те силы, что могли бы уйти на восстановление, на… О, Гея, это единственное, что тебя останавливает, кошка мартовская?.. Дуреха, очнись, он позвал тебя на настоящее свидание… Значит, сам хочет, чтобы у вас все было… правильно… И вы даже ещё не целовались!.. И все равно невольно на его паху ерзает, так и продолжая урчать трактором, срываясь на сладкое мурлыканье: — Я хочу с тобой жить. Если ты не заметил, я ещё сказала, что сейчас ты — мой главный приоритет, и что я не хочу отходить от тебя ни на шаг… Сердце опять во всю мощь долбит, но… впервые за всю жизнь и не от страха вовсе. И Лали продолжает балансировать на самой тонкой грани, как лезвие ножа, между человеческой рациональностью и неконтролируемыми инстинктами ягуарессы, встретившей черногривого льва… Ее тянет вот все это кошачье делать. То, что всегда раньше в себе не принимала и не любила. И в моменте она уже слегка прикусывает кожу где-то в районе его линии челюсти… Так домашние часто делают. Лижут, лижут, а потом берут и кусают. Просто от переизбытка чувств. И моргают медленно, вновь одаривая кошачьим поцелуем… Что сейчас и Лали делает, когда вновь напротив лица Давида замирает. И если кошачий поцелуй она ему дарила уже незнамо какой раз, то человеческий… тоже так хотелось… Она сейчас с ума сойдет. Что за новые грани в ней раскрывает этот кот просто фактом своего существования?.. Не дай Гея, он ещё руку, гладящую ее спину, ниже опустит… И не к заднице даже, а к пояснице — это место у кошачьих особенно чувствительное на ласки… Тогда маленькая и, как выяснилось, все же весьма похотливая киса точно себя не сдержит… Недавно была в ужасе от мысли, что он ее беспощадно трахнет. А сейчас… так доверительно жалась. Возьми себя руки, Лаль! Если не работает аргумент про сломанную руку, который ты готова законтрить новым вылизыванием, то подумай хотя бы о том, что брат все почувствует при встрече… А ты не можешь подставить Давида!.. Но… Может, получится урвать поцелуй… А зрачки-то у нее в этот момент широкие какие… Знала ли она, как в этот момент Давиду было сложно держать себя и в руках, и в лапах? Едва ли. Ведь когда речь заходила об эструсе, тогда просыпались инстинкты. Особенно сейчас, когда она сама ластилась, терлась об него и буквально… просила, едва ли осознавая сама, что вообще делает… У него никогда не было настолько острой реакции на Олю. Да, Давид всегда чувствовал каждый ее эструс, в один из которых, собственно, у них и появился котенок. Но обычно это было… терпимо. Он делал то, для чего был создан, но не сходил с ума от желания, если Оля к себе не подпускала. Иногда она делала это намеренно, думая, что повышает собственную значимость в его глазах. В большинстве случаев, конечно, отдавалась сама. Но у него никогда… не кружилась голова вот так от ее ласк. Даже место, куда куснула Лали, тянуло по-особенному. И именно в этот момент рука Давида действительно сползает на ее поясницу, оглаживая даже сквозь одежду… И тогда он сминает ее губы своими. Это был очень жадный поцелуй. Так несчастные умирающие в пустыне приникают к воде, пьют безостановочно, не имея возможности насытиться после бесконечной жажды. И теперь Давид все сильнее креп в мысли, что он просто… и не жил до того, как ее встретил. Вот раз — и все вдруг обретает смысл. Краски мира, запахи, чувства — все выкручивается до предела, потому что рядом была Лали. Он ведь был абсолютно уверен, что она — его судьба. Иных объяснений не было. И даже если бы сама Гея сказала, что нет, они друг для друга не созданы, Давид бы обратился и впился бы ей в глотку, распарывая ее клыками, потому что никто не имеет права говорить такой… бред. От всего обилия чувств даже Давиду перестает хватать кислорода, а что говорить про Лали? А он все целует, целует, остановиться не может, да и едва ли хочет… До одного момента. Рука чуть сильнее сжимается на ее пояснице, и Давид отстраняется сам. У него тоже за широкими зрачками совсем не видно светлых радужек, и на контрасте с отчаянным поцелуем а губы он вдруг начинает… совершенно мягко и сладко зацеловывать ее лицо. Замирает, коснувшись губами носа, и шепчет — а у самого-то дыхание так сбилось: — Я не… я не хочу с тобой… быть львом… По крайней мере, не в ее первый раз. Не тогда, когда… Если полностью продемонстрирует себя, сделает ей больно. В ее первый раз все должно быть… по-другому, а ему голову сносит от этого… первобытного… — Я с тобой хочу… человеком быть, понимаешь?.. Или очень… постараться… — чуть бессвязно продолжает Давид. Впервые слов не хватало, чтобы оформить связную мысль, и он очень надеялся, что она поймет… Тормозит-то он не из-за того, что не хочет. Тормозит потому, что даже слишком хочет, но боится сделать больно. А Лали, и сама одурманенная, впервые в жизни кем-то так опьяненная, просто очень… очень тяжело дышит, очень силясь поймать за тоненький коротенький хвостик ускользающий контроль… А массивными кошачьими лапами это сделать так… трудно… Она же чувствует… как у самой между ног все увлажнилось, как там пульсирует и сладко тянет, заставляя жаться ещё ближе… к стояку, блять. Непередаваемое, сука, ощущение. Лали понятия не имеет, как там должны выглядеть и ощущаться те хваленые Серафимом девятнадцать сантиметров, но… Серьезно, ее аж колбасит. Дрожь по всему телу расползается, захватывая мурашками все больше поверхности кожи, и теперь… Еще это ощущение, как Давид гладит, нежит и сжимает поясницу… Кошки обычно аж хвосты сразу от такого приподнимают… Лали-то самой вдруг, на удивление, и не страшно совсем. Ни капельки. Но… Если Давид просит о времени… Совсе-е-ем чуть-чуть она дать может… Потому что да — посыл его она истолковала верно. Даже если она сама откровенно так напрашивается, он в первую очередь думает не о своем желании, а о ее потенциальных ощущениях. И от этого… Так тепло-тепло в районе бешено бьющегося сердца становится. Улыбаться, светиться почти заставляет. И Лали ни за что не посмеет заставить Давида как-то плохо о себе думать в случае, если бы сейчас что-то пошло не так. Слезть сейчас с него… для этого просто титанические усилия приходится приложить. Но Лапиной удается подавить в себе вот это, звериное, за счет… нежного порхающего ощущения в грудной клетке. Типа… Самец, которого всю жизнь учили только ебаться и защищать, сейчас сдерживает все свои порывы, чтобы у нее все красиво было. Это ли не… показатель чувств?.. Но не поканючить, выражая всю свою раздосадованность, Лали не может. Протяжно недовольно мяучет, стараясь этим звуком донести до Давида, что надолго он от нее не отделается, но… Аккуратно падает на подушки рядом. С другой стороны от сломанной руки, чтобы не задевать, и теперь все равно по новой липнет. Ногу на него закидывает — но весьма… предусмотрительно. Чтобы опять коленом не упереться во что-то… очень большое. Пусть пока расслабится. И теперь руками оплетает, губами мягко-мягко к его скуле прижимается, чтобы игриво хихикнуть: — А ты в курсе, что только что украл мой первый поцелуй?.. А она ещё раньше боялась, что, когда этот момент придет, все весьма неловко будет. Ну… все эти истории про столкновения зубами и все в этом духе… А Давид ее так целовал, что не подстроиться мгновенно было невозможно. — Попрошу вернуть, — продолжает тихо пыхтеть она ему в щеку, не переставая довольно улыбаться. — Немедленно. А потом опять украсть попросит, и опять вернуть, и опять, опять-опять-опять… — А если я не хочу отдавать? — самым задумчивым тоном интересуется Давид, с трудом сдерживая улыбку. Серьезный же. — Возможно, моей госпоже придется отбирать его силой… И сам же, вопреки собственным словам, к ее губам приникает, но уже гораздо более нежно и ласково. Ведь, в конце концов… В любви Давид признавал только вот такие игры. *** В тот самый момент, когда… опять хлопнула входная дверь, Глеб мгновенно утробно зарычал и от злости аж едва не перевернул комод, в который в этот момент складывал одежду. Как чувствовал же, блять!.. Так и знал, что сестра поскачет к этому Симбе, как только он отвернется, но просто… на благоразумие ее надеялся, да? Лали ведь и сама, не дура совсем, понимала, что, даже если есть шанс взаимности, то остается и… такая же вероятность отказа. Она сама же говорила, что не выдержит, не сможет. Так зачем тогда?.. А если со льва вовсе спадет маска добродетели? А если он, привыкший жить в целом прайде женщин, просто научился ими искусно манипулировать? Увидел, что Лали нежная, и сделал все для того, чтобы она сама податливо пришла к нему в руки, о ноги ластилась, а потом добровольно подняла хвост. Глеб успел раздеться до трусов. И времени одеваться назад… просто не было. Так и рванул в прихожую, вновь ощущая, как в жилах бурлит воистину ягуарья кровь. Вот-вот закипит. Да, он бывал не рационален. Не всегда планировал наперед, отдавшись слепой ярости, не продумывал никаких стратегий… Просто нападал. Но разве… можно его винить?.. Строгий отец. Мать, не дающая нужной ребенку ласки, но все равно слишком замечательная, из-за чего он так часто чувствовал себя неблагодарным за то, что обвинял ее в недостатке нежности, и как следствие — любви. Потом… потом она вовсе умерла. Отец никогда Глеба не бил, но ментально после ее смерти давил постоянно. В период с двенадцати по семнадцать лет он практически только у Лапиных и жил. Самое счастливое время в его жизни, пусть и началось оно с самой страшной потери. А потом… и родителей Лали не стало. И с каждым годом все было лишь хуже… Ведь кроме Геннадия не осталось никого уже у обоих. Глебу девятнадцать. Всего девятнадцать. Он старше Лали всего чуть больше, чем на два месяца, а сам на себя взвалил роль едва ли не замеры отца, защитника, голоса разума, как ему казалось… А сестренка этот самый разум не хотела слушать буквально никогда. Он и сам не заметил, как свою жизнь начал вести фоново, лишь удовлетворяя базовые потребности как организма, так и души, чтобы целиком посвятить себя заботе о сестре. Он и не жил толком. По крайней мере… не ради себя. И это стало настолько привычным, что Голубин учился игнорировать собственные желания и мысли. Хотел быть… мужчиной настоящим. Не быть похожим на отца. А по итогу… Она от него сбегает, не разобравшись толком, есть ли вообще… в этом всем реальный смысл. С Серафимом в доме стало действительно спокойнее. С Серафимом Лали заулыбалась. Не так ярко, как обычно, но это уже был прогресс. С Серафимом… и сам Глеб, оказывается, задышал. И теперь даже… как-то по-тупому ощущается то, что он раньше фыркал на их с Лали тусы и даже не думал присоединиться… Хотя так-то… хотелось, а? А ведь этого Коракса уже по праву можно звать спасителем белых ягуаров их семьи. Потому что едва Голубин, разъяренный, несется в прихожую… Кайнов вылетает из гостиной с характерным громким карканьем, видимо, стараясь отвлечь внимание… А ещё жмурится так, остановившись перед дверью, словно смирился с тем, что Глеб… опять его переломает… Но тот внезапно тормозит себя в жалких сантиметрах до столкновения. Смотрит на Серафима весьма ошарашено… — Ты че… — и аж голос садится. — Глаза открывай, я тебя не сбил… И сам не осознает, насколько их лица близко друг от друга сейчас находятся. Но тут… Ему приходит сообщение от сбежавшей сестры. Пост в телеграме. А бешеное птичкино сердечко, кажется, сломало ему какое-то из ребер. По крайней мере, самому Серафиму так показалось. Он-то сразу тоже понял, куда сбежала Лали, да. И в гостиной проторчал, лыбясь буквально от уха до уха. Она все-таки решилась. Ну, рискнуть. И Коракс был на все двести процентов уверен, что это оправданный риск. Что уже сегодня Лали вернется к ним счастливая, потому что ее не отвергли. А Серафим просто… так был за нее рад. Нет, правда. Ведь… кто-то же в их дуэте должен быть смелым, да? И он так гордился этой бесстрашной принцессой. Но когда раздался этот родной рык, Серафим даже не задумался о том, что собирается делать. Просто… Лали нужно поговорить со своим львом. Типа просто поговорить и все решить. Но если к ним ворвется разъяренный Глеб, Симба будет вынужден защищаться. Не потому, что злой, а потому, что иначе его сожрут, блять. Лали сломается, Глеб, скорее всего, будет покалечен, потому что иначе его не остановишь, Симба зачмонится… Ну переломанные кости — это же мелочь на фоне всего этого. Надо было бы — Серафим бы и сожрать себя дал. Он просто… не мог позволить, чтобы этим двум дурачкам родным было плохо. И вообще, он реально ждал, что сейчас опять будет очень больно. Но не ушел. И сейчас… растерялся. Кошку же хуй остановишь. Особенно когда она делает свой легендарный первый рывок. А Глеб стоит буквально в нескольких сантиметрах от него, и как будто бы ничего и не было вообще. Сука, да почему сердце колотится так, что Серафима аж самого трясет всего?.. — От двери съеби. Пожалуйста, — глухо просит Кайнов, а сам при этом звучит с таким надрывом, что чего-то самому аж неуютно стало. Представил просто, как… Глеба этот Симба придавливает. Львы ведь такие… выносливые. Долго пиздиться могут. Ягуара победит. Даже, сука, его бешеного ягуара. — Хуй я тебя отпущу. — А если там… а если он ее… — совсем растерянно шепчет Глеб. Да, он пессимист. Да, он всегда ожидает худшего. Да, он всегда ждёт, что будет больно и плохо. Потому что по-другому… просто не привык. Каждый раз, когда он искал свое личное спасение, у него его вырывали прямо из лап. Сначала мама. Потом родители Лали. Теперь… возможно, сама сестра? Родные люди исчезали из его жизни бесповоротно и навсегда с завидной регулярностью. И это объяснимо, что… весь его функционал со временем упростился лишь до защиты. Защиты того, что дорого. А сейчас перед ним стоит такой растерянный и напуганный Серафим, что… Появляется инстинкт защитить и его тоже. Неугомонную птичку, рядом с которой эта квартира впервые со смерти мамы семь лет назад стала ощущаться домом вновь. Уютным гнездышком, епта. По крайней мере, пока не вернется отец и не разрушит эту идиллию. Глеб старается взять себя в руки. Он и не понял, что, хоть и сбежал из спальни в одном белье, телефон держал зажатым в кулак так, что странно, что несчастный айфон не треснул. И сейчас он смотрит на экран, на сообщение от сестренки… и открывает его так, чтобы и Серафим видел. Не пытается скрывать свой диалог с Лали, не отворачивается. Будто… немного так отдает контроль в руки ворона, да? Или правильнее будет сказать — в крылья… Чтобы он тоже видел, что происходит, и мог Балама вновь остановить, если лично ему увиденное не понравится. И тут… Этот пост. Глеб, в отличие от Лали, сначала не текст читает, а фотку открывает. Фотку с трупом белого ягуара. И никто так хорошо, как сын, не знал, как располагаются пятна-розетки на морде Геннадия. Считалось, что окрас каждого кота индивидуален. Ты никогда не встретишь в природе двух одинаковых ягуаров. Как отпечатки пальцев у людей. И теперь… Внутри Глеба вулканической лавой плюются самые противоречивые чувства. Он, как и сестра, сразу догадывается… чьих лап и клыков это дело. Тоже запомнил, что Серафим говорил про помощь издалека. И с одной стороны… Он сам твердил сестре, что ее лев должен подтвердить свои слова поступком. И вот это… Смерть главы семьи Голубиных должна быть доказательством, что с Лали впредь ничего не случится. Возможно… у нее даже теперь будет свой защитник? А Глеб тогда… Это была первая мысль. Как всегда — о сестре, не о себе. Но потом… настигают и другие. Его отец был дерьмовым человеком. И все потоки говна в нем особенно раскрылись, как дамбу прорвало, стоило ему лишиться любимой жены. Есть мнение, что Геннадий Голубин никогда никого, кроме нее, и не любил. Ни свою сестру — маму Лали. Как следствие — племянницу. И… тем более — родного сына. Глеб — пессимист. Это можно повторять бесконечно. Он не видел в отце никаких просветов, не верил, что в нем осталось хоть что-то хорошее. Но когда-то… Когда-то было. Геннадий заслужил то, что с ним случилось. Заслужил на все сто, блять, а может, даже больше. И заслужил сдохнуть в облике кота, чтобы не было ни похорон достойных, ни места на кладбище. Но… Мама его любила. С ней отец в последний раз улыбался. С тех пор — больше никогда. И… Глеб повинен перед мамой, что думает так плохо о… папе?.. Интересно… А они встретятся в Умбре?.. Том месте, где оказываются духи предков после смерти… А последний оставшийся Голубин внезапно… сам не понимает — как, но вдруг оседает прямо на пол. Птичка тем временем пугается еще сильнее. До него вот не сразу дошло. Да, Серафим видел Глеба в облике ягуара, и не трудно было догадаться, что белая шерсть — это, скорее всего, чисто семейная особенность. А если Глеб с ним, Лали жива, а родители ее — уже нет, то оставался только один кандидат. Но… это было так… странно. Серафиму повезло не пересекаться с Геннадием лично, но он его все равно всеми фибрами души ненавидел. За то, что тот делал с Лали. За то, как он, по сути, перемолол Глеба до состояния фарша своим похуизмом. За то, что ебучий ягуар раз за разом ломал самых дорогих ему фера. И Серафим всегда поддакивал, когда речь заходила о том, какой Геннадий мерзкий. Но ведь… ведь… Это же так и работает. Каким бы мерзким не был твой родитель, ты все равно его любишь. Даже если отрицаешь это, просто потому, что он в любом случае — твой папа. Или твоя мама. А у Глеба теперь — ни папы, ни мамы. Поднять его Серафим не пытается — знает, что не поднимет, так еще и, скорее всего, переломается в процессе. Вместо этого он сам садится на пол, игнорируя то, что спина все равно поднывает, ноги вытягивает и сам Глеба к себе тянет, чтобы тот ему головой на колени лег. Тянется к светлым волосам, перебирая их пальцами, не зная, может ли, но просто… Серафиму вот нравилось, когда ему Лали так делала. Это было что-то такое… успокаивающее, родное. Ну, что… защищенным себя чувствуешь. Глеб вот всегда всех спасал. Даже тогда, когда не нужно было. А его самого… никто не спасал. И Серафиму очень хотелось, чтобы он почувствовал, что… о нем тоже могут заботиться. Что вообще говорят в таких случаях? «Мне жаль, соболезную»? Серафиму не жаль. Ну, не Геннадия. Глеба вот — да, но как будто… его жалость только сейчас оттолкнет. Не потому, что ему не нужна — он ее просто… принять не сможет. И потому сейчас с языка срывается вдруг: — Моих папу с мамой у меня на глазах съели. Сам ведь об этом никогда никому не рассказывал. Даже Лали. Может, неправильно было выбалтывать это и сейчас, но… Иногда, когда делишься своей болью, у второй стороны находятся силы признаться в своей. А Глебу сейчас… очень нужно это сказать. Даже если он сам еще не понял. — Кораксы всегда дружили с Гару. И когда до нас долетели слухи, что волки целенаправленно жрут воронов, папа не поверил. Сказал, что такого не может быть. Он почему-то всегда всем верил, а мама боялась, и… Они пиздец жутко воют. Ну, когда всей толпой. До сих пор помню. Папа остался. Отвлекал внимание. Типа… ты сам понимаешь, ворон против толпы волков — это ничто. А мне лет пять было, я только превращаться нормально научился. Мама кричит, мол, улетай, я следом, и я-то взлетел, а она… У Глеба, оказывается, такие волосы мягкие. Интересно, шерсть такая же? — Я мелкий был. Крылья слабые, но я был легче, поэтому успел подняться выше. А мама правда следом полетела, но она-то уже взрослая была. Больше, чем я сейчас. И эти… какой-то мелкий волк, полегче остальных, успел допрыгнуть. За крыло ее схватил и потащил. Я не разглядел ничего, но… слышал, как кости хрустят. Это было жутко. Может, и повезло, что от боли в переломанном позвоночнике Серафим тогда не осознал, где слышал этот звук до этого. — Мы иногда ругались. Всякое было. Я пиздюк был, а уже упирался, это не хочу, то не хочу. Иногда мне казалось, что у меня худшие родители. Особенно если папа там подзатыльник давал или что-то такое. Но типа… это нормально — что иногда они жалели, что из всех птенцов выжил только я. И нормально, что я на них ругался. Мы же… тоже чувствуем всякое, и в этом нет никакой вины. А они все еще остаются нашими родителями, которые нас любили. Даже если… не всегда могли это показать. А Глеб лежал и слушал. Сопротивляться, вырываться не пытался. Не хотел. Но в последний момент… Возразить захотелось. — Мой меня не любил, — именно это он и делает, но звучит всё равно гораздо тише и мягче, чем обычно. Не спорит, а скорее… именно делится в ответ. — Меня хотела мама. А он хотел все то, чего хочет она. Если бы она вовсе не хотела иметь котят, он бы и с таким вариантом согласился. Он ее… боготворил буквально. Ты… Ты знаешь, что Голубины — одна из самых неприлично богатых семей страны. Бизнес был открыт нашим с Лали дедом ещё в середине девятнадцатого века. Он был тем самым фера, который прожил… долгую жизнь. Около двухсот лет. Амбициозный, он добился того, что наш ювелирный бренд сейчас популярен во всем мире наряду с Тиффани и Картье. Но все же… Он оставался Баламом. Я знаю, что он… был не менее жестоким отцом, чем мой. У него было двое детей — младшей дочерью была мама Лали. И… Ситуации были похожи просто критически. Дед штудировал моего отца, по струнке ходить заставлял. Бил. Мой… мой на меня ни разу руку не поднял. Из принципа. А ещё он никогда об этом не говорил, но… Тетя Ксюша, когда жива была, как-то, когда мне было очень тяжело после смерти мамы, рассказала, что отец в свое время был тем, кто помог ей бежать замуж за любимого человека. За отца Лалькиного. Ведь дед… Деду не нравилось, что она вся нежная такая. Решил, раз за лаской тянется, в разведение и пойдет. Ничего не напоминает?.. Глеб горько усмехается. Замолкает на пару секунд, чисто с мыслями собраться… и продолжает сплошным меланхоличным потоком: — А потом дед излюбленно к Амазонке поехал. Места предков и все дела. Оттуда он не вернулся. И грохнул его… его же сын. Потом в один год родились мы с Лали. Наши родители дружны были страшно. У нас все детство вместе прошло. Отпуска всей семьей. А если родители одни хотели, мы с Лалькой в лагеря гоняли. Чтобы она не плакала по маме, я для нее ракушки собирал… Хотя по ее-то родичам и сам рыдал. Мой отец уже тогда проявлял излишнюю строгость, все твердил, что хочет характер во мне взрастить, воином сделать, а не сопляком. Только мама его и сдерживала. Смыслом жизни его была. А я… я — проект. А потом… «Пентекс». Ее нашел отец. Выследил с помощью Даров, но нашел… ее мертвое кошачье тело в мусорном баке за одной из химических лабораторий компании. Ее выкинули… Так бессердечно даже домашних кошек хозяева не выбрасывают. Отец был в бешенстве. Он начал прилагать все усилия, деньги и связи, чтобы вытеснить «Пентекс» из России, он сжег это лабораторию вместе со всеми работниками, но даже ему не хватало влияния против мировой мегакорпорации. И больше всего его убивало то, что… Она кошкой умерла. Как теперь и он сам. Но тогда его аж трясло от осознания, что он даже не мог взглянуть в ее лицо… Да, он — чатро. Но она-то была хомидом. И тогда… его переклинило. Во мне он ее видел. И возненавидел, потому что я жив, а она — нет. Потом он и на сестру свою взбесился, на мужа ее. Потому что они друг у друга ещё были, а у него жены — уже нет. Он буквально озверел. Я постоянно к Лапиным сбегал. Почти жил временами у них. А когда их задрали Гару… Они вот людьми умерли. Была процедура опознания в полиции. Мой отец вполне мог справиться сам, как близкий родственник, но он из принципа взял меня и Лали с собой. Чтобы мы трупы увидели. Нам было по семнадцать. И мы организовывали похороны… в закрытых гробах. Потому что… ты имеешь представление, что от тел остается после волков. А вот теперь… самая тяжелая для осознания часть. — Мой отец стал почти полной копией своего собственного. За исключением, что никогда не пиздил. Но… он давил иначе. Он третировал меня, как его третировал дед. Он собирался сделать из Лали свиноматку вместо кошки, как дед хотел поступить с тетей Ксюшей. А я… Где вероятность, что я тоже не стану таким же? Просто в третьем поколении. Только… я еще слабее буду. Мой отец нашел в себе силы грохнуть своего, чтобы они с сестрой могли жить счастливо. А я… я не смог, даже когда он заводил шарманку о том, что уже моя сестра должна будет показать ему кровавую простыню, как доказательство, что ее… Я мог только злиться, бесноваться. Но я его не убил сам. Да, он опытнее меня в боях. Немного. Но меня это не пугало. Когда меня вообще страх смерти останавливал? Я дважды за эти дни был готов пиздиться со львом, прекрасно зная, что проиграю. Нет, я… я просто не мог… черту что ли перейти… и из-за моей слабости страдала Лали. Та, кого я поклялся защищать, потому что, кроме нее, в моей жизни не осталось больше ничего, напоминающего о тех временах… Когда даже я умел верить в лучшее. А ведь он даже с сестрой никогда… так откровенен не был. И эта мысль заставляет Серафима буквально… задыхаться даже. Вот сейчас — его второй… такой разговор за последнее время. Важный до одури. Но отличие было в том, что с Лали они всегда много говорили и до этого. О чувствах, о жизни, обо всем и ни о чем одновременно. А то, что сейчас Глеб говорил… с ним… — Штука такая есть в природе… Я раньше не задумывался, но мне Моколе рассказывал… ну, Артем. И я такой ебать, нихуя себе… — чуть рассеянно начинает Серафим. — Импринтинг называется. Это типа… такая охуеть сильная привязанность к тому, кого детеныш увидел первым, когда родился. Не знаю, как у людей, но вот именно про животных… Оно обычно после рождения сразу. И вот, если у птичек… эта темка помогает допедрить, что надо ходить за родителями, потому что родители защитят и покормят. И хотя ебучие Моколе мне рассказывали всякие непотребства, и я не ебу, почему они такие озабоченные… Оно обычно на родителей и срабатывает. И знаешь, я это к чему? Ты не можешь быть не похож на своих родителей, потому что они рядом были, когда ты родился. Это типа, ну… естественно, короче. Но вот ты сам сейчас говоришь… О мертвых либо хорошо, либо ничего? Да поебать. Было бы славно, если бы сейчас в Умбре Геннадий Голубин знатно прихуел от жизни. — Мне реально очень странно такое говорить, но ты сам сказал, что хорошее в твоем отце было. Пусть и направленное только на сестру и твою маму, неважно. А мы же типа… мы часть берем от отца, часть от мамы. И вот был такой Геннадий, у которого было немножко плюсов. А еще была… прости, я не знаю, как звали твою маму… но у нее тоже было что-то свое хорошее. И вот они решили заделать котенка, и получился ты, в котором хорошее есть и оттуда, и отсюда. Понимаешь, да? Ты уже по определению лучше, чем он. Почему-то подумалось, что такие вот… ну, рациональные штуки Глебу будет воспринять проще, чем именно эфемерные материи и разговор только о чувствах. Хотя вот когда говорил с Лали, Серафим апеллировал именно к чувствам. Забавный контраст получался. — И это — никакая не слабость была. Ты уже стал лучше, потому что не убил. И это — не слабость никакая, а вот именно что… сила. Ты всегда делал для Лали так много. Типа… сам представляешь, что бы было, если бы она осталась одна? Одна против… вот этого. Отца твоего. Но вот сейчас… она, по сути, и жива только потому, что ты рядом был, я уверен. Ничего ты не слабый. И не плохой. Сам даже не понимаешь, насколько ты сильный, что во всем этом пиздеце выжил и не сломался. А я не считаю, что ты сломался. Он, вообще-то, Глеба… самым лучшим считал. И вот это все, что он рассказывал, сейчас и без того большое сердце Серафима… аж еще большей нежностью переполнило. И казалось — ну куда еще больше? А у него оно прям… затопить все внутри готово было… — Но вот ты говоришь… что больше ничего не напоминает про лучшие времена. А тут прикол в том, что… лучшие времена ведь не закончились. Они могут продолжаться, если им… открыться, что ли. Просто позволить этой жизни хуйнуть в тебя чем-нибудь хорошим. Оно будет другое, как минимум потому, что ты уже взрослее, но… Станет ли оно хуже? Да нихуя. А пока ты цепляешься за те, прошлые времена… Ты ни себе, ни Лали не даешь свои лучшие времена построить. Немного жестко, но… почему-то Серафиму подумалось, что Глебу это… надо услышать. И не от Лали именно. Как будто… от него самого. — Ты не забудешь. Она тоже не забудет. Но я вчера вот еще понял, что Лали… она готова идти дальше. Типа построить что-то свое, новое, хорошее… семью, возможно. И даже если вдруг она ошибется, а у них там уже все началось не очень гладко, то… Я считаю, что если на пути к счастью не было какой-нибудь ебани, то хуевый это путь. И счастье — такое же. И Лали будет счастливой, если ты тоже… позволишь ей быть такой. И себе позволишь. Просто жить. У нее будет вот этот ебать какой Симба, который ради нее уже вот что сделал, и у тебя… будет хорошая, классная… счастливая жизнь. Встретишь кого-нибудь, кто тебя будет очень сильно любить, вообще несмотря ни на что, оттаешь со временем, потому что никто и не просит отпускать все сразу, это невозможно, и… Будете два самых счастливых белых кота на свете. А когда рядом есть кто-то, кто любит и всегда хочет… вдвоем… Как будто бы и ебанный Апокалипсис уже не так страшен, а? Когда вместе. А у самого-то внутри все вопило… Что вот он. Рядом. Что он любил и со всеми вспышками агрессии, и с травмами, которые очень хотел залечить, и с болью, которую хотел забрать себе, даже если бы хрупкие птичьи косточки не выдержали бы вовсе. Что он будет любить всегда, даже если им скажут, что они все умрут завтра. Но вместе с этим внутри Серафима скреблось осознание… Любить Глеба будет не он. И сам Глеб будет любить… тоже не его. Да ведь?.. А вот у Глеба и Лали, несмотря на практически диаметрально противоположные характеры, кое-что общее все же было. Их было пиздец как тяжело убедить, что все может быть хорошо, если они уже настроились на то, что все будет плохо. Вернее… да, как выяснилось, обоим помогает просто… высказаться. Помогает послушает всякие умные пернатые взгляды со стороны. Возможно, это даже дарит крупицу надежды… но полной уверенности все равно не дает. От разговора с Серафимом Глебу лучше. Объективно лучше. И головой-то он, может, и понимает, что вездесущий Коракс пытается ему в голову вклевать. Ну вот про возможность строить будущее и всё такое. Теперь, без Геннадия Голубина, это представляется возможным. Но душой… душой он не может поверить в хороший исход для себя. И за сестру все ещё слишком боится. В мыслях все еще роится все это тревожное «а что если вот так, а что если эдак»… И если хоть в одном из возможных вариантов будущего этот лев Лали обижает, значит, Глеб тоже ещё нужен в этом мире. А свое… а как ему искать свое-то?.. И при этом этот дурак сам не понимает, что искать ничего не надо, блять. Это его уже нашли. И обычно Глеб пиздец как противится, когда ему навязать пытаются любые темы с тем, что он может быть с кем-то близок, но сейчас, когда он ощущает, как… все равно расслабляется в присутствии ворона, что уже является гигантским шагом… Он вдруг предлагает: — К нам переедешь? Теперь проблем с приводом гостей нет и быть не может. Спасем тебя от этой вороны-сумоиста… Как будто бы, на самом деле, не преследует цели просто… прибрать полезную птичку к своим лапам. И не… жаждет сделать Коракса в своей жизни ещё более вездесущим. И это его предложение ощущалось одновременно как самое настоящее благословение, и вместе с тем… как страшная боль. В моменте кажется, что Серафиму под бок воткнули перо-бритву. Это один из Даров Кораксов — превращать свои перья в опасное оружие, буквально в ножи. Награждены таким даром были не все, и то — его нужно было обязательно прокачивать… У Виолы вот они были. С ее перьями — это те еще мясницкие тесаки. Под ребрами, за ними, вообще везде внутри все кровит, хлюпает и болезненно ноет, а Серафим продолжает лучезарно улыбаться. Даже отвечает: — Раз ты, — и в этом коротком слове сейчас было вложено так много смысла, — зовешь, то кто я такой, чтобы отказываться? Типа… мне правда очень хотелось жить с вами. Всегда. Я как начал с Лали общаться только, так сразу такой вайб поймал… как будто дома. А у самого в голове оглушительно стучит… Неужели не понимает? Неужели даже не догадывается? Неужели правда не осознает, что с ним сейчас делает? Когда позволяет рядом с собой быть, когда раскрывается, когда буквально все делает, чтобы быть… еще ближе. Лали вот рискнула. А как Серафим мог рисковать, если в случае отказа он потеряет буквально… все? Не просто возможность быть рядом, а свой… единственный смысл. — Только мне бы, по-хорошему, шмотье свое вытащить, — чуть заторможенно вздыхает Серафим. И вроде все еще улыбается, а в глазах-то при этом… прямо боль. — Я ж не все время хожу либо голый, либо в перышках, епта. Только все мои охуенные черные шмотки остались на той хате, — которую он домом давно не считал, — а я туда не пойду. Там Виола. Хотя перспектива таскать вещи у Глеба все равно нравилась гораздо больше. Ведь, если не раздеваться перед сном, а еще скукожиться на диване, обнимая себя за плечи и вдыхая родной запах, можно себе нафантазировать… всякого. И как будто в груди даже меньше болит, чем обычно. А Глеб максимально аккуратно, чтобы не давить на полые косточки, переворачивается на его коленях так, чтобы мочь полноценно видеть лицо. И ведь… подниматься, уходить, отползать так и не спешит. Просто… задумчиво смотрит. И вдруг… так по-кошачьи совершенно руку протягивает, чтобы неспешно поиграться с выбившейся кудряшкой. — Я с тобой схожу, — уверенно предлагает Голубин. — При мне эта ебанатка и не крякнет. Пусть знает, что ты под моей защитой теперь. Потому что… Пока он так и не понял, как это… Ради себя жить, а не защищать. И это — инстинкт, который он выработал в себе сам, ведь в природе самцы ягуаров даже в воспитании потомства не участвуют. Они живут как раз для себя. Отхапают себе километров пятьдесят территории… И счастливо живут одни. Глеб тоже из себя одиночку долго старался строить. А как выяснилось… Одиночество — его главное пугало. И при этом он действительно не понимал, что сейчас, по сути… Совмещает приятное с полезным. И свою жизнь строит, и выполняет назначенную самому себе роль телохранителя. — Если хочешь, можем хоть сейчас пойти, — выдыхает он, уже накручивая кудряшку на указательный палец. — Мне полезно будет… Иначе точно сестре как минимум звонить и рычать начну. Но, если нет, то можем дома побыть. Отвлечься как-нибудь иначе. Я же… Да, вдруг он кое-что понял и даже нахмурился. — Я ж нихуя о тебе не знаю толком. Ну, теперь кроме истории о том, как ты стал сиротой. И… Мне жаль. Что тебе пришлось это увидеть. Зато… О Серафиме теперь ещё больше говорит то, что прошлым вечером на великом вече он вступился за этого Макса. Гару убили на его глазах его семью в раннем детстве… А этот отважный ворон все равно умеет видеть в других лучшее. — Не хочу, — даже слишком быстро выпаливает Серафим. — В смысле… идти куда-то… прям сейчас. Потом. Потому что шмотки свои Серафим хоть и любил, но… это бы значило, что сейчас все закончится. Глеб встанет, уберет руку, они будут собираться, все такое, и… Блять. Он же только что сказал… что собрался… глупую птичку защищать… У них в этом плане с Лали похоже сознание работало, потому что сейчас Серафим очень старался убедить себя — все дело в том, что он уже Глебу нарассказывал страшилок. Ну, позвоночник перед ним сломал, про недоизнос рассказал, про потерю родителей. Это типа… по всем триггерам прошелся? Ну, что буквально… выпросил, что ли, себя защищать. Но вот это все говорил именно разум. А сердце-то возражало, что… Ну не чувствовал Серафим сейчас чего-то неискреннего. Как будто Глеб реально хотел прям… разговаривать… вместе сидеть… узнавать там, все такое… И от этого было так, сука, больно. Ребра трещат, ломаясь с характерным хрустом, а сердце уверено — ну… даже если бы… признался… Не получил бы никакого положительного ответа. Просто… ну не получил бы! И ему бы по-хорошему… слиться сейчас. Не разговаривать. Не позволять себя трогать. Самому тоже не трогать — все равно ведь Глеба по голове гладил. А вместо этого с языка все равно срывается: — Факт первый — я очень люблю, когда мне трогают волосы. Лали это просекла и иногда меня контрит так, потому что если меня погладить по голове, я аж забываю, как пиздеть. Но волосы — это еще хуйня на фоне спины. Типа у птиц крылья — самое чувствительное место, особенно где они к телу крепятся. И в человеческом теле эта хуйня сохраняется, только между лопаток. Вот там… это прям смерть. Птичка прям померла. А Глеб предательски зависает. Так и лежит, играясь с торчащей кудряшкой то одной рукой, то другой на манер лап, и старается не подавать виду, что… аж немного смутился. Он просто… не понял, почему из всей возможной информации о себе Серафим выбрал… эту. И вроде же ведь… ну не тупой. Да, не совсем стратег, когда его охватывает ярость. Да, не совсем понимал все вот эти… ну, чувства чужие. Бывало с этим сложно. Но мог бы и сопоставить факты. То, как Коракс смотрел на него… ну, тогда. После обращения. На раздетого. То, как он говорил про безответную любовь. И вот теперь такую… весьма интимную информацию. Мог бы. Но не получалось. Потому что Глеб даже собственные чувства анализировал редко, стараясь играть роли, носить маски и выполнять определенные функции, на которые сам себя запрограммировал. Остальное впитывал по умолчанию. А в их обществе учили, что самец должен хотеть самочку, чтобы размножаться, и неважно, что в дикой природе тоже бывают… осечки. И вроде как девушек-то вполне себе хотел — с человеческими же спал. Но почему не реагирует на кошачьи эструсы… Опять же этим вопросом никогда не задавался. И не представлял, что Серафим может быть реально влюблен именно в него. — Понял, — казалось, спустя вечность хмыкает он. — Наверное… Нихуя он не понял. И от неловкой паузы спасает… телефонный звонок. Время на дисплее показывает ебучих шесть утра. Номер незнакомый, но на мобильный, а городской. Глеб тяжело вздыхает и отвечает. В трубке звучит басовитый мужской голос, представляющийся по фамилии, имени и отчеству, называет свою должность, звание и отделение. Полиция. Сотрудник сообщает, что неподалеку от найденного трупа леопарда… да, пока они так и не поняли, что вообще-то это ягуар… найдены личные вещи Голубина Геннадия Геннадьевича. Чемодан, документы, телефон… Но ни намека больше. Ни отпечатков, ни следов крови. Разумеется, ведь в зверином обличии у фера частично менялась и ДНК. Известно, что вечером он прилетел в Домодедово, а позже камеры зафиксировали его выход на парковку. Дальше… ничего. Глеб строит из себя глубоко сонного и обеспокоенного. Включает все возможное актерство, уведомляя полицейского, что не видел отца до этого больше суток и был уверен, что он пробудет в командировке еще следующие два дня. Сказать такое… безопасно, потому что это — правда. Глеб ничего не знал. Придется… поговорить с этим Лалькиным Симбой, чтобы выяснить все обстоятельства и… состряпать общую легенду. Как бы Голубин ни упирался, если его сестра будет защищать льва… Придется подключиться. Он же ее знает. Она постоянно слушала эту свою Лану Дель Рей и заявляла, что киннит каждую песню. Чертовы Бонни и Клайд… Лали точно решит стать алиби своего льва. Большего сотрудник не сообщает — просит явиться в рабочее время в отделение для уточнения деталей и для того, чтобы зафиксировать показания. Панику не сеет, заверяя, что, возможно, его отец мог стать свидетелем преступления… Так-то… Ягуары внесены в Мировую Красную Книгу. Люди явно не могли вдуплить, откуда такой кот взялся на территории России — даже в Московском Зоопарке таких хищников не было. За незаконный оборот особо ценных диких животных, охраняемых международными договорами, могут дать до восьми лет лишения свободы со штрафом до двух миллионов рублей. Выслушав, куда и во сколько должен явиться, Глеб прощается и кладет трубку. И… возвращает освободившуюся руку на место — к этой полюбившейся кудряшке Серафима. — Похоже… Нам понадобится собраться на семейный совет, — и аж морщится, потому что все равно не готов признать того, кто был не против выебать его сестру без обязательств, ее мужчиной. — Как бы это мерзко ни звучало. Серафим весь разговор слышал хорошо — слава обостренному слуху. И в моменте так… гаденько внутри становится. Нет, понятно, что это было неизбежно. Это они Геннадия уже похоронили, а в человеческом мире для того, чтобы признать пидора мертвым, надо было сначала подать заявление, что он пропал, а потом ждать… долго ждать… Признать его пропавшим без вести, потом — умершим… Потом всякие процедуры с наследством, все дела… Серафим всех этих процедур никогда не понимал, но видел, когда кино смотрели с Лали, что люди именно так и делают. И понятно, что вот этот момент не мог быть вечным. Нет, это все понятно, да. Но хотя сейчас Глеб продолжает, как большой кот, играться с его кудряшкой, Серафима аж по голове долбит мыслью, что скоро они разойдутся, и… и хуй знает, получится ли коснуться так его еще раз. Не получится. У воронов, как и у всех птиц, очень большое сердце. Серафим так оправдывал то, что иногда у него все чувства выкручивало выше доступного максимума. Максимума, который он сам мог бы вывозить. Может, конечно, он просто сам ебанутый, раз может на полном серьезе расстроиться, что Глебу надо будет решать вопросы, касающиеся его семьи, но… Глупая птичка тоже ведь хотела ее частью стать. Вот в этих вот своих глупеньких мечтах, которым сбыться не суждено было… да примерно никогда. Может, только если после Апокалипсиса. Серафим ведь, когда они говорили о конце света в последний раз, не сказал, что… Ему тоже на Апокалипсис поебать. Ведь когда знаешь, что в жизни не сможешь сказать этого «я тебя люблю», то и помирать не настолько страшно, да? Хотя и грустно. — Собирайтесь, — выдыхает Кайнов в итоге, а у самого-то аж голос дрогнул все равно. — Только пообещай льва ее не трогать, если не будет какой-то реальной угрозы, я тебя умоляю… Лали расстроится… Кажется, птичка, которая старалась спасти всех и сразу, скоро сломается сама? А Глеб… опять ничего не понимает. Только в этот раз скрыть недоумение не выходит, и он аж опускает руки, переставая играться с волосами Серафима. Смотрит на него снизу вверх задумчиво так… — А я тебя выгонял что ли? — резонно интересуется он. — Сказал жить у нас? Живи. Он-то сам… Под семейным советом не только кошек имел в виду. А всех… кто отныне к этой квартире имеет отношение. Но… Одной Гее известно, что было бы сейчас Серафиму больнее. Быть от этой семьи отрезанным или… входить в ее состав, но не в том ключе, в котором хотел… Была бы тут Лали — уже бы своими тоненькими микрокоготочками возмущенно махала. Ведь Глеб-то так ничего и не понял. *** Глеб вообще-то написал сестре вскоре после звонка из полиции. Но Лали… не отвечала. Долго. Весьма. Нет, ну было очевидно, что рано или поздно она должна была уснуть, ибо ни она, ни ее брат, ни Серафим ночью этого не делали, просто болтая… Но если оставался крохотный процент, что с ней что-то могло случиться в обществе льва… Голубин успокоиться и тоже лечь спать просто физически не мог. А с каждым новым неотвеченным сообщением все повышался риск, что он обратится и пойдет брать «Карлтон» кошачьи штурмом… Но уже на самом пике Глеб вдруг решил… попробовать немного остыть, унять паранойю и просто… позвонить. Для начала. Припомнил слова Серафима, блять. Что Лали быть счастливой не дает. Надо же… убедиться в этом, да?.. Вот на звонок, к счастью, ответила. Сонная страшно что-то еле мурчала в трубку, недовольничала, что неуемный братец опять ее контролирует и спать не дает. Когда Глеб попытался раздраженно возразить, Лали внезапно аж рыкнула. Нет, тональность все равно оставалась высокой, как у котенка, но… Она нафыркала в трубку, что ее никто не изнасиловал, что ее там любят и лелеют, а он мешает ей спать под теплым львиным бочком. Вдруг попросила… следить за Серафимом. А потом просто отключилась. Первая. Глеб, надо сказать, ахуел. У сестренки голос прорезался что ли? И вся такая важная, серьезная… взрослеющая. Почему брат, что старше ее чуть больше, чем на два месяца, сокрушается из-за данного факта так, словно он не ее ровесник-кутежник, а прям… опекун. Но отвлекающий маневр про Коракса, к чести сказать, сработал… Беспокойства у Глеба внутри было хоть отбавляй, и, когда он убедился, что сестра жива, здорова и даже слишком, блять, там довольна чем-то, вспыхнула неоновой вывеской вот эта ее просьба сходить к Серафиму. Что она имела в виду?.. С ним что-то не так?.. Но и ворон обнаружился спящим в гостиной. Опять ничего не поняв, Голубин пошел к себе, чтобы… собственно, последовать примеру этих двоих. И так… он и проспал назначенное сотрудниками полиции время. Ненавидел такой ублюдочный вайб. Ненавидел безответственность. И чужую. И свою — вдвойне. Но он… слишком устал. Даже кошачий слух, воспринимающий любые звуки в несколько раз громче человеческого уха, не тронули ни будильник, ни звонки из полиции. Кое-как, уже после весьма злобного пробуждения, удалось договориться, что… Он придет прям сейчас. Успеет обязательно, пока отделение не закрылось ещё. А потом, сбросив вызов, увидел поток радостных сообщений от Лали. Явно очень бодрой. Пришлось скрежетнуть зубами, когда он читал, что… Этим вечером она собиралась притащить своего Симбу, Давида, оказывается, на знакомство. И нет, как бы… Правильно делала, ибо совершенно права была в своей мысли, что Глеб бы их из-под земли достал, если бы вдвоем проебались надолго. Сам бы себя сожрал. Потом Лали. А потом… очевидно, будучи не в силах льва победить, дал бы ему обглодать от себя оставшееся. Да и… Так проблема с полицией становится попроще. Раз Лали тащит к нему этого Давида сама, значит, ему нет резона звать их самому. Ну… Ради составления общего плана, что пиздеть правоохранителям. Но сбежать приходится до их появления — слишком боялся, что отделение просто закроется. Он уже мог стать в глазах сотрудников подозрительным, но тут хоть мог припиздеть, что так разволновался из-за возможной пропажи отца, что переборщил с успокоительными травяными сборами и просто уснул. А вот если бы вообще не пришел… Разминаются они весьма лихо. Глеба нет дома всего минут пятнадцать, когда лев и его новая пара, отныне являющаяся далеко не бездушным прайдом, явились. Лали сразу почувствовала по запаху, что Серафим ещё в квартире. Если бы не было, вскрыла замок и все — Бастет вовсе не было надобности пользоваться ключами. Захлопнул дверь — и все. Но… Ворона пугать не хотелось. Лали слишком знала своего брата. Тугой бывает, что пиздец. И ей так отчетливо казалось, что лучший друг, что так ей помог, буквально толкая в объятия Давида… Сам сейчас может оказаться не в лучшей форме. Потому она пользуется дверным звонком. Стоят с, как выяснилось, Деймуром на пороге… с чемоданом его. Из номера в отеле он успешно выселился… Но об этом Лали, разумеется, никого не предупредила. И вот, дверь открывается… И один вид Серафима бьет по сердцу с мощью кошачьей лапищи. Именно… любимого брата. Ощущалось ведь, что в груди у Кайнова нечто подобное и происходит. Раны от когтей ноют. Кошки слишком часто нападают первыми, чтобы не пришлось обороняться. Просто… от испуга и паранойи. Удар ягуара, кстати… Восемьсот тридцать кило так-то. Не как у льва, конечно, с его почти двумя тоннами, но… У птичек полые косточки. — Си-и-им, — тянет Лали, поджав губы. — Ты как тут?.. Ты… Познакомься, пожалуйста, это — Давид. Мой царь зверей. Давид, это — Сима, наш пернатый. Си-и-им, а ты будешь нашим Зазу?.. Не могла не сделать отсылку на Короля Льва. Ну… не удержалась. Там же буквально была птичка-докладчик… И прям на Симочкином вайбе. Но, вероятно, никакие шутки сейчас не прокатят. Никак легче не сделают. Ведь Лали, хоть и не объяснила, что там у них с Давидом произошло… Привела его домой. С чемоданом. Своим зовёт. Все более, чем очевидно. И потому Серафим улыбается. Очень старательно растягивает губы в улыбке, надеясь, что в глазах есть хотя бы немного радости. Ведь он рад. Правда, он очень-очень рад. Пусть Кайнов и был первым, кто отнесся к Давиду скептически, в его глазах он уже доказал, что не плохой. Да и не мог Серафим кривиться на Симбу, когда Лали на него… вот так смотрела. Так про него говорила. Он очень рад, потому что… Лали свое счастье заслужила. Больше всех, на самом деле. А он просто… Он тоже хотел счастливым быть. Вот это вот все, обниматься там, говорить вот так в открытую, смотреть так не тогда, когда объект твоего трепетного обожания отворачивается… И чтобы в груди сердце перестало наконец так больно биться… Ну не будет у тебя такого. Никогда, потому что кроме Глеба никто не нужен. Смирись и живи себе спокойно. А ведь… не получается… — Че встали, как неродные? — самым наигранно ворчливым тоном вопрошает Серафим. А еще заценил, что руку-то ему лев пожал так, что Кайнов даже не почувствовал почти. Интересно, Лали рассказала, что Симбам еще проще, чем Баламам, кости птичкам переломать, или сам догадался?.. — Залетайте, Глеба дома нет. Как раз можно успеть даже вещи раскидать. Давид закатывает чемодан. Лали закрывает входную дверь, и все эти звуки по чувствительным птичьим ушкам долбят громче, чем обычного. На мгновение Серафиму кажется, что стены тоже так… давят. А он все равно продолжает улыбаться, интересуясь: — А Зазу, между прочим, пиздюка Симбу нянчил. Мне уже можно представлять, как мелкий гибридик будет меня доебывать с криками «дядя Сима»? — Технически, пока еще нет, — заявляет Давид, вот так вот аккуратненько давая понять, что Лали еще и пальцем не тронул, — но вот в будущем… — Заебись, — довольно выдыхает Кайнов. — Я не могу обещать, что однажды не сбегу с вашим котенком в Диснейлэнд. И опять Серафим… старался. И виду не показывать, что хуевит неимоверно, и с Давидом вайб поймать, что как будто получится даже легче, чем он ожидал, и Лали показать, что правда рад и не имеет ничего против ее ухажера. А еще на губы-то ее припухшие все смотрит и, блять, так и подворачивало спросить, целовались или нет, хотя как будто все и так очевидно… Самому-то ведь тоже целоваться, блять, хочется. И вообще всего хочется. Чемодан Давида утаскивают до комнаты Лали, а потом перемещаются в гостиную. Там Серафим почти сразу с ногами забирается на диван, а Деймур вот… буквально одними глазами у Лали спрашивает, правильно ли он все понимает. Ведь чисто человеческая эмпатия была ему не чужда. А судя по тому, как начала разговор сама Лали, и что ворон живет с ними, как будто бы можно было догадаться, по кому он сейчас страдает… Лали кивает. Давид кивает тоже, так ее заверяя, что постарается возможные болезненные темы максимально обойти. — Глеб, кстати, в ментовке. Не знаю, сказал или нет, но они позвонили, мол так и так, ебать, где ваш батя… Кстати, была бы шляпа, я б ее снял в знак уважения. — А это лично Давиду уже было. — И вообще, я реально очень его просил не выебываться, если Давид вдруг сам не захочет его сожрать… И мы типа долго разговаривали, и я попробовал продвинуть мысль, что он вот сейчас ни тебе, Лаль, счастливой быть не дает, ни себе… Но если что, ради благого дела, я готов опять сломать спину. Лали тяжело вздыхает и… уже абсолютно инстинктивно к Давиду тянется, ближе подходит, доверительно ища укрытия. Всю сознательную жизнь она ненавидела свою кошачью сторону, отвергала звериную суть, потому что сама себе казалась неправильной, не похожей на других Бастет, кого знала лично, не считая родителей. Но сейчас, с ним… Дело было не только в том, что Давид — Симба. Да, львов по праву считают царями зверей. Там, откуда они родом, они находились на самом верху пищевой цепи всегда, не было ни одного другого хищника, способного им всерьез навредить. Даже леопарды, гепарды и гиены, обитающие в том же ареале, не смели спорить с их величественностью. Из всех кошек их вроде как должны были превосходить тигры… На на деле этому не было прямых доказательств. Ученые годами спорят, кто бы победил в схватке, но не теория, а практика показывает… что это все равно будет лев. Подобное знание… внушает. Симба умеют доминировать. А ещё… запах, этот чертов запах… Многие звери пахли мускусом. Особенно самцы. Но ни у кого это не было выражено так ярко, как у львов, которые, как выяснилось, буквально повсюду носили за собой аромат секса. Даже другие коты подобной концентрацией похвастаться не могли. И вот вроде… Знание, насколько Симба пиздаты, поражало падкий на силу девичий разум, а источаемые феромоны — изнывающее тело… Но Лали все равно знала, понимала, уверена была, что будь на месте Давида любой другой лев, она бы вот так не реагировала. Не тянулась бы, не старалась бы, даже находясь в одном помещении, все время так близко быть, чтобы мочь его касаться, потому ей всегда вот его мало, а расстояния между ними слишком много. Она бы… не позволяла себе раскрываться со всех возможных сторон одновременно, будто бы… впервые находя гармонию между внутренним человеком и ягуаром. И сейчас Лали вновь трется о него. То щекой о плечо, то на носочки встает, чтобы носом в скулу уткнуться, то вообще лизнуть так и тянет… Так Лали чувствует себя на своем месте. Так она успокаивается, так она… даже уверенность в себе потихоньку находит. Опору. Зачем из Симб старательно воспитывают защитников, если их львицы — буквально железные леди?.. Лапиной нравится быть рядом с Деймуром слабенькой. Расслабленной. И такой… бесконечно влюбленной. Зачем иначе оно всё нужно?.. И нет — она не хотела своими чрезмерными нежностями триггерить Серафима. Ни в коем, блять, случае. Просто… разнервничалась. А вот подошла, под невидимой в человеческом воплощении гривой спряталась, и… задышалось легче. Ситуация сложная. Лали… понимает, про что сейчас говорит ее лучший друг. Глеб, он… Тяжело с ним бывает. Но он… не виноват в этом совсем. Лали его мотивации прекрасно понимает и очень брата любит. Но при этом… Какие бы у него ни были травмы, они не должны выходить за рамки, причиняя вред близким. Что Серафим, что Лали — оба искренне желают ему помочь, чтобы он… отпустил себя. Зажил ради себя. И желают это оба не только ради самих себя. Они хотят, чтобы и Глеб умел… счастливым быть. — Никаких сломанных спин, — наконец выдыхает она. — И никаких обращений. Я знаю, что Давид не захочет сам его сожрать. А вот в собственном брате не уверена. — Сим… — продолжает Лали, так и опираясь на Давида в поисках поддержки и пытаясь ободряюще улыбнуться. — Ты… Я знаю, что у меня далеко не так хорошо подвешен язык, как у профессионального разведчика… Но давайте… Просто дадим ему немного времени. Чуть-чуть совсем. Я не оправдываю его, но… Ладно, немного оправдываю. Но я просто хочу сказать, что некоторым бывает очень трудно приспособиться к быстрым переменам. Но это совсем не значит, что… Их не будет вовсе. Последние дни — нормальный такой показатель. Раньше Глеб с Серафимом не общался толком. А сейчас… Очевидно же, насколько за ворона, как за единственное спасение, цепляется. Если бы здесь не было Кайнова два дня назад — ее брат бы ворвался в «Карлтон» еще тогда. И сегодня бы утром повторил. Рядом с Кораксом… Он вообще внезапно гораздо спокойнее стал. А ведь на фоне такая ебанина творится… Это запугивание репродуктивным насилием, например. Да, эта проблема усилиями Давида исчезла, но вместе с ней Глеб потерял хуевого, но единственного родителя. А ещё… Предназначение защищать сестру, которое сам себе и выдумал. Очевидно, что последний Голубин потерян. А это Лали ещё не знала, как он на новости отреагировал… По телефону такое спрашивать не решилась. — Скоро придет Русик? — спрашивает Лапина. — Он… он должен нам дать ответы. Даже если Лали… в принципе, в своих не особо уже нуждается. Все, что ей нужно, сейчас стоит рядом. — Да я и не требую ничего, Лаль! — порывисто вскидывается Серафим. Плечами нервно ведет, как иногда делают нахохлившиеся птицы, и выдыхает уже тише: — Я вообще нихуя никогда и не требовал… Просто типа… рядом быть. Но в какой-то другой исход, кроме того, где они в лучшем случае становятся друзьями, Серафим и не верил. И типа… сам буквально вчера затирал Лали про то, что надо рискнуть. Вот, наглядный итог — они вместе. Хуй знает, порешали ли официально, но… Встречаются теперь, наверное? Всех спасал, а сам бы решился рискнуть только под страхом смерти. И то не факт. Глупо, да? Вопрос про Русика он пропустил мимо ушей правда невольно. Еще глупее — чмониться при счастливой Лали сейчас. А оно, сука, жрет. Жрет этой тупой мыслью, которую Лали в свои слова ну тысячу процентов не вкладывала, но Серафиму все равно навязчиво казалось, что она его осуждала. Как будто ему вот не дали любви с первого взгляда, а он теперь пиздострадает по хуйне. И головой-то понимал, что не имела Лали в виду ничего подобного, а оно все равно жрет, жрет, жрет… И эту до идиотизма неловкую ситуацию спасает Давид. Не выпуская Лали из своих объятий, устраивается в кресле. По коленке ее все гладит, а сам… болтает, короче. По сути, о вещах исключительно обобщенных — просто о том, как обстоят дела у питерских фера, но именно вот такая максимально отстраненная от личных драм информация помогает немного переключиться. Так они и узнают, что Москва может похвастаться реально последними представителями своих видов — ни Аписов, ни Камазотцев в Питере уже не встретить. Возможно, и вообще в России в целом — тоже. Однако у них имелся свой Грондр, и, судя по рассказам, челик этот был подружелюбнее Феди, потому что Деймур окрестил его Пумбой. Еще у них ходили страшилки о загадочных египетских кошках Бубасти, которых, правда, при этом никто лично не встречал. А Гару плодились как будто еще активнее, чем в Москве. — Фу, не люблю питерских Гару. — На Серафиме вот сработало — не включиться в диалог болтливый ворон не смог. — Они такие прям… занудные, что пиздец. Питерская интеллигенция, епта. А Кораксов у них тоже не водилось. Серафим еще даже хихикнул, что он один на всю Россию такой замечательный. И Давид ему старательно покивал в ответ, не переставая нежить Лали, отвлекая сразу обоих. В жизни бы не подумал, что умеет быть таким… чутким. Именно в чувствах. Да, про кошек всегда говорили, что они буквально способны по запах различать эмоции человека, но как будто… Все двадцать шесть лет жизни это было не про Давида. Его ведь вырастили как машину для убийств и животного секса, хотя эмпатии лишить и не смогли, но Деймур был уверен, что ее у него все равно не так много, а в итоге… Сидит тут. Ластится, как котенок, и при этом двух таких же чмонь утешить пытается. По-своему, может быть, криво и косо, но… У него даже получается. И все почему? Потому что Лали раскрывала его таким. С Лали он хотел… становиться лучше. И если для ее нежного сердца важно было, чтобы и у брата, и у лучшего друга было все хорошо… Боже, да Давид лично их в одной комнате запрет и не выпустит, пока не поговорят нормально — только чтобы Лали не переживала. И спустя какое-то время наконец раздается звонок в дверь. Серафим, несясь открывать, не забывает побухтеть на тему того, какие же быки медлительные — идти могут хоть вечность, очень выносливые, но будут это делать со скоростью улитки, и Давид не стал его расстраивать, что самцы львов бегают примерно так же… Это еще было из соображений, что при долгом беге можно из-за гривы словить перегрев и помереть, но что-то подсказывало, что быстрокрылый Коракс все равно будет в ужасе. И наконец тот самый Апис является. Забавно, что понять, что он бык, можно было даже и в человеческом образе — здоровый такой, широкий, тяжеловесный прямо… Но взгляд при этом лукавый. И когда Руслан смотрит на Давида и Лали, он буквально в первую же секунду изрекает: — А вы нахуй меня из теплой кроватки вытащили, если вы уже вместе? Да-да, я даже не буду делать вид, что не понял, что потусить вместе вы решили не из-за большой любви ко мне… Но ворчал-то чисто для виду. Видно же, что добрый. И когда он плюхается на диван рядом с Серафимом, Русик вдруг выдает… — Или че, котят вам нажелать побольше? — внезапно предлагает он. — Я могу. Если мне у себя отщипнуть немного жизненной маны, то ты ему хоть десять штук сразу родишь, Лаль, а ты сама знаешь, мне для тебя ниче не жалко… — Я сама могу! — смущенно пищит она, вмиг аж краснея. — Ну, то есть, я имею в виду, что десять сразу это как-то много, наверное… А я сама хочу, и, ну, типа… Не надо ничего тратить, мы и так… Когда Лали нервничала, она могла обратиться. Но если не доходило до подобной крайности, то просто начинала мяукать всякие глупости. Нет, ну как бы она действительно не сомневалась в их с Давидом репродуктивности, но… Во-первых, знала про эти бычьи Дары, да. Большую часть Аписов, разумеется, истребили Гару, поделив сию трапезу с вездесущей «Пентекс», но… Оставшиеся во многом сами себя изжили. Они… жертвенные такие. Добрые. Когда начали осознавать, что собственный вид уже не восстановить… То просто принялись отдавать собственную жизненную энергию во благо другим фера. Фертильность повышали, на плодовитость влияли… Шансы забеременеть действительно становились беспредельными. Оставшаяся и разбросанная по миру горстка последних Аписов — буквально репродуктологи мира оборотней. Любая пара одного вида бездетная к ним придет, поплачется, а домой уйдет со стопроцентной гарантией предстоящего залета. А вот бык… бык и умереть может. Собственный-то ресурс выкачивать, биение жизни добровольно отдавать… Но дело не только в том, что Лали смутилась и одновременно была уверена, что они с Давидом блестяще справятся сами. Она… Да, после утренних его слов ей не было так страшно услышать, что они там не пара по судьбе или что-то в этом духе. Он… Пообещал бороться за нее в любом случае, и это звучало так запредельно романтично, что Лапина была готова задохнуться от восторга. Но… Знать, что вы… точно друг другу предназначены — это благословение. Это, как минимум, дает гарантию, что на пути больше не должно возникать препятствий, подобных, например, Оле. Мама Лали, Ксения, всегда говорила, что… твое от тебя не уйдет. Ей так-то и вариант с заранее сплетенными нитями и лишь ожидающими, когда связанные дурачки друг друга найдут, вайбил, что пиздец. Это тоже вышка по романтике. Лали не могла определиться, что ей нравилось больше — быть предназначенными по судьбе или воинственно идти ей наперекор… А теперь у нее и то, и то есть? То есть… Они с Давидом связаны? И при этом она все равно знает, что, если бы не были… он бы это исправил. Джекпот? Джекпот. — Ты… — продолжает захлебываться словами Лапина, периодами смешно мявкая от переизбытка чувств. — Русик, это же ты про то самое, что я подумала? Ну, как же, как ты про волка говорил того? Мы… Мы прям судьба, да?.. За свою прежнюю жизнь Лали видела вживую только тех Бастет, кто жил в Москве. Баламы в лице ее семьи. Пумонки Крупповы. Хан Нюберг. И… все. Об остальных племенах кошек лишь всякие легенды и слухи собирала. Слышала, что Багиры, например… Едва ли не самые тонко чувствующие представители. Но этих леопардов здесь не водилось, и информации о них оттого было мало. Как и о Куалми — казалось бы, Россия, а ни одной рыси. Бубасти… Про них говорили, что некоторые ныкаются и в других частях света, но большая часть не покидала развалин Бубастиса — древнеегипетского города, где главенствовал культ Баст до нашей эры. Такие все загадочные, блин, класс… Ещё Цейликаны, возможно, где-то в мире остались, но позорно скрывались, ведь они… Когда-то были особенными белыми львами. Сейчас — простые крохотные домашние кошки. Свара — гепарды. Тоже мимо. И во всем этом потоке, состоящем из крупиц инфы, что не всегда могла быть достоверна, передаваясь лишь из уст в уста… О Симба говорили слишком много. Все кошачьи кланы так или иначе выжимали из себя причину истинных львов ненавидеть, но при личной встрече… Раболепно к ногам падали, стоило тем зарычать на сто четырнадцать децибел. И главной из проблемой остальные кошки считали… Беспринципность. Их прайды были еще хуже, чем гаремы у людей. Лев вроде и ебал всех и каждую, а формально главным и не был. И за отсутствием дополнительных, очеловеченных целей… Ни о чем, кроме как думать о собственном выживании, чилля то на солнышке, то в тенечке по двадцать часов в сутки, думать не могли. Права не имели. И вот такой… Полигамыш сейчас держит Лали у себя на коленях, всю ласкает, как может, насколько позволяют приличия при посторонних, переезжает к ней одним днем, всерьез о будущих котятах с ее лучшим другом говорит?.. Она ведь всегда детей хотела. Просто… не таким способом, какой от нее требовал покойный дядя, а таким… вот как с Давидом у них будет, да?.. Но и это — не единственная основа для того, чтобы нервы скатались в единый клубок… Лали ничего не ответила, когда Серафим повысил голос. Пусть и немного, и она понимала его мотивацию, сама сутки назад жить не хотела и болью заживо истекала… Но все равно губы кусать по новой начала и в Давида практически вжалась. Чмонно. Очень. Все, что хотела сказать Серафиму Лали… Это то, что все только начинается. Она вот… вот прям чувствовала, что грядет совершенно новая глава. У всей их семьи. Она ведь тоже, как и Глеб, автоматом считала ее членами уже и Симбу, и Коракса. Она хотела облегчить его боль, напомнить, что шанс есть всегда, что они с Глебом уже на правильном пути, хотела убедить, что все хорошо будет через попытку объяснить мышление брата. Это не было осуждением. А по итогу… она только больнее Серафиму сделала, да?.. И теперь, немного выдохнув и пытаясь отогнать навязчивые мысли о котятах от Давида, Лали тихо интересуется у Русика: — А… Симочку посмотришь, пожалуйста?.. — Да не, Лаль, ну нахуй… — совсем не убедительно упирается Серафим. По сути, изначально неофициальным инициатором идеи поэксплуатировать Дар Аписа был он. Но сейчас… Птичку накрывало. Сильно. Бесповоротно. Все вот это вот… хорошее, что было у них с Глебом за последние дни, никак не вязалось с абсолютной уверенностью Серафима в том, что ничего и никогда не получится. Все шло не так, как должно было быть в его пессимистичной картине мира. Блять, да в конце концов, Глеб его буквально… сам жить к ним позвал! Прямо жить, а не просто в гости. И Серафим упивался каждым, даже самым маленьким моментом вроде случайных взглядов или улыбок, и ведь… Да понимал же, что именно Лали ему хотела сказать. А поверить-то ссыкотно. Ссыкотно допустить даже самую маленькую вероятность того, что все может быть хорошо. И это ебанный пиздец, потому что отказ получить — страшно, поверить, а потом быть отвергнутым — еще страшнее. Мама раньше вздыхала, что он родился… ну, не таким. Может, на почве этого Серафим и сдружился с Лали — у обоих, как у дурачков, любое прикосновение ощущалось так, как будто на них кожи нет вообще. И вот отсюда все — и тревожности вечные, и эмоциональность чрезмерная, и вот этот вот талант из крайности в крайность бросаться, и некоторая нестабильность, и… Короче, блять, нашли друг друга. Глупенький птенчик и глупенькая домашняя кошечка. Серафим бы уже сейчас к ней обниматься бы прилип, если бы место уже не было занято Давидом. И поэтому он все упирается, пока его не прерывает рокочущее… — Русик, давай, смотри. Быстро же Давид вписался в компанию — уже вон, и до Русика дошел. А в голос сейчас он включил совсем немного львиного рыка, но этого оказалось достаточно для того, чтобы даже ворон притих, хлопая на них глазами. Потому что Давид счастлив. А когда Давид счастлив, он хотел это счастье приумножать. И вот в эту секунду он выявил такую… простую закономерность. Счастлива Лали — Давид счастлив тоже. А Лали будет еще более счастливой, когда ее лучший друг перестанет упираться и узнает… как будто бы очевидную для всех информацию. А у самого-то все в голове крутится это… связаны. Хотел ведь… чтобы вместе против всего мира… А оказывается, что он изначально… изначально ждал именно Лали, получается? Чувствовал, что где-то там в мире его тоже ждет совсем не страшная домашняя кошечка, которая очень хочет, чтобы ее любили. Давид тоже хотел, чтобы его любили. Понимали. Принимали. Он ведь сразу знал, каким будет ответ быка. Ведь… как можно было допустить мысль, что они с Лали… не созданы друг для друга? — Так, блять. — А Руслан тем временем очень характерно выдыхает — так обычно быки и коровы фыркают на раздражители. — Сим, закрой клюв. Лаль, да. Я вот именно про это. У Макса и Ани на вече он увидел пока еще тоненькую, но все-таки существующую красную ниточку. Красная ниточка — это любовь, которая еще только начинает разгораться. А эти двое… Увидев Лали на собрании, Русик все понять не мог, куда тянулась ее красная нить. А теперь-то дошло. У них тут не ниточка. У них, сука, ебанный толстенный канат, на котором еще навязаны узлы, чтобы точно не развязался. Русик насчитал одиннадцать узлов. И двенадцатый, пока еще меньше остальных, который какая-то высшая сила как будто только начала плести. — Вы прям связаны. Прям мощно. Прям бесповоротно. И какая бы хуйня у вас на пути не вылезла, я тебе отвечаю — вы это все с ноги вынесете, чтобы продолжить любиться. Короче, у вас все идеально. А ты, Сим… — Русик вздыхает снова. И быстрее, чем ворон успел запаниковать, что в него все плохо, Апис продолжает: — Короче, у меня дома будут очень горько плакать и чмониться, потому что он ссытся говорить, но… Барабанная дробь. — Как будто вот ща мне прям ебать как надо это сказать. Короче, мы с Данечкой живем вместе, и я его ебу. Охуевшая тишина. — А Даня — это который Гурал? — уточняет очень заинтересованный Давид. Русик кивает. — Ага, понял… Ему в Москве нравилось все больше и больше. Прям сериал. — Я знала! — а сама Лали на контрасте со своим львом аж взвизгивает, у него на колене и подпрыгивая. — Я чуяла! Во имя великой Селин, я так и знала! Каждый раз, когда Данечка приходил ко мне в гости, от него пахло… ну, не так! Вернее… Он как бы никогда и не вонял, там, муравьями, как обычно медведи делают, чисто шоколадный «Мишка косолапый», но… Я вот все думала и думала! Откуда этот непередаваемый аромат каких-то кустарников грубых и… всякой всячины… Ну типа я ж парфюмерию люблю, все верхние, средние и базовые ноты разобрать могу, вот и с ним то же самое сделала… Так я узнала, что такое силос, сенаж, жмых и шрот… И тогда и смогла понять, что это, блин, всякие там кукурузы, травы определенной сухости, семена масличных культур… А мишки так не пахнут!.. Так… туры пахнут… Именно родной сладкий запах Кашина и смешивался с запахом… Русика! И потому и нельзя было сразу распознать, что это быком пасет. Просто случался диссонанс, типа… а как? И вот только если дотошно разобрать каждый оттенок, каждую нотку… Становилось ясно. — И вы не говорили-и-и?.. — продолжает аж задыхаться Лали. — Почему, пацаны? Будто тут есть, чего стесняться! Между прочим, гомосексуальные отношения — и в дикой природе далеко не редкость, как бы многое не желали это отрицать и выдавать за что-то противоестественное… Ну типа против инстинктов не попрешь! И Лали вот, например, искренне считала, что любовь есть любовь. Ты любишь, в первую очередь, душу. А с телом, с внешностью и прочим… случается уже общая совокупность. Нет, ну как бы в Давиде ей заранее нравилось абсолютно все, даже то, чего она ещё не видела… Мысли у нее скачут максимально беспорядочно. Этот чудесный Апис только что наговорил про нее и ее Симбу кучу приятных вещей, от которых Лали ещё активнее воспряла в небеса, хотя, казалось, что выше уже некуда, и… Тут-то только до нее и доходит, что про себя и Данечку он рассказал не просто так. Эмоции опять перекрыли логическое мышление. И теперь Лали вновь прыгает на колене Давида, почти беснуясь: — Так, простите, извините, Русичка, продолжай, пожалуйста… Он же клонит именно к тому, о чем она подумала?.. — Я не успеваю за твоим потоком вопросов, Лаль, я медленный! — ржет Тушенцов в ответ. И как будто бы даже… расслабился заметно. Потому что Русика знатно заебало молчать. Он-то вот из тех, кто всему свету бы раструбил о том, что вот этот прекрасный медвежонок — его личная прелесть. И скорее всего, разъебало бы не только Лали, потому что Русик был уверен — догадываются все, просто не говорят Данечке, который страшно с этого чмонился. И это ведь даже в глазах более широкой общественности, чем полторы калеки московских фера, было бы тем еще инфоповодом. Ведь Данечка — бурый мишка, а мишки, хоть и едят всякие корешки, муравьев, корешки и ягодки, в природе и косулей закусить не против. А Русик — бык. Огромный бык, в котором чисто мяса тонна, а еще сверху плюсом сорок пять килограмм рогов. Но у него мишка исключительный. Даня сам сказал, что ему было бы очень сложно всех лечить, если бы он хотел их сожрать. Поэтому у него — исключительный мишка-вегетарианец… в чем он тоже никому не сознавался. Уверен был, что его зачмонят. Ага. Хуй бы кто решился. У Русика рога — два с половиной метра. Всех желающих можно на них насадить, как на гирлянду. В назидание всем остальным. — Я-то бы сказал всем давно, но Даня переживает, что вы его как-нибудь… Да что разлюбите, короче, блять. Чел второй год живет у меня в квартире, но при этом на всех вече делает вид, что мы не вместе, — усмехается Апис. — И причем я-то видел, что мы связаны. Я к нему даже как-то сам, епта, подкатил, а он такой «тю-тю-тю, да нет, я не такой»… Ну и короче! Я психанул и при нем начал к левому парню клеиться. Вот прям к левому. Так вот, что я вам скажу, ревнивый мишка — это, оказывается, прям… ну разъеб. Я даже не ожидал, что он мне и признание в любви сразу вывалит, и целоваться полезет, и прям вообще… И внезапно на Давида очень задумчиво смотрит. И вот после этого монолога уточняет: — Че про пидоров думаешь? — Ну, я считаю, что если люди друг друга любят, то без разницы, что у них там в штанах, — пожимает плечами Давид. — Так что я за любовь. Я могу занервничать, только если меня попытаются изнасиловать. — Ну красавчик, епта. — Русик аж тянется, чтобы руку ему пожать. — Лаль, он мне уже нравится. Так вот, это я к чему… Новая загадочная пауза. — Я не уверен, но мне кажется, что узелки на линиях судеб — это те самые параллельные вселенные, в которых мы тоже связаны. У нас с Данечкой их, конечно, поменбше, чем у некоторых… Да, Лаль, у вас их двенадцать штук… — А Русик, оказывается, любитель интриг. — Но и у Глеба с Серафимом я семь штук вижу… А птичка-то явно вне зона доступа сети абсолютно. И Лали… кажется, сейчас отлетит куда-то туда же. Двенадцать вселенных… Где обстоятельства абсолютно разные. Разные миры, разное всё. Может, где-то они и не фера вовсе… Где-то могут быть простыми людьми. Где-то… да кем угодно! Важно не это. Если еще вчера Лали жалела о своей сущности… Начиная с этого утра все эти бредни как рукой сняло. Оказалось, ей просто было нужно… чтобы ее полюбили такой, какая она есть. И вот сейчас было важно именно то, что… Любили ещё как минимум в двенадцати других возможных ипостасях. А ведь… Давненько Лали читала про то, что новые вселенные… Вообще-то генерируются как по щелчку пальцев. В рандом месте в рандомное время вспыхивает новая звезда, и… Таким образом вселенных может быть ещё абсолютно бесконечное множество. Двенадцать — это лишь цифра, известная на данный момент… И теперь Лали порывисто разворачивается в руках Давида так, чтобы мочь обхватить его лицо ладонями. И смотрит вновь так… так… — Знаешь… — и голос ее аж на шепот срывается. — Я уверена, что… Русик говорит лишь о тех вселенных, где присутствуем именно мы. Я… Я бы ведь куда угодно за тобой последовала. Кем бы ты не был в бесконечном числе иных вселенных, я бы всегда становилась той, кто нужен тебе. И… Ей кажется, или… Где-то там, очень далеко, в совершенно другом обличии… Лали такое Давиду уже говорила?.. Вдруг на губах появляется абсолютно фантомное ощущение… крови?.. Он же… он тоже чувствует это странное дежавю? Которое, тем не менее, никак не делает происходящее именно здесь и сейчас менее искренним и настоящим. Это ощущение преследовало Давида все время с момента, как они… как они встретились, на самом деле. Он видел Лали впервые, но готов был поклясться, что знал ее всю жизнь. И далеко не одну перед этим. Он думал о том, как ему непривычно с ней, настолько эмоциональной, но при этом подстраивался мгновенно. Знал, как будет реагировать ее тело, знал, что она любит «Барби», и почему-то подумал… что тогда, когда он захочет сделать ей предложение… официально сделать своей, так, как делают это люди в цивилизованном обществе… Он бы сделал ее своей и на животном уровне, и сделал бы это не единожды, но… Это было бы кольцо. Какое-нибудь ужасно дорогое. С розовым камнем в форме сердца и россыпью бриллиантов. И Давид был в этом настолько уверен, словно… уже делал ее своей женой. — Я бы тебя нашел, — выдыхает Деймур в тон ей, утыкаясь носом в волосы. И снова — этот запах… Тубероза, он правильно опознал? Это что-то такое сладкое, манящее, но при этом… опасное, наверное. Как самый сладкий яд, и от этого ты только вдыхаешь его полной грудью, потому что если и умирать, то только так. Он буквально не мог… ей насытиться. — В любой из вселенных, даже если бы был кто-то другой, я бы обязательно тебя нашел… Потому что мы не можем быть не вместе, понимаешь? Он бы забрал ее… даже если бы на пути стоял другой лев. У самой смерти, возможно. От тьмы, боли, отчаяния, одиночества… Давид бы всегда находил Лали, спасал бы ее, и они были бы вместе. Ведь зачем все эти двенадцать вселенных, если хоть в одной из них не будет ее? А в это время Серафим вдруг выдавливает из себя тихое-тихое, обращенное сейчас именно к Русику: — Пиздишь. — Хуй пососи, — безобидно огрызается Тушенцов в ответ. — Семь, я тебе отвечаю. Причем семь — это вот с нашей вместе. Я тебе отвечаю, вы созданы друг для друга. Почему ты вообще… И тут до него доходит. На Лали с Давидом одно удовольствие смотреть — потому что Русик со всей этой жертвенностью Аписов не мог не умилиться, видя такое абсолютное счастье… А еще Лали была подружкой его совсем не страшного мишки, а значит подружкой и самому Русику, и он очень за нее радовался. Да и лев, вроде, ниче такой. Типа… правильные вещи говорит. А вот на Серафима смотреть тоскливо. И при условии, что, опять же, все, с кем общался Коракс, прекрасно догадывались, что он запал на Балама… Получается, ягуар — единственный, кто пока ничего не догнал? В их парочке за терпеливость, здравомыслие, правильные поступки отвечал Даня. Русик обычно просто ебашил. — Ща все будет, птиц, — невозмутимо воркует Тушенцов. И вот тогда все… накладывается. В момент, когда с грохотом открывается входная дверь, тяжелая лапища Русика опускается Серафиму на бедро. Кайнов теряется — он, сука, нихера не вдупляет, пока рука Аписа скользит выше, а вторая опускается ему на талию, чтобы притянуть к себе… Вот только тогда, когда сухие губы на полном серьезе касаются макушки, Серафим взрывается. Он бы мог… ну, глаз выклевать. Или хотя бы крыльями отхуярить, потому что бить человеческими руками — это остаться без костей, быки же непробиваемые. Но в этот момент он был настолько взвинчен и перепуган свежим подгоном инфы от Аписа, что просто… сработало от обратного. — Сука, пусти, блять, — совсем жалко скулит Серафим, а у самого-то уже… такой ком в горле… Русик не отпускает. Даже тогда, когда входит Глеб. И перед ним, блять, картина маслом. Сначала взгляд привычно цепляется за сестру. Он, сука, чуть с ума не сошел, когда она под утро сбежала, а потом не отвечала. А теперь… Лали его даже не замечает. Она сидит на коленях у этого Симбы, светится вся, и… Как же, блять, омерзительно обладать этим абсолютным обонянием. Мочь унюхать то, чего совсем знать не хочешь. Да она же… Она же, блять, течет вся, когда, словно и не замечая ничего происходящего вокруг, жадно целует своего льва, зубами оттягивая нижнюю губу. Глеб беззвучно фыркает, делает шаг вглубь гостиной… И теперь ему открывается… Дальнейший обзор. Вообще-то ягуар спокойно мог завалить ягуара. Несмотря на то, что они были признаны Международной Красной Книгой едва ли не вымирающим видом… В некоторых странах Южной Америки до сих пор было разрешено их отстреливать. Потому что… они нападали на скот. В том числе — на быков. Важное напоминание для всех и каждого — ягуар мельче и слабее льва и тигра. Но ягуар все равно до сих пор обладает… Самым мощным коэффициентом силы челюстей при укусе среди всех кошачьих. Ломают зубами и, пусть не такими длинными, но толстыми и острыми клыками черепа и шейные позвонки. Крокодилам, например. Буйволам. Быкам. Анаконду, блять, сожрать могут и даже черепахе панцирь прокусить. Глеб же… он же… Он проторчал битый час в ментовском отделении. Пытался сообразить, как защитить… мужика своей сестры, который убил его, сука, отца. Да, поступил правильно. Глеб бы хотел убить за Лали. И он сделать того, на что пошел этот Давид ради нее, не смог. Но сейчас… Он старался послушать Серафима. Серафима, который вклевывал ему в кошачью башку, что он мешает чужому счастью. Что он мешает… своему собственному счастью. А когда Глеб вообще был счастлив, а? Вот в детстве, например. Играли с Лалькой безмозглыми котятами. Тетя Ксюша и дядя Витя нежничали с ними. Его собственная мать смеялась так заразительно, что… улыбался даже отец. Геннадий Голубин. Это была семейная идиллия. А потом? Что, блять, было потом, кроме бесконечной боли, агонии, потери себя… и нахождении в том, чтобы не допустить тех же ошибок, что совершал его отец. Геннадий был эгоистом. Его собственная боль от потери жены перекрыла все иные чувства, все иные привязанности. Так… Сильно ли Глеб отличается от него, если сейчас… Он пригласил Серафима к ним переехать. Он пригласил его в их, сука, дом, потому что… С ним хорошо было же. Спокойно. Трындел себе обо всем на свете, не затыкался, срываясь на карканье периодами, щебетал и щебетал, а Голубина… И не раздражало. Его мало что не раздражало в этой жизни. С этим Кораксом… Он отпускал себя. Не носил масок. И внезапно Глеб ловит себя на мысли, что… Ему, блять, нравилось, как Серафим на него смотрит. В кошачью пасть буквально заглядывает, готовый и голову в нее положить, если понадобится. И не бесстрашно ведь совсем. Вон, как он трясся и пытался отползти от Глеба подальше, когда он… по глупой случайности ему самые важные для птицы кости переломал. Серафим — не дрессировщик совсем. А Глеб, блять, поддавался и укрощался. Ягуары, кстати, никогда в цирках не выступали, в отличие от самых больших представителей пантер — львов и тигров. Вон, один из них… Сейчас его сестру лобызает, как домашний котик. — Руки все поубирали нахуй! — и вот этот утробный рык Голубина звучит… не как обычно. В нем практически не различима человеческая речь. Просто… Вот этот устрашающий ягуарьий звук. Даже динозавры так не могли — Глеб уверен. Потому что… он на ходу и обратиться готов. На красные тряпки реагируют обоссанные быки. Тупые неповоротливые твари, из-за своего крошечного мозга гоняющиеся буквально за куском ткани по огромной арене на радость зевакам. На открытом пространстве… Даже огромный ватусси не смог бы ничего сделать. Длина его рогов от одного конца до другого превышала всю длину кошачьего тела Глеба, да. Он все же оставался тупым и медлительным скотом. Один кошачий рывок, наебка для уебка, нападение сбоку или со спины… И шейные позвонки будут перекушены. И пусть Глеб сейчас отдавал команду и Руслану, и Давиду… Смотрит он все равно только на Тушенцова. И у самого перед глазами алая пелена. Голубин не стратег. Злясь, он входит в раж и никогда не думает наперед. Не думает о том, что, если обратится и бык, то… в условиях гостиной ягуар лишается своей маневренности. Он прыгнет ему прямо в тупую коровью рожу. И вот тут Давид и понимает — жаренным не то что пахнет, а им прямо пасет. Это как… один из лесных пожаров, от которых обычно слепо бегут звери. Вот этот вот красный цветок из Маугли. Только оборотни огня не боятся, потому что человеческое начало в них все еще остается. А вот Давиду сейчас, на самом деле, ссыкотно, что пиздец. Потому что у него на проворачивание этого плана всего несколько секунд — если бы он дал Глебу обратиться, началось бы настоящее кровавое месиво. Его бы просто не остановило уже ничто… кроме острых лезвий рогов быка. Допустить смерти последнего родного по крови для Лали человека Деймур не мог. Секунда первая. Оглушительно мычит Русик — вот сейчас даже он признает, что немного… перегнул. Руки, кстати, убрал мгновенно, но… этот своеобразный бычий запах все равно остается. Глеб уже не может произнести ничего человеческого, и в эту секунду, вторую, у него глаза меняются на кошачьи. Секунда третья, и все звуки тонут в действительно оглушительном львином реве. Давид не скромничает — человеческую глотку аж дерет с непривычки от того, что он ревет во всю мощь. Дорогущая хрустальная люстра соседей снизу дребезжит, но они уже привыкли — в этой странной квартире всегда раздавались не менее странные звуки, и эти несчастные богачи уже рассматривали варианты, куда бы переехать подальше… Наверное, повезло, что это была пожилая пара, у которой были проблемы со слухом, да? И рык доминантного кота заставляет инстинктивно остановиться даже Глеба. Давид знал, к сожалению, это состояние — когда звериные инстинкты оказываются сильнее разума, поэтому и давил именно на ягуара, а не на самого Голубина. И его план срабатывает — в этот момент Глеб даже делает шаг назад, потому что его собственный кот… Он предпочитает отступить. Не влезать в бессмысленную схватку с тем, кто по определению будет сильнее. Давид рычит еще раз, но уже тише, и вскочивший на ноги Русик тоже делает несколько шагов в сторону. Самому Деймуру приходится пересадить Лали на подлокотник кресла, чтобы, на всякий случай, встать между разошедшимися бойцами. — Резня отменяется, — командует Давид самым ледяным тоном. — Успокаивайтесь. Он задерживает взгляд на Лали, пытаясь даже без слов убедить ее в том, что вот теперь уже все хорошо, но… Лали на него не смотрит. И тогда Давид тоже поворачивается в том же направлении, чтобы удостовериться… Серафим, блять. Коракс скукожился в максимально неудобной позе, пряча лицо в коленях и закрывая уши руками. А вот этот запах соли-то характерный не почувствовать мог только не обладающий настолько же четким, как и Бастет, обонянием Русик. Птичка рыдала беззвучно почти. Зато Давид вот… он это не унюхал в первую очередь, а увидел. Сквозь пальцы ворона просочилась капля крови. Мычание Русика в форме Аписа достигало громкости сто десять децибел. Давид зарычал на сто четырнадцать. В сумме… где-то в районе ста двенадцати децибел, если бы хоть кто-то из присутствующих был математиком. И тем более… Ну откуда им было знать, что звуки, близкие к болевому порогу для человека в сто двадцать децибел, особенно если они резкие и неожиданные, могут стать смертельными для птиц? А в лучшем случае вызвать стресс, напугать или привести к временной потере слуха… И Лали первая порывается к Серафиму подойти. Обнять, как-то закомфортить, успокоить, показать, что все в порядке… насколько вообще может в такой ситуации. Но Глеб оказывается быстрее. Бросается сестре наперехват так, что Лали подойти не успевает, тут же с неловким писком отступая назад к Давиду. Этим вопросом… Голубин тоже ещё займется. По крайней мере — хотел. У него была определенная… травма на тему подавления. Ягуары сами по себе не могли быть доминантными или нет, как львы, но последние могли задоминировать любого другого кота. Его отец… Даже не имея к подобному генетической предрасположенности, пытался постоянно. Давил и на Глеба, и на Лали. И теперь было абсолютно логично, что с появлением в родном доме того, кому даже стараться не надо, чтобы задавить, того, кто для этого буквально рожден… И только что это блестяще продемонстрировал… Да, логично, чтобы Глеб почувствовал себя, мягко говоря, неуютно. Но вдруг… Этого нет. Нет, конечно, возможно, позже из него эта бойкая кошачья натура, вынуждающая померяться с Давидом силой и влиянием, ещё полезет, но сейчас… Глеб даже благодарен. Он опять не подумал о последствиях. Если бы Симба его не остановил… Да, его вынесло. Его вынесло совершенно страшным образом, вплоть до отрубившегося к херам инстинкта самосохранения, который, помимо инстинкта размножения, должен быть у животного, да и на только, главенствующим. У Глеба, кажется… Не было ни того, ни другого. А все потому, что он просто увидел, как Серафима лапает этот Апис. Он не успел осознать, отвечает ему Коракс или нет. Просто… Вмиг внутри вспыхнуло желание убивать. И это привело к тому, что… На Руслана Глеб и не смотрит. И из личного презрения, и чтобы… не разозлиться и не доставить окружающим его близким людям проблем снова. У Серафима из ушей течет кровь. И Голубин над ним замирает. Руки к нему тянет, но тут же замирает, не зная — вдруг вновь напугает, если коснется? А потом продолжает тянуться, снова себя останавливает, снова тянется… — Сим… — совсем глупо срывается его голос. — Сим, извини меня… Серафим его не слышит вообще. В ушах звенит, и этот звон вообще все другие звуки перекрывает, кроме долбежки собственного сердца. Регенерация уже занимается активным восстановлением слуха, и ему бы выдохнуть наконец, что все закончилось хорошо… относительно… А он не может. Он еще фантомно ощущал лапищи Русика на себе, а еще, блять, эту… вонь. Именно бычиную характерную вонь, которую он, в теории, и не должен был чувствовать, потому что обоняние у него не такое сильное, как у котов, но… Чувствует. Сила самовнушения, может. Но в последнее время он намертво пропах Глебом, а этот ебучий бык все собой перекрыл, и… У него тоже реакция чисто инстинктивная. Когда животному больно и плохо, оно пытается сбежать, спрятаться, забиться куда-нибудь. И в следующую секунду уже раздается громкий хлопок крыльев. Сам же ведь окна по всему дому и открывал. Терпеть не мог замкнутых пространств. И поэтому сейчас обратившийся ворон вылетает именно через открытое окно гостиной. А когда шум затихает… — Он на крыше, вроде бы, — тихо замечает Давид. — Недалеко улетел. И хотя ворон в нем очень хотел спрятаться, сам-то Серафим так надеялся, что его найдут. Повисает восхитительно-напряженная тишина. Давид снова обнимает Лали, ласково гладя ее по спине. С Глебом они, скорее всего, еще поговорят. Просто позже, а Лали он нужен был сейчас. Деймур наклоняется к ее уху, шепча что-то успокаивающее, но в этот момент… Взрывается Русик. — Блять, Глеб, ебанэ! — шумно восклицает Тушенцов. — Извини! Я с тобой сраться не хочу, я тебе вообще респектую, блять. — Даже несмотря на то, что его драгоценный мишка страшно с Балама ссался. — Ребята хотели про судьбу узнать. Я им сказал все. А Серафим сидел полумертвый, чуть не рыдал, ну и я… я и подумал, что значит надо тебя триггернуть, раз ты пока нихуя не догоняешь! Короче, извиняй, неловко получилось… На самом деле, гораздо более неловко получилось то, что сейчас Руслан сказал. Глеб же… смотрит на него грозно, что пиздец. Вот одними глазами и говорит, что сейчас Тушенцова спасают исключительно две вещи — то, что в гостиной слишком мало места, чтобы развернуться, и наличие рядом льва. Были бы они вдвоем на улице… И ме-е-едленно до него доходит… Смысл того, что вообще сказал бык, да. Судьбы они свои смотрели. Зная его сестру, имеется в виду вся эта любовная муть, а не спасение мира от Апокалипсиса, например. Серафим сидел полумертный. Значит, страдал, тоже желая… того же? А этому остолопу Русику пришло в голову триггернуть Глеба, чтобы он понял… Он понял, блять. Вот теперь — понял. Они сидели и говорили о любви. Зачем что-то «догонять» Глебу, если Серафим страдал не… по нему?.. — Чтоб когда я вернусь, — рычит Голубин Апису. — Тебя нахуй здесь не было. Сейчас он не думает обо всем вот этом… что никогда на мужиков раньше даже не смотрел в этом ключе. Кажется… Сейчас в голове вороньим карканьем бьется мысль, что Серафим там сейчас сидит один на крыше, вероятно, думая… обо всяких плохих вещах. И что Глеб очень его напугал своей очередной вспышкой гнева. Настолько, что Симбе пришлось его буквально оглушить. И Голубин мчит прочь из квартиры. Ему попасть на крышу будет не так легко, как птице, разумеется, но тот самый Дар Бастет, позволяющий вскрывать любые замки, сейчас оказывается как никогда кстати. Их квартира располагается на последнем этаже, выше — сразу чердак. Ломать нужно и вход в него из подъезда, потом — дверь на саму крышу… У их дома она железная и немного покатая. Кошачий шаг позволяет быть ловким и устойчивым — они даже зимой на льду не скользили. Да и, даже если бы так вышло, что Глеб бы с крыши пизданулся, то ничего бы ему не было — Бастет могут падать с высоты до тридцати метров, что примерно составляет девять-десять этажей, и все равно без вреда приземляться на лапы. И… Серафим здесь. А Глеб его впервые видит в вороньем обличии так близко. И пусть он действительно намного крупнее обычных птиц, которые не фера, но… Все равно птичка хрупкая. Не то чудовище, каким становилась Виола. Серафим… так-то раза в три меньше. — Сим… — совсем жалко сипит Глеб, даже и не понимая, может ли подойти ближе, чтобы не спугнуть. — Ты… слышишь меня?.. А ведь вороном любуется. Глазища черные, как и все оперение. Опять же, Виола, которую он до этого видел вблизи, была не такой. Ворона, а не ворон — а между ними существует огромная разница. У нее даже тело было с серыми вкраплениями, а Серафим прям иссиня-черный целиком, перья ещё так переливаются под лунным светом и городским освещением… Вокруг них — роскошь столичного центра. Сияет ЦУМ, Большой Театр… — Сим, ты… — продолжает Глеб, не дождавшись ответа. Может, и неплохо, если Серафим сейчас его все еще не слышит… Потому что Голубин не понимает, как вообще может сказать то, что собирается. — Ты почему молчал-то?.. Ну, о чувствах своих и всем таком, я же… Обычно он вообще ни к кому интереса не проявлял. Помимо сестры нормально и полноценно общался только с Анькой из Пумонок. Остальные были для него… ну, белым шумом. И сколько бы не убеждал себя в том, что раздражается каждый раз, когда слышит хлопки крыльев по направлению к комнате Лали… Это не было так. Когда она в гости того же Даню приводила, Глеб мог даже не замечать. А когда это был Серафим… Голубин не жил своей жизнью — факт. Он настолько сосредоточился на защите сестры, что просто… Не обращал внимания на собственные чувства. Не мог их идентифицировать. А они были, блять. Сейчас — особенно много. А в это время у Серафима в голове все стучит… Нет, Лали не могла. Лали бы с ним точно так не поступила, все разболтав. Давид, может, и догадался, но вряд ли бы тоже стал болтать. Хуй знает, почему, но Серафим как-то… сразу с ним коннект почувствовал. А значит оставался один вариант. Русик, блять. Русик, который рассказал все. Коракс и сам не догоняет, в какой момент перекидывается обратно. Хомиды как будто начинают обращаться позже, а он птичкой родился, и за это время переход успел стать действительно незаметным. Серафиму тоже с крыши наебнуться не страшно, даже при условии, что он сидел — у птиц-то чувство баланса филигранное, да и легкий ведь. Хотя в моменте вдруг… захотелось. Наебнуться так, чтобы ничего, кроме боли, не чувствовать. И пусть Глеб не звучал так, как будто хочет убить его прямо тут, пусть он вообще за ним пришел… Так, сука, страшно позволить себе надеяться хоть на что-то. И вот эти слова Русика, про ебанные параллельные вселенные и прочее, само присутствие Глеба, оно все накладывается на ебучий страх, что вот сейчас случится то, чего он больше всего и боялся… А как будто терять уже и нечего, да? — Страшно было, — заторможенно выдыхает Серафим. Слух еще не вернулся полноценно — ему казалось, что почти шепчет, а на деле это было достаточно громко. — Сук, мне двадцать пять лет, я же знаю, что это… неправильно. Что я сам… неправильный… Я же старался там, Виола эта ебанная, но нихуя, просто ничего, а потом с Лали познакомился, тебя встретил, и сук… все, пиздец… Ему бы успокоиться сейчас. Чисто интуитивно Серафим понимал, что Глеба на чужое нытье триггернуть может. И не потому, что злой, а потому, что самому плакать никогда не давали. Ни сам себе, ни родители, вот так. Но ебучие слезы все равно катятся по щекам, остановиться никак не могут. Накрыло, блять. — Потому что… это как летать, понимаешь? Я себя никогда не чувствую себя так… стабильно, в плане менталки именно… типа просто хорошо, когда лечу. А когда ты рядом — это как летать, но только человеком. И я просто… я просто ссусь вот это все потерять… прям… насовсем… А пока молчал, можно было просто… рядом быть. Сук, да ты сам не знаешь, как я там умирал, что ты просто со мной… разговариваешь… про всякое… Как это было важно… Важнее прям… всего… А теперь все. А теперь… нихуя не будет. Ну конечно, не будет. Как вообще может… быть? И в этот момент Серафим, как придурок, носом шмыгает, потому что птичья голова отказывалась это вывозить как-то иначе, кроме как разрыдаться. И он тянется, чтобы рукой хотя бы слезы стереть… А в нос опять чужой запах бьет. И Серафим в этот момент тоже бесится, хотя и не от злости, а от бессилия скорее, буквально каркая: — Сука, не могу, не могу, не могу! Быком воняю! А должно было быть… должно было… Ягуаром, блять. — Подожди-подожди! — выпаливает Глеб, мгновенно порываясь вперед. Внутри… буря настоящая. Ну, то есть… Он всегда знал, что привлекателен. Девушкам пиздец как нравился. Ну и сам вроде тусил с ними, да. С человеческими. Всегда был крохотный, совсем мизерный шанс, что такая тоже может родить оборотня. Фера со стопроцентной вероятностью могли размножаться только со своим видом, но в одном случае из ста срабатывало с людьми. И Глеб и этого избегал. Всегда. Думал, что просто детей не хочет. Слишком сосредоточен на других целях. А оказалось, что этими другими целями не только инстинкты передавил… но и чувства. Важные чувства. И сейчас он как-то неосознанно совершенно, желая Серафима успокоить, чтобы не плакал так, потому что… не из-за чего вообще-то… Потому что сейчас в голове Глеба вдруг всплывает вся эта ценная информация, полученная этим утром. Подойдя почти вплотную, он кладет ладонь Кораксу на спину. В районе лопаток. Поглаживает неспешно, невесомо почти и заговаривает сам, но гораздо тише: — Ты… мог просто мне сказать. Вернее… я понимаю, почему ты не говорил, но я… Сим, я же… Ты знаешь, как трудно мне ощущать себя где-то дома? Например, здесь, в этой квартире, я вырос. В детстве ещё… нормально было. Но потом… Я ей чувствовал себя нигде дома со смерти мамы. Это место… было темницей моего отца, не более. И даже когда я к Лапиным сбегал… Я понимал, что я все равно не их сын, даже если они меня любили как своего. Мне же… Мне же лучше стало только в эти дни, когда ты с нами остался. Это — стресс пиздец, потому что обстоятельства были ужасные. Ну, я про то, как Лали… Но мне только с тобой и дышалось лучше. Даже несмотря на это вот все… Понимаешь?.. На самом деле, птицы — очень чувствительные существа. И речь была далеко не только про хрупкие кости, которые ломались при любом неосторожном прикосновении. Вот те же крылья. Перья на них играют самую важную роль в полете, регулировании температуры тела и поддерживании здоровья. Поэтому, если попытаться погладить первую попавшуюся птицу, она с огромной долей вероятности либо исклюет протянутую к ней руку, либо попытается выцарапать глаза, потому что это — прямое вторжение в личное пространство. Птицам нужен определенный уровень доверия и комфорта, чтобы вообще к себе подпустить. Серафим сейчас ближе двигается, чтобы прикосновение сильнее почувствовать. И вообще-то ведь… без умысла какого-то это еще утром вбросил. Просто захотелось сказать. А сейчас по спине целый табун мурашек бежит, и реветь, как тварь, Серафим перестает — у него дыхание перехватывает. — Я так и хотел, — почти шепотом признается он. — То есть… я очень хотел, чтобы тебе… легче было. Я ведь вот это вот все, что тебе говорил, а перед этим Лали… тоже про тебя, на самом деле… Это же типа… я не умею пиздеть, короче. Хорошо, что… получилось… Нихуя он не понимал, на самом деле. Лали вот как раз про это и говорила — перемены уже начались. И естественно, что произойти они мгновенно не могли, да и не должны были. Но Серафим настолько зациклился на том, что если страшная правда станет известна, его пошлют нахуй, что сейчас, нарыдавшийся, встревоженный, перепуганный и оглушенный звериной какофонией… не догонял вообще ничего. — Ну сказал бы… И типа… что бы это изменило?.. — чуть погодя, продолжает Коракс. — Нет, то есть, ты типа не думай, я ничего и не требую, блять, да как я могу, просто… Если чисто рядом хотя бы быть разрешишь, я тогда… самой счастливой птичкой на свете буду. Пока Глеб слушал… он смотрел куда-то вдаль. Бездумно пялился на подсветку Большого театра, концентрируясь не на зрении, а… Например, на осязании. На том, как чувствует, как мурашит Серафима от этих поглаживаний по спине. Или… на слухе тоже, да. Сейчас каждому его слову внимал. А ещё… Помимо чисто физических органов чувств… Постоянной и абсолютно главенствующей эмоцией Глеба был гнев. Злиться всегда было проще всего. Эмоция сильная, взрывная. Могла за собой спрятать боль, перманентно дрейфующую в этой ебаной пустоте в душе. Но все остальное… радость там искренняя, счастье мифическое… Глеб был уверен, что просто не создан для позитивных эмоций, ведь он сам — сплошная негативная вибрация. Но сейчас… в груди так тепло становилось… Настолько, что он в одно мгновение отлипает от созерцания ночных огней столицы, чтобы порывисто повернуться к Серафиму лицом и, на контрасте с этих, слишком мягко коснуться свободной рукой его щеки. Близко. Очень, очень близко. — Почему я должен что-то разрешать, если я уже позвал тебя с нами жить? — шепчет он. — Правда, возможно, я бы кое-что изменил… Какой смысл тебе ютиться на диване в гостиной?.. На самом деле… Да, Глеб не стратег. Действует на эмоциях чисто, не шибко обдумывая мотивации, и сейчас… Впервые в жизни это даже играет ему на руку. Потому что уже в следующее мгновение, с ухмылкой глядя в округлившиеся глаза Серафима, он на пробу касается его губ своими. А птичка, вообще-то, была уже поцелованная. Однажды. Серафим предпочитал этот факт категорически игнорировать, ведь произошло это с Виолой, как раз в период бессмысленных попыток стать нормальным. И ему совершенно не понравилось. Это было… не то. Мерзко, слюняво, а еще Виола со своей суперстрастью чуть не вышибла ему все зубы. С Глебом было не так. Серафим сейчас сам к нему еще ближе тянется, чтобы за шею обнять и опять иметь возможность ладонь в его волосы запустить. От того, сколько сейчас эмоций накатило разом, весь сомнительный опыт поцелуев окончательно вылетает из головы… Потому что это Глеб. Целует его. Сам. На ебучей крыше, на которую Серафим свинтил в истерике, потому что ему казалось, что в гостиной он просто… помрет от страха. Сейчас вот есть риск словить сердечный приступ от любви. Отлипает первым Серафим же. Перед глазами — ебучие вертолеты, и все аж плывет… Кроме Глеба. Кайнов вот впервые с момента, как тот тогда откусил Виоле половину перьев, позволяет себе засмотреться так откровенно. А главное — теперь можно вот так вот ласково-ласково гладить его по загривку… А Лали-то ему в свое время тоже про слабые кошачьи места трепанула. И шея в их число точно входила. Типа много нервных окончаний, и кошкам это по кайфу, как массаж. Хотя до самого слабого места — поясницы… Серафим тоже доберется. Потом. Как минимум реакцию посмотреть. — Тебе ужа-асно не понравится со мной спать, — совсем пришибленно заявляет Серафим. Но в этот раз накатило на него волной не чмонство, а… любовь. Которую не осудили. И типа… даже… нет, понятно, что не все сразу, и это — уже больше, чем Кайнов когда-нибудь мог представить, но… Его же… не отвергли, блять. Совсем наоборот. — Я даже во сне могу распиздеться… Как-то раз, когда я ночевал у койотов, я доебался до Санька с какой-то теорией про «А если мы едим обезьян»… Он мне такой типа «Ты спишь», а я такой «Да блин» и отрубился обратно. Не ебу до сих пор, к чему были обезьяны… Ну, кроме того, что ягуары в дикой природе как раз едят обезьян. — И возможно, я предприму попытки залезть тебе на голову… — продолжает Серафим еще более рассеянно. И заболтал-то исключительно потому, что… Аж потрясывало всего от эмоций. И как будто бы иначе может потянуть опять целоваться, а хуй знает — можно или для первого раза это уже ту мач… Не ту мач. Ведь Глеб, может, и оказался в осознании чувств туговат… Но в самих чувствах — нет. Ведь, как вдруг оказалось, если себя отпустить, дать себе волю… так хорошо может быть. И пусть некоторая неловкость, присущая любым ранним этапам, когда ты только начинаешь раскрываться, немного присутствует… Сейчас он находит очарование и в этом. — Сомневаюсь, что меня смутит попытка залезть ко мне на голову, — улыбается Голубин, по-кошачьи ластясь под руку Кайнова, то и дело его под нее бодая, чтобы продолжал. Замурчать не может — ягуары издавать подобные звуки не способны, потому звук получается все равно низким и утробным, но и так можно понять, что он… доволен. И угрозы с себе явно не несет. — Ты в курсе, что кошки так все время делают? А ты явно полегче кошки будешь… А ещё у него сестра во сне разговаривает. Глеб постоянно из ее комнаты весьма странные обрывки фраз слышит. Привык. Но вот про койотов… ему не понравилось. Аж оскалиться захотелось. Бесили. Особенно этот светленький — Коля. Праздные Нувиши не могли быть достойными противниками, а все их Дары манипулировали чужими эмоциями, и это не могло не раздражать. Глеб ненавидел, когда ему принуждали к чему-то, чего он не хотел. Ещё одна причина забрать птичку к себе — чтоб больше не пойми у кого не ночевал. Но немного не подразнить не может. И вот так ласково и выныривая из-под руки Серафима, Глеб вновь у самых его губ оказывается, чтобы коварно ухмыльнуться: — А ты что, меня отговорить пытаешься? Аж аргументы подбираешь… Нет, ну я могу не настаивать, если не хочешь… — В смысле, блять, не хочу?! — аж взвивается на месте Серафим. Оказывается, что птичка провокациям тоже поддается… вот прямо по щелчку. — Да ты… да ты… да я тебя люблю, вот, но иди ты… Сюда ты иди! И теперь уже сам целует, да так отчаянно, что можно было подумать, что Глеба сейчас у него какие-нибудь инопланетяне спиздят. Ага. Хуй там. А еще Серафим отказывается удерживаться от возможности снова обнять за шею, чуть царапая ногтями кожу, просекая быстро, что реально нравится, и собираясь коварно эти пользоваться, раз… разрешает… Разрешает, блять. Если у птички может остановиться сердце от громких звуков, интересно, сможет ли остановиться от любви?.. А чтобы вернуться домой без всяких неловкостей, Серафим снова оборачивается вороном, но на этот раз с чистой совестью вспархивает Глебу на плечо. Причем делает это максимально аккуратно, чтобы даже случайно когтями не задеть, и, довольный, пернатой башкой об его щеку трется, зеркаля вот это вот кошачье движение. Счастливый, блять. Вот сейчас прям… по-настоящему. *** В это же время в квартире Давид и Лали остались наедине. Русик, как и попросил… ну или потребовал Глеб, ушел почти сразу на максимально чмонном вайбе. Возможно, догадывался, что дома его будет ждать Данечка сразу в образе медведя, если узнает, что он все разболтал про их отношения… А Лали решила не дожидаться возвращения брата и лучшего друга, просто… молясь Гее, Селин и Гелиосу разом, чтобы там все прошло нормально. Но вмешиваться не стоило. А сидеть ждать, когда у самой есть такой отвлекающий фактор… было просто невозможно. Спальня Лали в этом доме была самой розовой. Когда-то очень давно именно тут жила и ее мама. Пока замуж не вышла, в чем ей помог… родной брат. Просто сбежать от их отца и быть с тем, кого она полюбила. С отцом Лали. А теперь ее дочь приводит сюда уже своего суженого, с которым, как выяснилось, у них притяжение… такой силы, что соединяет любые их воплощения раз за разом даже в иных мирах. Эта информация максимально взбудоражила юный кошачий разум, но потом… случилась добивочка. Рык. Этот гребанный львиный рык, который считался одним из самых громких звуков, издаваемых животными, на всей планете. Его так-то можно было услышать даже на расстоянии восьми километров, и сейчас ей вероятность, что содрогнулся целиком даже находящийся поблизости Кремль, несмотря на то, что рычал Давид в помещении. Обычно Лали пугалась всего буквально… Чего стоит одна история про то, как целая ягуаресса в панике убегала от преследующего ее майского жука. Громкие звуки… тоже могли стриггерить обращение. Но вместо этого Лапина сейчас к Давиду ластится пуще прежнего, едва закрыв дверь и даже не пройдя вглубь комнаты. Доминантный же кот, ага. В дикой природе львы могли даже не вступать в жестокую драку, сначала устраивая тест-драйв в виде устрашающего рева. Заранее побеждал именно тот, кто делал это круче и громче. А как тогда должна реагировать вусмерть влюбленная кошечка, которая и без того находится сейчас… в весьма уязвимом положении биологически, а теперь… ну да, течет пуще прежнего?.. Возможно, Лали попыталась бы Давида уговорить… Если бы брат с птичкой не могли вернуться в любой момент. А сейчас остается о него тереться, нежиться, по-человечески целовать… а потом вдруг уже по-кошачьи пройтись языком по шее. Или этого все еще требует человек?.. Лали сейчас никак не может отделить желания двух своих разных сторон. Возможно, потому, что обе жаждут одного и того же… Но так-то да — дикие кошки в природе обычно тыкаются друг в друга мордочками и вылизывают шеи. — Это было так… мощно… — жарко шепчет Лали, не отрываясь от его шеи, и даже так-то и не осознает, что дыханием мокрую кожу опаляет. В дикой природе у львов, по сути, не было такой опции, как «отбиваться от приставаний». Бывало две прямо противоположные ситуации — либо львицы, устав от настойчивых обхаживаний, гоняли львов от себя, либо… в моменты, когда самцу надоедал длительный секс-марафон и он пытался уйти, самка кусала его за гениталии и насильно возвращала к себе. В общем, это было тяжело. Но гораздо тяжелее было не поддаться искушению сейчас. Особенно при условии, что все существо Давида очень этого хотело. Но разум… Он знал, что никогда бы Лали не бросил. Вот сейчас Давид был в этом абсолютно уверен. И дело было отнюдь не только в их вселенской предназначенности друг другу — Давид бы и в противостояние с самой судьбой вступил, если бы ответ Русика был прямо противоположным, и доказал бы всем, как страшно они не правы. Так что ни о каких чисто людских стереотипах и тревогах, что после первого секса он бы сбежал, и речи быть не могло. План Оли и Геннадия изначально был обречен на провал. Давида не могло быть без Лали, как и самой Лали — без Давида. И все же… Давид хотел по-другому. В этой вселенной они были знакомы совсем немного, хотя ему сразу и казалось, что всю жизнь, но… Ему хотелось иначе. Свидание. Может быть, и не одно, хотя он сам в себе не был уверен, ведь ее сладкий запах… ее ласковые, хоть и неопытные, но очень искренние прикосновения… И скорее всего, это будут свидания, на которых Давид сможет… узнать ее лучше. Во всех смыслах. Или проверить собственные познания. Узнать… или вспомнить самые слабые места, чтобы вознести на небеса буквально? Ведь первый раз может быть болезненным, а Давиду параноидально казалось, что если Лали будет больно, ему будет больнее втройне. К тому же, он не хотел обострять конфликт с ее и без того взвинченным сегодня братом. А сомнений в том, что если они с Серафимом вернутся чуть раньше, застанут их, то начнется драка, у Давида не было. Будет нехорошо. Он напугает Лали, накалит ее отношения с Глебом, возможно, они все-таки доведут птичку до сердечного приступа… Нехорошо. Очень. Но Давид, на деле, так слаб перед Лали. И сейчас он… к кровати ее теснит. Нависает сверху, перехватывая запястья так, чтобы зафиксировать их по обе стороны от головы. Наклоняется к ней низко-низко, обжигая дыханием губы, и… — Мое условие — свидание. И я обещаю его сделать самым восхитительным в твоей жизни. А потом… Он даже не осознает, что сейчас, когда нависает над ней вот в такой вот доминирующей позиции, делает все… еще хуже. Причем намного. Лали всю в аж жар бросает, мурашит, и она даже не пытается сдержать судорожный вздох вперемежку с полустоном прямо Давиду в губы ровно перед тем, как сама впивается в них терзающим поцелуем. Сквозь него раздосадованно хнычет, возмущенно мяучит, а потом совсем и совсем не по-кошачьи скулит… Сердце сбивчиво перестукивает, а все тело магнитом к Деймуру тянет, заставляя тянуться ближе, чтобы сначала вжаться своей грудью в его, а потом… вероломно оплести его бедра своими ногами, скрещивая их в лодыжках у него за поясницей. Их-то, в отличие от рук, он не держит. Но Лали ничего против не имеет. Пусть делает так почаще… Только с продолжением, блять, пожалуйста. Нельзя же так издеваться! Существовать всему такому доминирующему, пахнущему мускусом, рычать так, чтобы стены вибрировали… и не только стены. Кое-что у Лали тоже неплохо так пульсировало. Как ей спокойно жить, если она все еще помнит ту восхитительную информацию, которую ей преподнес Серафим, когда только про Давида рассказывал?.. А то заладил со своим «потом», «потом»… Они в «Сумерках» что ли? «Этот опыт может убить тебя, Белла»… «Сначала мы поженимся»… Ну… разве желания Лали как-то свидания отменяют?.. Можно и сходить… сразу после… И сейчас, вдруг распалившись и ещё от негодования, она его вдруг за кончик языка в поцелуе кусает. Не до крови, разумеется, но весьма ощутимо. Из кольца ног не выпускает, напротив, ещё сильнее к его паху и прижимается, выдыхая Давиду в губы жаркое и возмущенное: — Нет, ну если ты настолько меня не хочешь, что так легко себя в руках держишь, когда я сама не могу… Вообще-то вот сейчас это… ненастоящая обида. Чистой воды провокация и манипуляция. Но… за реакцией все равно следит, аж деланно грозно хмурясь. Да-да, конечно, Лали бы и сама не хотела делать это при Глебе, что может вернуться в любую секунду, но… — Это я-то не хочу?! — А у Давида в этот момент опять рычащие нотки в голосе прорезаются. И одной Гее известно — неосознанно или все-таки… — Это мне легко себя в руках держать? Оказывается, он так легко ведется на провокации. Ведь уже в следующую секунду… Давид ее в этот матрас своим весом буквально вжимает. Ситуацию контролирует, конечно, чтобы не придавить совсем, но дыхание у Лали должно было перехватить. И в этот же момент… Конечно, они одеты. И раздевать Давид никого не собирался — по крайней мере, пока. Но он просто… В этот момент он толкается ближе к ней, и Лали просто обязана была почувствовать, что в штанах у Давида — внушительный такой стояк. Ведь в Лали сошлось буквально все. Ее хотел лев. Очень, блять, хотел. Ее бесконечно сильно хотел сам Давид. Просто… не сейчас. Это че, у него-то, альфа-самца, вдруг принципы прорезались?.. Хочется ведь… по-другому. Не так, как с той же Олей. Лали ведь… особенная. А несет его все равно знатно. И в этот раз Давид отдает себе отчет в том, что делает, когда мажет губами по ее шее, проделывая дорожку по быстро бьющейся сонной артерии, чтобы в последний момент прихватить зубами кожу и выдохнуть: — Ты даже не представляешь, насколько мне сложно держаться. А Лали бы сейчас, возможно, могла бы совершенно по-злодейски рассмеяться… если бы вместо этого с ее губ не сорвался томный и бесконечно сладкий стон. Вот так она себя никогда ещё не чувствовала. И что на вот такие звуки способна — и не думала вовсе. А сейчас буквально голову теряет, и не пытаясь сдерживаться, просто от всей гаммы ощущений разом. Кожа на шее горит и пульсирует, и больше всего на свете Лали бесит то, что следа явно надолго не останется — сраная регенерация. Легкие повреждения восстанавливаются слишком быстро. Тело изнывает, то расслабляясь, то напрягаясь до предела, и она действительно… чувствует, что прижимается к ней так близко между ног… — Так и зачем… держишься… — говорить без перерывов на слишком тяжелые вздохи не выходит, хотя… так-то Лали и не говорит по-нормальному. Каждое слово просто выстанывает. — Я же… я сама хочу… Я сразу захотела… Я когда тебя в ресторане увидела… Вот типа ситуация — стресс и смэрт, Оля ебнутая рычит и взглядом меня испепеляет, а я… Сижу, сижу… И колени сжимаю… Потому что впервые в жизни реагировала… А сама, пока говорит, не понимает даже, как невольно потихоньку рефлекторно двигаться начинает, слишком ощутимо о стояк и потираясь… И вся, блять, насквозь-то и промокла. А хочется ближе, хочется вот прям… по-настоящему… — Я что, умолять тебя должна?.. — вновь хнычет Лали. — Так я могу… Но в этот момент… — О чем там умолять собралась, сестрица? — издается гортанное рычание со стороны двери. Перед Глебом, на плече которого сидел Серафим в образе ворона, вновь картина маслом — Лали в матрас вжимает Давид, держа ее за руки и тем самым почти обездвиживая, а она под ним вся аж исстрадалась, чета там ерзает… И даже сейчас, обнаружив брата, она только надрывно мяучит, поворачивая к нему голову, но… ноги расцеплять и не думает. — Выебать меня, Глеб, — максимально недовольно сообщает Лапина. — Я умоляю меня выебать. А он не хочет. Радуйся. Опасное положение, весьма опасное. Сказать, что не хочешь — Лали обидится. Сказать, что хочешь — скорее всего, придется обращаться, а в спальне маневренности у огромного Давида было бы еще меньше, чем в гостиной. В итоге ему приходится выбрать самый… относительно нейтральный вариант. — Я просто рассчитываю сводить кое-кого хотя бы на одно свидание, — честно признается он. И ситуация определенно осложнялась тем, что Давид-то сам тоже не горел желанием от Лали отлипать… — Она упирается, как может. Судя по своеобразным каркающим звукам, сейчас Серафим не просто ржал — он откровенно уссывался. Но потом, явно тоже почувствовав эту накаленную атмосферу в воздухе, так изворачивает крыло, что это выглядит так, словно он хватается за сердце. А хули делать-то теперь, емае. Пока товарищи коты не выяснят, кто из них тут круче, придется или спину ломать, или разыгрывать сердечный приступ. В крайнем случае придется просить Лали поплакать. — Да никто не собирается драться, — вздыхает Давид. — По крайней мере, я точно нет. И смотрит-то так… выразительно. С молчаливым вопросом, что ему, конечно, страсть как радостно, что у этих двоих явно все прошло хорошо, страсть как интересно, не случилось ли чего-то еще, но если это не приближающийся Апокалипсис, то было бы очень круто, если бы их оставили вдвоем. Ему тут еще… как минимум, ночь пережить надо. Как-то. Глеб молчит. Смотрит на этих двоих, все ещё лежащих в слишком порнушном положении, даже несмотря на то, что, к счастью, пока одеты. Признаков активной агрессии он не проявляет, стоит ровно, просто руки на груди складывая, но не пружинит в кошачьем прыжке, как-то обычно бывало. Но вот пассивная агрессия… — Хотя бы на одно свидание… — цитирует он. — А потом что? Все, да? Не, ну раз свидание, то и ебать можно будет смело, мужской долг исполнен, хули… Совесть чиста… Когда захочет, к словам придираться Глеб просто мастер. — Никто не собирается драться, — а Лали вдруг тоже за Давидом повторяет, чтобы, опять же, по-своему продолжить мысль: — Потому что, даже если пизделовка прошла без реального кровопролития, я бы кое с кем больше в жизни не заговорила. И намекает она далеко не на Деймура. Вот так брат и сестра и разобрали его на цитаты. Но сейчас ей приходится все-таки его от себя отпустить и принять сидячее положение с самым гневным видом. Выглядит Лали все равно совсем не устрашающе, конечно, ибо, ну… Реально даже муху цапнуть не могла, но вот смысл сказанных ею слов… заставляет Глеба одновременно бесноваться ещё сильнее, что она реально готова мужика почти незнакомого выбрать, а не брата, но и в то же время — все это в себе подавить и тему закрыть. Временно. Ведь… — Вообще-то я хотел сегодня поговорить обо всех этих человеческих делах, — как ни в чем ни бывало, меняет тему. — Говорил вам Сима или нет, но меня в полицию вызывали. Нам нужно легенду обсудить. Им будет совсем не трудно установить, с кем… сами знаете кто общался последним перед… исчезновением. Вот так заодно и подчеркнул то, что вообще-то весь вечер львиную жопу прикрывал, изображая страшное горе перед ментами. Типа весь такой переживает и внятно сказать ничего не может. — Но я предлагаю перенести все на завтра, — продолжает Голубин. — Лаль, своего гостя сама проводишь? Он же так и не знает, что Давид к ним… вообще-то уже переехал. — Ты о чем? — выгибает бровь его сестра. — Никаких гостей не вижу. Тут почему-то в моей спальне только собрание жильцов наблюдается. И как бы невзначай слегка кивает головой в сторону. Глеб за этим направлением следит… и вот тут-то чемодан и видит. И так-то… Да, диктовать он Лали ничего в этом вопросе не может. Квартира общая, и он сам сегодня переселил к ним Серафима. Будет типа… нечестно и некрасиво. И она права и в том мнении, что… Да, если бы он хотя бы попробовал настоять на том, чтобы ее ненаглядный Давид поискал себе другое жилье, она уедет с ним, и брат ее тогда… ну точно радоваться не будет. Это придется… доминантного кота терпеть в своем же доме… всегда?.. И эта мысль заставляет Голубина аж глаза прикрыть, тяжело выдыхая, и голову чуть наклонить к тому плечу, на котором сидит ворон. Утешьте несчастного ягуара, которому теперь даже агриться нельзя… а он вообще-то привык этим жить… Серафим-то, на самом деле, очень хотел в человеческом обличии пожалеть. Старается ведь. На самом деле, очень старается, что влюбленного ворона не могло не заставить расплыться еще сильнее. Но Лали точно заплачет, если лучший друг опять перед ней голым засветится, так что и остается только ласково-ласково по волосам крылышком погладить да опять головой об него тереться… А Давид вздыхает. Называется, послушали его, и каждый из отдельных предложений вычленил свои смыслы и додумал новые. И очевидно, что ему придется очень постараться… да на постоянной основе, в общем-то. Но Деймур все еще ни о чем не жалеет. — Давайте поговорим обо всем завтра, — предлагает он примирительно. Хотя зверь внутри подсказывал, что если Глеб рыкнет на сестру в открытую, терпеть Симба уже не будет, и тогда драка будет точно. На него-то — сколько угодно, но на Лали… Однако пока Давид выбирает режим терпимости, потому что это казалось ему самым разумным вариантом из всех сейчас. — На свежую голову. И так тоже подтверждает, что от Лали его можно будет оттащить только в случае смерти — и то не факт. Серафим на плече у Глеба старательно кивает, подтверждая, что он тоже очень хотел бы разбрестись уже по комнатам. Ведь вечерок-то получился очень эмоциональным. Прямо качели такие. А утро-то будет еще хлеще…