Апокалипсис

Утро действительно выдается… интересное. Есть мнение, что каждый из ныне живущих в одной квартире желал бы совместного завтрака избежать, но, учитывая их ненасытные звериные натуры и тот факт, что никто из них вчера не ужинал, терпеть голод по комнатам оказалось весьма сложно. Так и происходит… молчаливое столкновение. Холодильник здесь — рай для голодающих. Перманентно забит до предела всем, чем только можно, и известен сочетанием несочетаемого. Полки повыше, можно сказать, принадлежали Глебу. И тут было, в основном, лишь мясо. Мраморная говядина Вагю, а именно японская кобе, славилась своей дороговизной из-за самой высокой оценки качества мраморности и крайне трудной возможности добыть ее за пределами Японии. Экзотика тут тоже всякая была. Мясо страуса, крокодила, верблюда… Курятина — те самые черные особи аям чемани. Иберийский хамон. Разумеется, и алмазная икра имелась. Вот этот самый внушаемый бренд — «Russian Cavier». Крабы камчатские. Ежи морские. Гребешки. Устрицы. Как правило… это для рожденного чатро был чисто завтрак. Полки же снизу были оккупированы Лали. Мясные и морские продукты из вышеперечисленных здесь тоже встречались, но в меньших количествах — ей не нравилась мысль о смерти этих несчастных некогда живых существ чисто ради праздника живота. Но… хоть она и была рожденным хомидом, которому не требовалось питаться в кошачьих объемах, организм требовал и мясо, и рыбу. Но больше здесь было другого — всякого веганского. Дядя при жизни часто покупал племяннице белый трюфель чисто из-за пафоса и дороговизны, но этим утром она с чистой совестью его, нетронутый, выкинула. Вкус у этих грибов просто омерзительный. А вот иные грибы, мацутаке, в принципе, почти такие же выебистые, имелись. Их доставляли им из Японии вместе с мраморной говядиной Глеба. А ещё, к ужасу брата, здесь было много фруктов. Всякие личи, дурианы, маракуйи, рамбутаны… И соседствовали с этой экзотикой сыры — в любых молочных продуктах, как истинная кошка, Лапина себе отказать не могла. Пуле из Сербии, лосиный сыр из Швеции, а ещё этот белый сыр Стильтон с добавлением сусального золота, и с плесенью, тоже, разумеется, имелся… А дальше — окончательная кондитерская жесть. Клубника «Арно» — десерт. Ягода замаринована в специях и красном вине с добавлением мороженого, украшенная взбитыми сливками и листиком мяты… И в лучших традициях туда обычно кладут розовый бриллиант весом почти в пять карат, блять. Лали часто себя спокойно таким баловала, ведь эти брюлики у них по дому в каждом углу вместо пыли валялись… А ещё имелся ебанутый так-то итальянский десерт, но который обычно подавали на Шри-Ланке, и который состоит из кассаты, шампанского, золотого листа, ирландского крема, манго, граната и украшен шоколадной фигуркой рыбака с аквамарином. А ещё макаруны прямиком из Парижа из миндального теста, карамели, лепестков роз, морской соли, арахисовой пасты и шампанского… Была бы ее воля, в холодильнике бы перманентно стоял ещё, например, торт «Драгоценный подиум», созданный в сотрудничестве с ювелирами, украшенный настоящими драгоценными камнями, включая бриллианты и сапфиры… Но это так. Больше глаз порадовать. Но без шоколадных конфет, обернутых в пленку из настоящего чистого тончайшего золота все равно не обошлось. И пленка эта абсолютно съедобна… И вот — огромный стол практически ломится от почти всего перечисленного. Невольно брат и сестра сошлись на стейках прямо на завтрак. Обычно к мраморной говядине добавляли розмарин, но эта семейка не могла удержаться от шафрана — буквально самой дорогой приправы из возможных. На гарнир, который Глеб все равно чаще игнорировал, просто наваливая себе побольше мяса, избрали жареные лисички и салат из артишоков, спаржи, белых баклажанов и фиолетовой моркови. А для украшения посыпали золотой пылью… Да, речь все ещё про драгоценный металл. И да — он в таком виде все еще съедобен. И смотря на подобный пир во время чумы, можно было задуматься… А как Глеб и Лали раньше умудрялись быть своей жизнью недовольны?.. И все же, пусть на какое-то время и показалось, что за счет совместной готовки обстановка в обновлений семьи немного разрядилась… Стоило всем сесть за переполненный стол, она вновь безмолвно накалилась. Лали и Давид сидели четко напротив Глеба и Серафима. Она специально села именно перед братом, чтобы, в случае чего, иметь возможность пинать его под столом. Перед ними дымятся кружки с свежезаваренным китайским улуном Да Хун Пао, тоже нещадно дорогим, ведь на родине этого сорта осталось всего несколько материнских кустов, а тишину нарушают лишь звон посуды и то, как-то Лали, то Глеб самым светским образом друг за другом вкидывают разные факты про ценность, редкость и почти недоступность большинства имеющихся на столе блюд. Напряжение чувствовалось весомое. Лали, например, половину ночи уснуть на могла. Во-первых, вчера она выспалась днем с Давидом в «Карлтоне». А во-вторых… не касаться и не обнимать его она не могла, а каждый раз, стоило ей уткнуться носом хоть куда, она чувствовала этот перманентный мускусный запах чистого секса, вмиг стимулирующий ее эструс… А знала же ведь, что брат каждый случайный вздох слышит и на тональность проверяет, чтобы не слишком удовлетворенно-томно звучали. Было у нее и желание капризно свести Давида с ума в ответ — только проснувшись, когда в душ пошла, так и думала с самым деланно-спокойным видом, будто бы случайно, полотенце с себя в комнате уронить… Но все же засмущалась собственной озабоченности и переоделась в ванной. А когда после нее в душ пошел Давид и вернулся с мокрыми волосами… Так и законтрил ее этими капельками воды, стекающими по шее… И все равно она из вредности надела шелковую пижамку, состоящую из коротких шортиков и тоненькой маечки на бретельках… Без всего под ней. А Оля тогда в ресторане правильно психовала, мгновенно опознав у Лали что-то среднее между четвертым и пятым размером… И впервые в жизни Лапина этим достоинством пользовалась. То и дело сейчас, если привставала, чтобы взять себе какую-нибудь приправу или подлить чаю, изворачивалась так, тобы непременно грудь Давиду на плечо едва ли не положить. А Глеб… Глеб этой ночью привыкал к невообразимому. Он буквально никогда не спал с кем-то в одной кровати. А тут… Серафим прижимался, обнимал, облеплял всего. Как и обещал — едва на голову не залез. А обычно ворчливый Голубин… реально кайфовал. Так ему было теплее и физически… и морально. Привыкал к ощущению, что его… любят?.. И что самому хочется на это чувство отвечать. А сейчас… Когда Лали и Глеб заканчивают очередные бессмысленные обсуждения того, что трюфели переоценены и запахом напоминают тухлые носки, повисает новая неловкая пауза. Лапина, надеясь остаться незамеченной… берет своего Симбу за руку и кладет его ладонь себе на внутреннюю сторону бедра. Так-то… у самого краешка коротеньких шортиков. Голубин все видит. — Кто-то мне вчера обещал поговорить про нашу общую проблему, — цедит он. — Если это не только мне одному надо. А то я ведь могу никого и не прикрывать. Давид клялся себе еще ночью — быть терпеливее. Убеждал себя и в том, что не поведется на очевидные провокации, пока был в душе. Но вот сейчас, блять, так очевидно зубами скрежетнул, что не услышать было невозможно. Руку он убирать не спешит. Даже, наоборот, сильнее сжимает бедро Лали. Выше не поднимается, но желание свое демонстрирует вполне красноречиво. И вот это — не из вредности ради, а именно для Лали. Брату ее он отвечает чуть погодя: — Я очень тебе благодарен, это факт… Потому что он сам, в пылу схватки и горячем желании спасти свою принцессу, про полицию немного не подумал. Возможно, труп надо было закопать или сжечь, но у Давида не было с собой ничего, чем можно было бы добыть огонь, а закопать с перебитой рукой он все равно не смог бы. За неимением лопаты рыть пришлось бы лапами, а он буквально от боли одурел — чудо, что тогда в отель вернулся, не попав в какую-нибудь аварию. Ну да, не подумал. Сосредоточился именно на плане убийства Геннадия, а последствия не предусмотрел. Но признавать свой проеб перед Глебом, который его носом сейчас в это и тыкал, Давид не собирался. Может быть, он сейчас и рыкнул бы. Непроизвольно даже, на инстинктах. Но в этот момент Серафим, с самым задумчивым видом крутящий гриб на вилке, как бы между делом сообщает: — Длительное влияние очень громких звуков на птиц очень негативно сказывается на здоровье, особенно на слухе и нервной системе. А нервная система — это сердце. Просто предупреждаю. И все равно Лали подмигивает с незаметной улыбкой. Как бы, ну… совместными усилиями точно должно получиться научить этих двоих хотя бы терпеть друг друга? На какое-то время они снова замолкают, только стуча вилками. И вот тогда Давиду приходится все-таки сдаться, ведь факт оставался фактом — вопрос очень сложный и важный. — Самое сложное, что когда они вскроют последние звонки, они найдут там Олю, — мрачно признается Деймур. — В последний раз мы разговаривали и договаривались о встрече у аэропорта с ее телефона. А при одном упоминании львицы Лали вдруг аж замирает с половину поднесенной ко рту десертной ложкой с той не выговариваемой сладостью с Шри-Ланки. Невольно даже ноги сводит, хоть руку Давиду убрать и не позволяет. Да, сейчас все хорошо. Она и мечтать не смела, что все сложится именно так. Но ее триггерил просто сам факт существования Оли. Что она всерьез считала себя той самой для ее Давида, что смела говорить им те гадости тогда ресторане, что она до сих пор сердце носит их львенка… И обидно Лали было не за себя — именно за Деймура. Эта ебанутая буквально его продавливала, не считаясь ни с его желаниями, ни с самой прекрасной на свет личностью. Давиду Лали доверяет. Не доверяет она… собственной вмиг вспыхивающей ревности, берущей начало в необычно низкой для такой девушки самооценке. Слишком долго ей внушали, что она ничего не стоит. Так же, как Оля внушала то же самое Давиду про него самого. А Глеб считывает настроение сестры филигранно. Она вот сидит, продолжает в себя пихать десерты, но так очевидно выбирает именно, что на шампанском основаны. И тогда… — А Оля — это?.. А-а-а… — деланно задумчиво тянет Голубин. — Погодите, это та твоя пузатая? С которой вы жили этим своим традиционным для Симб прайдом и львенка ждали? Хотя, поменьше, конечно, чем обычные прайды, но я уверен, что это все потому, что мы все одинаково вымираем… Раздается звон упавшей под стол десертной ложки. Из-за того, что столкнулось дорогущее столовое серебро с мраморным кафелем, звук получается особенно громким. — Тебе напомнить, что Давид убил того, кто выступал фактически моим сутенером, мечтал превратить в инкубатор и требовал кровавую простыню? — а в голосе Лали сейчас звенит металл хлеще несчастной выпавшей из ее дрожащих пальцев ложки. — А знаешь, в чем фишка крови, а? Она идет далеко не у всех и не всегда. Только примерно у тридцати пяти процентов, кому не повезло с слишком плотными тканями. Когда все проходит нормально, девушки могут даже никакой боли не чувствовать. А отец твой требовал кровь. Он буквально ждал, чтобы меня изорвали к чертям. А где в это время был ты, а, мой заботливый брат? Вот тут повисает тишина. Тишина, в которой пиздецки было слышно, как у обоих Баламов сердце долбят отбойными молотками и от гнева… и от боли. Лали жалеет о сказанном в тот миг, как закрывает рот. Она слишком хорошо знает Глеба. Знает, о чем он сейчас подумал. О том, что тот самый защитник, которым он хотел быть для сестры все это время, оказался пустышкой. Он ни черта всерьез не предпринимал ради нее против своего отца. С ней могло бы случиться самое страшное, что способна пережить девушка, а он сейчас… пытается защитить ее от того, с кем ей впервые в жизни комфортно. Главного злодея он филиграннейшим образом проебал. А теперь… в такого же превращается. То, чего он и боялся. И в то же мгновение Голубин тоже жалеет о том, как наехал на Давида. И не перед ним-то стыдно, а перед сестрой именно. Он фактически… намекнул ей на то, что рано или поздно тоже может оказаться у своего льва одной из многих. Или брошенкой, как Оля эта. Вот и сидят теперь друг напротив друга с зачмоненными лицами и тупо в опустевшие тарелки глядят. Притихают и их парочки. Со стороны могло показаться, что они думают о том, что зря вчера одним днем согласились переехать, но на деле все было совсем по-другому. И Давид, и Серафим прекрасно понимали, что этих двух надо было срочно отвлечь. Коракс додумывается и до того, что по-хорошему бы их растащить друг от друга. Типа… если разойтись, затискать, то, возможно, они немного подостынут и потом даже будут готовы признать, что перегнули палку… Ну, как минимум, это позволит получить еще хотя бы день спокойствия. По крайней мере, Серафим на это очень надеялся. А еще вчера, когда они стали свидетелями одной увлекательной сцены между Давидом и Лали, он решил, что лучшей подруге кое-что должен… — Она не моя, — перебивает поток его мыслей Давид. И хотя звучал он спокойно, клокочущее рычание все равно вырывалось. Серафим мысленно чертыхнулся, когда Симба просто отвел глаза после его умоляющего взгляда и молчаливой просьбы не делать еще хуже. — Не моя и никогда ей не была. Мы жили прайдом, это факт, но мы не были семьей. И вот тут очень сложно было не понять, что он буквально прямым текстом говорит, что с Лали уже все по-другому. И пока Давид разъебывал по фактам, Лали еще ближе к себе притягивая, Серафим под столом в руку Глеба вцепляется, ласково гладя костяшки и очень стараясь отвлечь. Гражданская война, блять, какая-то. — Но то, что было в прошлом — это именно было. Сейчас все иначе, — продолжает Давид. — Но если ты продолжишь дальше заботиться, — понимал же, в чем посыл, — через провокации, мы будем разговаривать по-другому. Именно мы. Потому что провоцировать Лали он не даст точно. И ведь сейчас Давид ее за вспышку не осуждал. Да, жестко, но это была именно защитная реакция. Серафим вздыхает. Громко. Трагично. Он-то, может быть, иногда тоже хотел повыебываться, все дела. Не конкретно в этой ситуации, а вообще. Но хрупкий птичий организм приучил быть пацифистом и решать вопросы по-другому — нежничать. Ну и как можно было иначе, когда Глебу плохо? — Пошли гулять, — протягивает Серафим ласково-ласково, устраивая подбородок у него на плече. Только и успел, что с очевидным намеком посмотреть на Лали, типа чтобы не проебали отличный шанс заняться всякими непотребствами. — Хочу… куда-нибудь. А еще ты мне обещал сходить к Виоле за моими шмотками. Я один туда в жизни не сунусь. И по сути, вот сейчас, когда Лали сказала про защитника, Серафим наоборот, этой самой защиты именно просил. Ведь если Глебу психологически надо кого-то защищать, ну… птичка для таких целей достаточно хрупкая и готова стать еще более хрупкой. — Пошли, — внезапно очень легко соглашается Голубин… тихим и мягким тоном. Хорошо, что все семейная ссора разгорелась тогда, когда уже все поели. Глеб, конечно, все равно не наелся полноценно, как истинный чатро, и, возможно, по пути ему захочется зайти в какую-нибудь мясную лавку и купить огромную свиную ногу… прям сырую… Но сейчас разойтись будет правильно. Когда он говорил сестре все вот это про Давида… Он не хотел делать ей больно и задевать ее главные триггеры. Не подумал и о том, что ей, в принципе, неприятно слушать любые чужие сомнения в ее льве. Она-то в нем не сомневается… только в себе. И Глеб сейчас невольно на это надавил, хотя… он, параноик по натуре, вот так неправильно, некрасиво и грубо хотел просто попросить ее быть осторожнее… Понимал он и то, что Лали на него нарычала в ответ не намеренно. Она бы тоже никогда не сделала ему больно осознанно. Просто… тоже вот так по-своему пыталась защитить того, кто сделал для нее так много, спас и подарил все, о чем она мечтала. Их проблема была в том, что они росли вместе и знали друг друга слишком хорошо. А в момент импульсивного гнева… Совершенно не специально пользовались слабыми местами друг друга. Глеб хотел защитить Лали. Лали хотела защитить Давида. Никто из них не хотел уколоть другого. А в итоге… Буквально мечами одновременно и пронзили. — Мы пойдем, да… — все же оборачивается Голубин у выхода с кухни. — Пишите… если что. — Хорошо… — откликается сестра, в ответ не поворачиваясь, но голос звучит… точно так же. — Вы тоже. Прощения пока не попросили, но это как будто уже… шаг. И через уже пару минут… в квартире становится очень тихо. И Лали вдруг прямо так со своего стула к Давиду на колени порывисто пересаживается, буквально налетая с вихрем поцелуев. Сердце долбит просто страшно, словно в своем ягуарьем тельце пыталась скорость гепарда развить, что физически невозможно. Чувств снова так много, и… Она не выдерживает. Он такой прекрасный, самый лучший буквально, и с каждой проведённой вместе минутой лишь доказывает это, и глупенькая девочка просто… тает. И то, как он вступается за нее… При всей любви к брату, он действительно вот прям так не делал. Лали не осуждает, все же это был ее отец, но… Ей так хотелось быть по-настоящему защищенной, хотелось иметь опору и больше никогда ничего не бояться… А тут у Давида ещё снова рык этот проступил, от которого она аж по-приятному задрожала, и… и… Слишком поздно Лали понимает, что на колени к нему не невинно присела, а буквально его оседлала. И если начала она с восторженных поцелуев в каждый участочек лица, то сейчас… как вчера, уже к шее переместилась, опять то лизнет, то куснет, то прям… губами кожу втянет, неожиданно для себя оставляя весьма темные следы… Все равно уже скоро регенерируют… ебанные оборотни. И лишь в момент, когда опять прижимается вплотную к его паху… впервые тормозит себя сама. Немного отстраняется, жмурится, пытается дыхание восстановить, думать о чем-нибудь… непривлекательном… Короче — обо всем на свете, кроме Давида. И лепечет сбивчиво: — Извини… Я опять, да?.. Он же подождать хочет. А она все липнет, пристает, трется, на шее виснет… — Я просто… просто… — продолжает Лали, так и не открывая глаз. Думать ни о чем и ни о ком, кроме него, не получается от слова совсем. — Ты не подумай, главное, что я тебе не доверяю… или что-то в этом роде… Ты же… Ты — буквально лучшее, что когда-либо было в моей жизни, и я… Дело не в Оле там, или чем-то, во мне дело… Мне так чмонно и страшно бывает. Я прекрасно понимаю, почему ты отказываешь мне. Рано, наверное, по меркам нормальных людей… А я так ценю, что ты тормозишь себя ради… ради меня, чтобы у меня все было… хорошо. Головой я все понимаю. Но я просто… Оно само лезет. Изнутри. Каждый раз, когда слышу вот это «позже», «потом»… Когда я сама тебя хочу… Очень, очень хочу, никогда вообще никого не хотела, а так — тем более не думала, что вообще могу… Мне просто очень глупо начинает казаться, что, может, ты… Что, может, я не вызываю такого же в ответ… я… я подожду столько, сколько ты скажешь… Не хочу, чтобы все было только потому, что я наныла и выклянчала… И все вот говорила, говорила, задыхаясь через слово, а потом… так и замолкла. Ещё хуже, наверное, сделала?.. Давид тоже начинает говорить не сразу. Смотрит на Лали, уже чисто рефлекторно гладя ее по спине от лопаток до поясницы и обратно, и… Внутри такая борьба разгоралась. Симба схлестнулся с человеком не на жизнь, а на смерть. А может, это были… ангел и демон на его плече. Хуй знает. Но борьба в душе действительно была опасная. Одна часть его вопила о том, что с Лали должно быть все по-другому. Нет, речи о сексе после брака, конечно, не шло, но он считал, что не должен… торопить события. С поцелуем вот уже получилось поспешно, но остальное должно было быть идеально. Чтобы вот как во всех этих девчачьих книжках — свидания, цветы, ухаживания, лучше узнать друг друга, а потом, в момент максимальной эмоциональной близости, секс. Свадьба потом. Дети… Чтобы все идеально было. Давид был уверен, что в ином случае… это будет, как с Олей. Будет неправильно. Не так, как должно быть с девушкой, с которой действительно хочешь большего, чем просто… Люди, наверное, это сожительством называют? А другая сторона нашептывала прямо противоположное. Вот как раз про то, что… Какое вообще «правильно» может быть в любви? Чего он, блять, боялся, если знал, что не отпустил бы Лали даже в момент, когда мир сносило бы ядерной волной Апокалипсиса? Если они друг друга любят, если больше всего на свете хотят стать еще ближе, то чего он, блять, выжидает? Давид мог и дальше продолжать попытки стать самым высокоморальным фера в мире. Мог бы и дальше тянуть, цепляясь за любую возможность еще немного потянуть время. Но какой в этом был смысл, если… Если с Лали по определению не будет так, как с Олей? Если он каждым своим блядским «попозже» отталкивает от себя самую волшебную девушку на свете, заставляя ее чувствовать себя неправильной и недостаточно прекрасной? А она ведь… она же буквально лучшее, что случалось и с ним. Она влюбилась в него абсолютно и бесповоротно, а он… Он… тоже?.. И в этот момент в голове Давида щелкает. Осознал, кажется? Он подрывается резко — Лали от неожиданности пищит, но Деймур держит ее очень крепко, заставляя ногами обвить пояс и не давая соскользнуть. И тогда, смотря ей в глаза, Давид выдыхает: — Знаешь, что… Пошли к черту все мои личные заебы. Я хочу, чтобы ты знала, насколько ты прекрасная и желанная на самом деле. И, впиваясь в ее губы поцелуем, пробирается в сторону ее спальни. И Лали отвечает со всей пылкостью — просто не может не отвечать ему. Она тянется к Давиду на любых возможных уровнях — телом, душой… Просто дышать с ним одним воздухом, тепло его ощущать. Это… это все, что ей нужно. Любить его и ощущать себя взаимно любимой. Во всех смыслах. Но в душе так много тревог… Они наваливаются разом, жрут изнутри, заставляя ощущать… некое подобие собственного гниения. Неправильный Балам, плохой ягуар. Не дотягивает до кошки — слишком человечная. Не дотягивает до человека — слишком отдается инстинктам. И если еще вчера Лали наконец нашла этот хрупкий баланс между двумя двумя противоречивыми сущностями, то сейчас… казалось, что ее снова на части рвет. Почему она… вот такая?.. И сейчас ей больше всего на свете Давид нужен. Так-то вообще всегда, но в этот момент… особенно. И когда он бережно опускает ее на постель, она не дает ему отстраниться ни на сантиметр — за шею все цепляется, будто, если хоть мгновение не будет его чувствовать… на осколочки рассыплется. Как по полу конфеты. — Ты… ты же… — дышать трудно от всего сразу — и от бесконечного желания, реакций тела, и от… страхов всех этих. — Я же точно не… Ну, вынуждаю тебя?.. Если ты не хочешь… Он сказал про личные заебы. А Лали в таком тревожном и уязвимом состоянии всегда к словам цепляется. Что его так волнует? Может, она делает все неправильно? Слишком хрупкая, чтобы просто по-животному удовлетворить потребности, но и слишком… не нормальная девушка, чтобы думать о том, как все должно быть в призрачном стандартном идеале. Для нее же… Давид и так во всем идеален. И все, с ним связанное, тоже идеальное априори. Ей не нужны условности и правила, чтобы его хотеть. А если ему… нужны?.. Вот чтобы ее самому захотеть… Без этих ее соплей и, должно быть, неуместной мольбы. Он-то к страстной львице привык, а Лали… И самое горько-ироничное… Это то, что сейчас она боится ещё и того, что реально портит все хлеще и хлеще. Как будто если сейчас упустит возможность… выразить собственные чувства и на таком действительно до дрожи желанном физическом уровне… Будет прям совсем плохо. Возьмет и испортит момент сама. В этот момент Давид останавливается. Они все еще очень близко друг к другу — он нависает над ней, опираясь на руки, но сейчас… просто смотрит. По-особенному нежно и тепло. — Нет, ты меня не вынуждаешь, — заверяет Давид мягко. И все-таки, что-то ему подсказывало, что вот сейчас его слова могут стать для Лали… нет, не недостаточно убедительными, а скорее такими, в которых она сможет найти дополнительные смыслы. Даже вот чисто невольно. И потому Давид старается быть максимально искренним сейчас: — Я и под заебами-то имел в виду то, что мне хочется, чтобы у нас с тобой все было правильно. Прямо… сказочно правильно. Но я в этом желании дохожу именно до крайности, потому что ну какое вообще «правильно» в любви быть может? И ведь прекрасно отдавал себе отчет в том, какое именно слово выбрал, но менять что-то не собирался. — Я имею в виду, что да, в глазах большей части людей, фера ли, неважно, у нас все развивается быстро. — Хотя знал Давид еще одних таких торопыг. Вот буквально только что из дома ушли. — Но кому какая нахуй разница, если это наши отношения и наши чувства? О каких там, я не знаю, нормах вообще может быть речь, если я очень хочу быть с тобой, а ты — со мной, и… И в итоге он тихо смеется, утыкаясь носом в изгиб ее шеи — там, где сладкий запах туберозы ощущался ярче всего, успокаивая и колотящееся сердце, и разбушевавшиеся мысли. У него, вообще-то, всегда был синдром отличника. Отсюда — все эти сложные планы, продуманные до мелочей… как выяснилось, ну, хотя бы в одном из этапов, и вечная тревожность, что что-то может пойти не так. — У меня еще никогда не было так много чувств, — уже чуть тише признается Давид. — И я знаю, что любил или буду любить именно тебя во всех этих одиннадцати вселенных до, но в этой меня не учили этому. Я сам и учусь. И от этого немного могу перегибать, понимаешь? И проблема ни в коем случае не в тебе. Я вообще считаю, что проблемы нет. Я просто… разбираюсь с управлением, можно сказать. Ведь альфа-полигамыш из львиного прайда оказался совсем не таким. Он же буквально… моногамный домашний котик. Просто большой. Лали в ответ молчит. Губы кусает, еле сдерживая себя от того, чтобы привычно не закусить до крови язык. Она так делала периодами — то же сделала и тогда, когда они говорили у ресторана. У ягуаров даже в человеческом обличии все ещё оставались слишком мощные челюсти. Она понимает. Понимает, что Давид хочет… иначе. Что вот, например, говорил, что не хочет быть с ней львом. А она, получается… вынуждает его именно это и сделать? Быть тем, кем он не хочет? Сама же грызлась с Глебом, доказывая, насколько Давид хороший, а теперь сама… И что бы он ни говорил — проблема явно в ней. Он явно не просто готов, а именно хочет ещё подождать. Чтобы все было как у людей. Лали тоже раньше думала, что люди ей ближе. Но в итоге… Так у нее тоже не получается. Неправильный ягуар оказался ещё и неправильным человеком. — Все нормально, давай когда-нибудь потом, — кое-как выдавливает из себя она, еле размыкая искусанные губы. — Я не хочу, чтобы ты шел против своих принципов, ломал себя, только потому, что я… Ему для этого нужен какой-то эмоциональный пик, особенный момент. Но правда в том, что… Лали всегда рядом с Давидом на пике эмоций. Для нее каждый момент с ним особенный. Просто потому, что это — он. Ну… разве что сейчас момент она все же упустила. Или даже… возможно, и не было его, а? Он же сейчас… ей поддавался. Именно уступал, а не сам хотел. И то — это не Лали его как-то мастерски соблазнила, дело не в теле, не в желании, а… Она просто надавила своим нытьем. Он не хотел насиловать ее, а теперь… ну, получается, будто бы это она его насилует. Все пристает постоянно, оделась ещё так… — Я сейчас переоденусь, — сбивчиво шепчет Лали, ерзая, чтобы из-под Давида выползти и подняться с кровати. — Сейчас вернусь. Желательно — в паранджу. Но так как подобных вещей у нее нет, она вытягивает с рандомной полки какую-то огромную толстовку и спортивные штаны. Лифчик бы ещё надеть… А то ведет себя, как… совсем не та, с кем вообще стоит планировать что-то особенное, сказочное и всё тому подобное. И теперь, с комком вещей, едва не заплетаясь в собственных ногах, Лали уходит обратно в ванную. Торопливо переодевается из этой развратной пижамки, силясь справиться с накатившими эмоциями, чтобы хотя бы не разрыдаться позорно. Давид не должен думать, что это он сделал что-то не так. Это она делает все не так. Постоянно. По жизни. Она сделает все так, как захочет он. Он хочет свидания? Она сходит. А сама лезть больше не будет, чтобы… не палиться этой своей реакцией каждый раз, когда он вообще оказывается рядом. А как… в одной кровати спать?.. А с Олей все нормально получалось потому, что он ее не любил… или все же потому, что та могла как-то… ну, завести нормально… Быть женщиной, а не плачущей по любому пустяку малолеткой? Все говорят Лали, что она особенная. Серафим говорил. Глеб. Давид тоже. А ей не кажется, что в этом есть что-то хорошее. Люди, вон, особенными называют детей с задержкой в развитии. Если бы она была не собой, а… такой же, как другие, неважно, люди или фера… Все было бы проще. Она бы не создавала никому сложностей. Брат бы спокойно жил своей жизнью. А Давид… Может, ему было бы лучше, если бы она не пришла к нему в номер?.. Он же уехать хотел. Встретил бы какую-нибудь… нормальную кошку. Или человека. А не ту, кто вообще не знает, кто она такая. В это время Давид уже стоял рядом с дверью ванной. Он все равно предпринимает попытку дернуть ручку двери, но ничего, ожидаемо, не происходит — закрылась. И даже то, что он не слышит всхлипываний, Деймура в этот момент совершенно не успокаивает. — Лаль… — выдыхает Симба, прижавшись лбом к двери. Руку с ручки не убирает, потому что что-то внутри подсказывало, что если Лали не захочет выходить сама, а она, скорее всего, не захочет, он просто выломает дверь… Скорее всего, сам же потом поставит обратно, но… У Лали был исключительный талант. Давид искренне не понимал, как раз за разом ей удавалось вывернуть его слова так, что в них появлялся смысл, о котором он даже теоретически не мог подумать. Но это не вызывало раздражения, как было у него… да много с чем, на самом деле. Приготовили не ту пиццу? Бомбит. Пробка? Бомбит. Иногда просто стихийно бомбило. Он одно время даже ходил к психотерапевту. Человеческому, правда, но это тоже была проверка самого себя — не сожрать специалиста, когда накатывало. А тот еще не понимал, почему Давид не поддается ни одному из его методов лечения по контролю агрессии… Со временем само отпустило. Сейчас он не злился. Разве что тревожился страшно. От бессилия и переживаний, потому что внутри было столько нежности, а он не понимал, как выразить ее правильно, чтобы не сделать еще хуже. — Лаль, — зовет Давид чуть громче. — Лаль, поговори со мной, пожалуйста. Ты говоришь, что не хочешь, чтобы я шел против своих принципов. Но это же ведь не так работает. Нас ведь здесь двое. Дверь открывается мгновенно. Лали совершенно не ожидала, что Давид стоит сразу за ней, ещё и за ручку держась, поэтому случайно ею его и толкнула. На самом деле… Она действительно выходить не хотела. Нет, очевидно, что рано или поздно пришлось бы, потому что могут и брат с Симой вернуться, и как бы неправильно бросать Давида надолго одного, но… Выйти, мельтешить перед глазами было ещё более стыдно. Стыдно… просто за себя. За свои эмоции лишние. Лали совершенно отдавала себе отчет в том, что постоянно реагирует неправильно. На все. И сейчас хотелось посидеть одной, не потому, что она не хотела видеть Давида, а потому, что не хотела случайно при нем разреветься. Можно было бы включить воду на полную мощность и попытаться заглушить для кошачьего слуха… все. И пореветь по-тихому. Но он сам за ней пришел, и потому план пришлось поспешно отменить. Или… отложить. Нельзя больше действовать никому на нервы. Тем более — ему. — Все нормально, — старательно убеждает она, силясь выдавить улыбку. Да, дверью приложила. Не смертельно, разумеется, и, возможно, и не больно вовсе, но… Осознав это, в одно мгновение вроде и порывается подойти, но потом… Сама себя и тормозит. Назад отступает. — Извини, — за всё разом — за дверь, за истерику на пустом месте, за… — Но я ведь не говорил, что ты виновата в чем-то, Лаль. Давид не пытается притянуть ее к себе в этот раз, в глубине души опасаясь, что вот сейчас такой жест может вызвать прямо противоположную реакцию. Но без физического контакта не может — берет обе ее ладони в свои, совсем немного сокращая расстояние, и буквально вынуждает на себя смотреть. — Тебя задело то, что я сказал, — продолжает Давид так мягко, как только может. И когда она открывает рот, чтобы возразить, перебивает: — Я же вижу, что задел, Лаль. Но это ведь относится к тому, что я пытался сказать. Если тебе стало больно, это не означает то, что ты какая-то неправильная или не такая. Это означает исключительно то, что тебе стало больно, а если больно — значит с этим нужно справляться, а не держать в себе, потому что тебе кажется, что это что-то неправильное. Но тебе не нужно справляться с чем-то самостоятельно, когда я рядом. И ведь вместе мы все можем, разве нет? Кажется, он все-таки ужасен в психологии. Слова казались кривыми, косыми и угловатыми, но Давид очень старался и говорил от всего сердца. Огромного львиного сердца, между прочим. — Мое мнение ведь не может быть исключительно правильным и единственным. И я не буду отрицать, что… заеб имеется. — В ее присутствии Давид, на самом деле, даже не мог произнести конкретную причину, и она повисает в воздухе. Он не хотел с ней быть бездушной машиной для секса, как было… до этого. Отсюда и уверенность — все должно быть совершенно по-другому. — Но я повторюсь, что нас ведь двое. Если что-то есть в голове у меня, это не значит, что твои чувства неправильны, и… И он сбился. У огромных львов иногда бывал такой откровенно чмонный вайб — они кое-как взбирались на низенькие деревья, свешивали все лапы и лежали, высунув язык. Вот так себя сейчас ощущал Давид, когда выдыхает: — Я не всегда правильно понимаю, но я… правда хочу понять. Я ведь тоже… хочу… Лали не знает, что ей нужно сказать. Обычно, когда все чувства вот так смешивались, они затягивали туманом и мысли, и вычленить хоть что-то внятное и разумное не представлялось возможным вовсе. Но она не хочет молчать, чтобы Давид думал себе невесть что, себя в чем-то винил, переживал… И все равно ни слова выдавить не может. Как парализовало. Просто смотрит на свои руки в его ладонях, не поднимая взгляда, и… — Я не могу объяснить, я не могу, я… — как же жалко сейчас звучит ее дрожащий голос. И все равно срывается на ещё более жалкое «мявк, мявк». А как она может не быть неправильной, если с ней все получается… вот так? Дохранила себя для избранного, блять. Если бы она не была девственницей, все было бы проще же? А так она — проблема не только ментально, но еще и физически. Наверное, надо было раньше и самой быть не такой принципиальной. Для этого же необязательно был нужен кот, если речь идет не о продолжении рода, а о простом сексе. Это мог быть человек. Мог быть другой фера. Например, тот Моколе, Артём, всегда на нее очень выразительно смотрел… Что она должна сейчас сказать? Что для нее всё было бы особенно и без праздничных обстоятельств, ужинов и лепестков роз на кровати? Просто потому, что это Давид. Просто потому, что ей важна красота не внешняя, не весь этот пафос, а внутренняя. Красота чувств в моменте. Сказать как бы… надо ведь. Как он может понять ее иначе? Но сама Лали понимает, что у Давида до нее была целая своя жизнь, не менее травмирующая, чем у нее, и именно это заставляет его сейчас думать и поступать так или иначе. Так не надавит ли она тогда снова своими словами? Не проще ли задавить себя, а не его? А ещё… Лали буквально чувствует себя конченной просто из-за самого факта, что целый скандал вызван… вот этим. Для нее все хотят сделать, как для принцессы. Она всегда хотела быть принцессой. Но по итогу… короны не так уж достойна, а? Вот из-за этих своих совершенно… ну, низменных желаний, получается. Как было у Марины Диамандис в той песне про обычного подростка, где она страдала, что не может быть такой, как все, которую Лали всегда киннила… Девственная чистота, но при этом настоящая шлюха двадцать первого века. — Давай просто сделаем все так, как ты предложил, — выдыхает она. — Ну, свидания, все такое… А там, если уж он захочет когда-нибудь сам… Только теперь уже Давид не понимал, какой смысл в этих «свиданиях и всем таком», если Лали этого не хотела. Почему вообще в отношениях кто-то обязательно должен был чем-то жертвовать, задавливать себя в угоду другому, если можно было… просто поговорить. Понятно, что к компромиссу они бы уже не пришли, но… хотя бы друг друга поняли. Он проебал момент первой близости, факт, потому что хотел… Ладно, наверное, это были условности. Именно что заебы — то самое, о чем он и пытался Лали сказать. Заебы, которые появились небезосновательно, но… Давид, на деле, оказался достаточно пластичным. Она убедила его, что он не прав, еще когда они были за столом, и он был благодарен. Потому что у Давида в жизни не было именно отношений. Весь предыдущий опыт сводился просто к сексу, после которого не было ничего — или вот… сожительство с той, кого нельзя называть, да. И ему правда было важно, чтобы в каких-то вещах его направили, потому что он очень хотел… стараться. Быть самым лучшим партнером. Оказалось ведь, что внутри так много чувств, совсем других, не ограничивающихся только похотью, как раньше, и он хотел их показывать… Но Лали опять от него убегала. И нет, Давид не сбежит сам. Просто… По всей видимости, предыдущие одиннадцать Давидов были гораздо более лучшей версией него, если отношения с ними не сводились к тому, что Лали чувствовала себя неправильной. — Если ты действительно этого захочешь, — непривычно робко пытается улыбнуться Давид в ответ, не выпуская ее рук из своих. А сам просто… не понимает. Именно не понимает, что должен сделать. — Договорились, — лепечет Лали в ответ, уже готовясь последовать своей абсолютно типичной реакции на дискомфорт… просто сбежать. — Тогда завтра. Куда ты скажешь. И действительно уже забирает руки, разворачивается в сторону спальни, делает несколько шагов, рассчитывая залезть в кровать, закутаться клубочком в одеяло, прямо в бесформенной толстовке и спортивных штанах посреди лета, и хотя бы постараться сделать вид, что спит, а на деле, вероятнее всего, втыкать в стену… Но вдруг тормозит, замерев посреди коридора. Вот этот тон Давида… Лали неоткуда знать, жалеет он, что встретил ее или нет. Она вот сама жалеет. Не что его встретила, а именно что он ее. Ему бы… кого поадекватнее. Повзрослее что ли. Не с мозгами набекрень. И в параллель с тем, как он подумал обо всех тех других Давидах, и она думает о том, что… Вероятно, другие Лали тоже были куда лучше, раз могли делать его счастливым, а она… мозг выносит. Она знает, как он умеет звучать. Так, что у нее колени дрожат. А вот этот тон, это не… Лали не хочет, чтобы Давид чувствовал себя в чем-то виноватым. И именно это заставляет ее попытаться взять себя в руки, а не бежать, как привыкла. Она медленно набирает воздух в грудь, прикрыв глаза, силясь вместе с кислородом набраться и смелости… Будь что будет. Если он в ней разочаруется, то… Так тому и быть. Она в себе — уже. Поэтому сейчас Лапина оборачивается к нему вновь, впервые за весь разговор смотря прямо и открыто. — Мне кажется, что… — начинает она, тратя энергию заодно и на то, чтобы голос не дрожал. — Я просто не та, за кого ты меня принимаешь. Ну… и все остальные тоже. Все думают, что я такая сказочная принцесса. Да, может, мне нравится такой образ, да… Но если соответствовать ему на все сто, разве он не обезличивает хлеще наших внутренних зверей? И если они опускают все до уровня простых инстинктов, то… Вот этот стереотип делает меня пустышкой. Не человеком. Героиней сказки, у которой есть завязка и финал, между которыми соблюдены все необходимые тропы. Или куклой из журналов про Барби. У нее пластиковый дом, пластиковый Кен, пластиковые подруги, пластиковая собака и даже воды в душе нет, они на картинках воздухом моются. Зато там все идеально. И правильно. Так, как делают специально, чтобы учить маленьких девочек хорошему. А почему никто не учит их тому, как жили настоящие принцессы? Сколько грязи было в их жизнях. Браки не по любви, ранние смерти, никаких «долго и счастливо». Назови мне хоть одну, которая в итоге имела счастливую историю. И… Все думают, что если я вся такая хрупкая и ранимая, то… Я не знаю, со мной надо план расписать? Но это не так. Вот так я не хочу. Этого я не понимаю. Возможно, я чересчур отдаюсь эмоциям — факт. Но… Так жить гораздо приятнее, чем по плану. Мне просто… мне искренность нужна, а не картинка. И я сама, совершенно искренне, тебя захотела и до сих пор хочу вообще-то. И да, мне сложно понять, что другие могут не чувствовать так, как я, могут собой управлять, поэтому я начинаю считать, что, если я не вижу к себе подобного желания в ответ, зная, что раньше в твоей жизни с этим проблем не было, то со мной все не так. Что я не возбуждаю и так далее. А ведь не только нежной принцессой быть хочу, но и женщиной с любимым мужчиной. И я просто… Я не понимаю, сколько и зачем нужно ждать. Свиданий должно быть определенное количество, чтобы был соблюден план? Я не вижу в этом… ничего настоящего. Или просто надо дождаться, пока ты почувствуешь, что готов? Я тебя не виню, ты не подумай, но мне от этой мысли становится обидно, потому что я с тобой готова вообще на все и всегда. Сама хочу. И разве секс как-то… отменил бы романтику? Типа… должно быть либо то, либо другое? Не знаю, мне всегда казалось, что жизнь гораздо лучше, когда… Вот в один день паре захотелось пойти на пафосное свидание. Вон там какой-нибудь ресторан на верхушке Останкинской башни, пафосные ужины и так далее. А в другой захотелось остаться дома, лениться и в обнимку смотреть кино. А в третий захотелось вот перепробовать все возможные позы из самой жесткой немецкой порнухи. И так по кругу. Или в разнобой. А можно все сразу сделать в один день. Было бы желание. Лали сама не поняла, как выпалила это всё на едином духу, ни разу не вдохнув и опустошив легкие аж до боли. Но все равно не чувствовала… что донесла все мысли. И потому вновь глубоко вдыхает, на этот раз уже поддаваясь эмоциям и подходя к Давиду ближе. Сначала хочет его за руки взять снова, но потом вместо этого… Берет его лицо в свои ладони, пытаясь пояснить: — Ты сказал, что не хочешь быть со мной львом… А что, если твой лев мне нравится? И я очень грущу, что ещё тебя в таком обличии не видела. Если мне нравится, когда ты рычишь и доминируешь именно надо мной. Ну и над другими тоже. Главное, чтобы не женщинами. Но разве это как-то отменяет, что мне нравится и человек в тебе так же точно? Мне нравится в тебе все стороны. Одинаково. Я не боюсь, что мне будет больно в первый раз, потому что я тебе доверяю. И потому что… куда сильнее я боюсь любого доказательства, даже косвенного, что хоть по какому-то из возможных параметров отношений я нуждаюсь в тебе сильнее, чем ты во мне. Может, это звучит по-больному совсем, но я не хочу «нормально». Я ненавижу всем сердцем все вот это «нормально» и «правильно». Потому что всегда была неправильной фера. Да и в мире людей все равно лишняя — потому что оборотня в себе не задавить, как ни пытайся. Все, что мы должны… Это поддерживать баланс. Брать лучшее от обеих своих сторон. И я честно считаю, что ты это делаешь, что ты прекрасен во всем, я люблю их обе. Так зачем тебе прятать от меня одну из них только потому, что какие-то суки из прошлого не ценили другую? Та особенность, которую хочет иметь Лали… Это не вот это вот всё про пластмассовые замки и жизненный сюжет, расписанный по заповедям. Их всех вообще создала Гея, а языческие боги понятия не имели ничего о том порядке и той чистоте, что так восхваляла обожаемая людьми Библия. Особенность, которую хочет иметь Лали — это быть той, с кем у Давида не будет никаких заебов вообще. С кем он будет собой, с кем он будет открыт. И вот такой… немного хаос в личной жизни — для Лали и есть идеал. Потому что она сама — это ходячая эмоция, но разве и сама жизнь — не импульс?.. А ее личный импульс, в котором она себе только что отказывала в ванной, это, очевидно, Давид. И закончив со своей пламенной речью, сейчас Лали вновь сама его целует. Не так настойчиво, как до этого, но… Просто чтобы знал, чтобы… понял. Просил же объяснить. — Просто… — заканчивает она гораздо тише ему в самые губы. — Не нужно ничего анализировать сверх меры. Не нужно ничего планировать. Просто… если хочешь — бери. А если нет… — Я… я не понимаю, — вдруг совершенно растерянно признается Давид. — Нет, я понимаю, что ты говоришь, я понимаю тебя. Но это… В его мире всегда был секс, но никогда не было любви. И за счет этого казалось, что одно как будто… не то что исключает другое, но скорее вытесняет. Две параллельные прямые, которые не пересекаются. Так было с Олей. И с другими… тоже. Это был просто секс. Бесчувственный, преследующий лишь одну цель — собственное удовольствие. Иногда вот… продолжение рода. Причем иногда целенаправленное, а иногда — случайность, от которой ты не избавляешься. Не с какими-то глобальными целями, а опять же… удовольствия ради? Давид догадывался ведь, что Оля оставила львенка не потому, что хотела быть матерью, а потому, что так он оставался с ней. Этим ведь надавить и пыталась. Весь его секс обычно проходил без полноценных прелюдий. Жаркие поцелуи, укусы в процессе раздевания — не более. И Давид не представлял… как секс может соседствовать с нежностью. А сама мысль о том, чтобы просто… взять Лали, вызывала отвращение. Потому и не смог скрыть, как его перекосило на словах про жесткую немецкую порнуху. У него вся жизнь до встречи с Лали — одна сплошная немецкая порнуха. Мечта, блять, многих мужиков — еби, защищай, а тебя еще кормят при этом. Нихуя. Ни один из тех, кто заикался про то, что он лев по своей природе, никогда не задумывался, как это — быть львом на самом деле. Особенно львом, у которого сейчас происходил самый настоящий кризис сознания. Доминация — это про подчинение. Даже из последнего — он своим рыком буквально подминал Глеба под себя, заставляя его успокоиться. Рычал утром, заставляя… по сути, закрыть рот. Доминация — это про то, что ты выше, чем вторая сторона, но Давид не хотел, чтобы так было с Лали. Потому отрицание и вызвала ее очевидная мысль, что она задавливает себя, чтобы Давиду было лучше. Отношения — это ведь про… равность. Разве нет? Когда одному партнеру плохо, второй его подтягивает, и наоборот. В качествах, которых не хватает одному партнеру, преуспевает второй. Один защищает, второй дает это ощущение дома. Один нежничает, а второй… учится? Его сносит волной этой нежности, которую раньше никто не показывал, и он хочет тоже… — Я не говорю, что я бесконечно прав, повторюсь. Но я не говорю и того, что не права ты, — мягко продолжает Давид. — Я просто… возможно, это глупо… Я же тебя хочу. Очень. И для меня ты… самая невероятная и самая желанная. Блять, да. Я сам себя сдерживаю. Не потому, что с тобой что-то не так. Я себя сам держу. Ведь… Как же оказалось сложно это именно визуализировать. — Я понимаю, как найти баланс между человеком и львом. — И, пожалуй, он действительно его нашел. Только с оговоркой на то, что перекоса в сторону льва Давид опасался. — Но я не понимаю… Как найти баланс между любовью и желанием? Лали поджимает губы. Если до этого она стояла на носочках, но теперь вновь опустилась, но лица Давида все равно из своих ладоней не выпускает. Сейчас… сейчас боль за себя у нее все-таки отступает. Возможно… То, что хотела выплакать, в итоге высказала, и внутри стало… пусто. И теперь она просто смотрит на него, стараясь быть, как и всегда прежде, очень ласковой и подобрать… подходящие слова. Будь она опытнее… могла бы пафосно, как в кино, выдать что-то вроде «я тебе покажу», начать там снова целовать, все такое… Но не надавит ли тогда снова? Теперь, когда растерян и уязвим он. Ей же… не только секс от него нужен, как могло показаться. Как раз… — Я не знаю, — наконец отвечает Лали. — Для меня одного без другого не существует. Она хочет, потому что любит. И любит, потому что хочет. Раньше никого не хотела. Возможно, в этом и проблема? Разный бэкграунд, разное воспитание и, как следствие — восприятие. Желание вроде как одно, но… Давид ей обещал, что пошел бы против судьбы, если бы Русик сказал, что они друг другу не предназначены. А как оказалось… и за предназначение иногда надо бороться. — Значит… — продолжает она. — Будем как-то вместе разбираться. Интересно, насколько будет счастлив брат, когда вернется и мало того, что почувствует, что ничего в его отсутствии не было, так ещё и сестра перешла на мешковатые шмотки, скрывающие все тело? А пока Лали снова оставляет легкий и быстрый поцелуй на уголке губ Давида. Пытается… выразить поддержку. *** Виола страдала. Хвостовые перья отрастали слишком медленно. У обычных птиц они восстанавливались примерно за месяц, а у фера была блаженная возможность сотворить подобное за неделю, но… В птичку обращаться смысла не было. Без хвоста она не могла летать — он играл огромную роль в координации и управлении. А смотреть в зеркало на буквально ощипанный зад… Невыносимо. Где-то там ее Серафима мучают коты, вероятно, ещё и развращают, гадостям про нее, его единственную возможную суженую, учат… А в облике человека Виола не могла ничего. Будучи вороной, шанс ещё был. Обычно вороны, именно те, кого на английском зовут «crow», были мельче воронов, которые «raven». Вот и она должна была Серафиму а размерах уступать, но… Она действительно была у родителей одна. В каком же шоке были эти двое, когда вместо положенных нескольких небольших яичек… вылезло одно огромное. С Виолой. В обращении она обладала габаритами не врановой, а андского кондора — самого крупного стервятника из в наше время живых на планете хищных птиц. Виола не знала, что случилось с ее родителями. Их не сожрали злобные Гару, их не выкрал «Пентекс». Они просто были такие худые и хилые… Хотя, вряд ли бы она расстроилась, если бы узнала, что умерли они от… истощения. Все силы отдавали на то, чтобы прокормить огромного ненасытного птенца. Все равно она их почти не помнила. А учитывая ее габариты, Виола предполагала, что могла бы снести Серафиму примерно восемь яиц. Обычно выживают не все птенцы, но у них шансы были. Восемь новых сильных Кораксов, которые непременно найдут других по миру, продолжат род… А Виола и Серафим семьей будут. Эта мысль преследовала ее с того момента, как она увидела. И укрепилась, когда он первый ее поцеловал. А теперь… Драные кошки!.. Слух у птиц хороший. Нюх — не всегда. А блядские Бастет обладают этим Даром кошачьего шага, бесшумные и скрытые, техника стелс и все дела… Поэтому Виола расслышала шаги по лестнице именно Серафима. Она отлично знала его походку. Удивилась немного, конечно, что он не прилетел, а именно пришел… но на общипанных крыльях тут же полетела в прихожую — одумавшегося любимого встречать. Но там… Глеб все еще пребывал в немного оглушенном смятении. Объективно — все же хорошо шло. Отлично просто, лучше никогда не было. У него рядом был Серафим, который его любил. И он… ему нравилось отвечать. Никогда в жизни себе подобного не позволял, за слабость считал, за угрозу потенциальную. А тут… пока только поддержку и собственную нужность ощущал. Важнее ничего быть и не может же? У Лали же тоже так. Только и делает, что светится вся и к Давиду своему ластится. А Глеб… да, он по-прежнему все вокруг воспринимал за угрозу. Даже так, где ее не было. Пытался себя от этого отучить. Искренне. Но когда ты всю жизнь выводишь на чистом гневе и недоверии ко всем, кто не сестра, мгновенно поменяться не получается. Шаги уже совершаются, с каждым разом становясь все увереннее, но сейчас… Ему было жизненно необходимо на ком-то отыграться. Чтобы просто не взорваться на самых близких вновь. Виола — наилучшая кандидатура. И едва она дверь открывает… Глеб с самой хлесткой усмешкой собственнически закидывает руку Серафиму на плечи, прижимая к себе. Не в полную кошачью мощь, разумеется… Полые косточки его все еще пугали. — Давай, курица, посторонись, — заявляет он. — Я ещё обязательно разберусь с тем, что ты бесплатно живешь в чужой квартире, но пока нам просто надо, чтобы отдала вещи Симы. — Серафим!!! — а та действительно аж кудахчет. — Серафим, я сейчас отхуярю его крыльями, а ты беги!!! Я тебя спасу!!! Ягуар же его в заложниках держит! — Да ебанный пиздец, ты хуль разоралась? — в короткую паузу между активными кудахтаньями вздыхает Серафим. — Меня если спасать и надо, то только от тебя, но ты же сама от себя не спасешь. А Глебу-то реально и голову бы в кошачью пасть засунул. Если бы птичкой полез, то там бы только ножки и хвостик бы остались. И даже вот когда шуганулся его… это скорее такое, рефлекторное было, именно что птичье. Может, у него перед глазами знатный любовный дурман, но Серафиму казалось, что если бы он не был травмирован — ну, вот как в первый раз со сломанным позвоночником, а потом оглохший, — он бы и ягуара не испугался. Тот бы вряд ли оценил, но… А вот выпутываться из-под руки Глеба категорически не хотелось, но Серафим выкрутился — в ладонь его в итоге вцепился, затаскивая за собой, вообще-то, в собственную же квартиру. Родительскую, то бишь. К счастью, Виоле хватило мозгов не переделывать ее под себя, иначе крыльями бы хуячили уже ее. У родителей-то… гнездо было не только птичье, но и вполне себе человеческое. Квартира маленькая, типа студии, зато светлая и прям такая сладенько-уютная. А старое гнездо, разоренное волками, находилось совсем рядом. Там, наверное, и деревья все срубили. Серафим специально не пошел смотреть. Да и квартиру-то, в сущности, домом своим больше не считал. Вот ему кто-то пизданул тогда… Крокодилы, может. Обычно такие мудрые штуки были в стиле Депо. Типа что дом — это не место, а человек. Серафим, каждую ночь ночующий у кого повезет, не понимал эту фразу до последнего… А сейчас вот понял. И был абсолютно согласен. — Я надеюсь, ты не переметила еще все мое шмотье своим запахом, — продолжает Серафим. В присутствии теперь уже… своего?.. защитника страшно смелым становился. — С другой стороны, так от тебя наконец съехать можно будет быстрее… — Что ты такое говоришь… — а Виола аж на шепот срывается, едва не теряя дар речи. Губы глупо дрожат, она то непонимающе хлопает глазами, глядя на Серафима, то переводит враждебный взгляд на Глеба. Почему этот ягуар рядом с ним трется? Что ему от Кораксов надо? Это какой-то хитроумный кошачий план?.. И только потом Виола смотрит на их переплетенные пальцы. Они что… что они творят?!.. Да Балам же… он что, соблазнил ее Серафима?.. Это же… так не может быть! Не должно! Они же… оба мужчины! И они принадлежат к разным видам! Это неправильно! Она же так старается… Она — тоже Коракс, она девушка. Она семью с ним хочет, гнездышко вместе вить, птенчиков выкармливать и всё такое… А он… Он предпочитает, чтобы его нагибал один из самых опасных хищников среди всех фера? Еще бы какого-нибудь Гару притащил!.. Хотя… Балам хуже… — Пока куропатка преисполняется в своем познании, расширяя горизонты, — вновь язвит Глеб, так и прижимаясь к Серафиму ближе, чтобы до Виолы быстрее доходило, что он… ей не принадлежит и не принадлежал никогда. — Сим, у тебя сеть чемодан тут или что-то в этом роде? Я помогу собраться и донесу. У ягуаров все же физической силы будет побольше. — Да хуй знает, если честно, — чуть заторможенно откликается Серафим. Вот тут притормозил исключительно потому, что от близости Глеба все еще дурел. Где-то в глубине души все не мог поверить, что это реальность, но тепло, нет, скорее даже жар чужого тела возвращало в реальность. — Ща я разберусь… И пока Виола так и замирает, хлопая ртом, как рыбка, а не как птичка, Серафим тащится к шкафам. По дороге выгребает рюкзак, в который, в теории, все влезет спокойно — шмотья у него было не так уж и много. Одну из любимых кожанок приходится отдать в фонд нуждающихся общипанных ворон, потому что она Виолой пропахла так, что аж в носу засвербело. Скорее всего, туда же полетит большая часть вещей, потому что она явно их таскала. Дай Гея, получится во что-нибудь переодеться. А хуль нет? Серафим всегда считал, что черный — его цвет не только в родном птичьем обличии. И сейчас аж настроение поймал этим немножечко попользоваться. Потому что таскать шмотки Глеба — это однозначный плюс вайб, но повыебываться перед самым любимым ягуаром — это тройной плюс вайб. Правда при условии, что Виола все еще здесь, переодеваться, скорее всего, придется в туалете. Под всеми замками и охраной Глеба. Иначе точно же до греха с горя дойдет. Хуй знает, но Кайнову казалось, что родители бы его поняли. Скорее всего, сначала бухтели бы страшно, и возможно, мама бы устроила ему профилактическую пизделовку клювом, но потом… Им всегда надо было, чтобы сын не занимался хуйней, был в безопасности и счастлив, а все три пункта безоговорочно выполнялись только с Глебом. Он в жизни, блять, себя настолько счастливым не чувствовал, как со вчерашнего дня. И… — Да ебанный пиздец, Виола! — недовольно каркает Серафим, когда из шкафа на него вываливается ее лифчик. Нет, страшнее, конечно, было, когда она ходила без, но… — Развела, блять, срач по моей хате! И в этот момент он совершает свою, видимо, самую роковую ошибку. А именно — после соприкосновения с чужим бельем закатывает рукав толстовки Глеба, чтобы запах Виолы не перекрыл ягуарий, и… демонстрирует одну из своих первых татуировок. У него на правом предплечье был набит ворон. Ну, по силуэту можно и за ворону принять — что Виола и делала вообще-то. Он набил эту тату как раз вскоре после их знакомства, и для нее это был пиздец весомый аргумент в пользу мнения, что… это было сделано в честь нее. — Серафим!!! — вновь взрывается она, принимаясь откровенно реветь и визжать. — Ты же меня любишь, я знаю!!! Я не… я не верю!!! Что ты с ним сделал, проклятый кот?! — Ой, бля-я-я… — закатывает глаза Глеб… …в мыслях уже прикидывая, насколько маневренным мог бы быть в условиях небольшой студии. Здесь не так много лишней мебели, как в их с сестрой квартире, поэтому, в теории, если обратиться и сразу оттолкнуться от стены, устраивая подобие кошачьего паркура… У слишком жирной вороны-переростка не будет и шанса взлететь. А там — дело типичной охоты. Прыгаешь сверху, смыкаешь челюсти вокруг птичьей башки… Один характерный хруст — и всё. Глеб раньше мог сочувствовать только слезам сестры. Теперь, как выяснилось вчера, его особенно трогают слезы его Серафима. Но когда истерику устраивает вот эта… — Ты же… ты вон, увековечил меня на своем теле!!! — продолжает доказывать Виола, аж руками в воздухе на манер крыльев хлопая. — Ты дурная? — и Голубина аж на нервный смех пробирает. — Я, конечно, понимаю, что ты настолько необъятная пташка, что, вероятно, даже в зеркале свою жопу плохо видишь… Но ты в курсе, что у воронов и ворон разное строение хвостов? Стыдно быть Кораксом и не разбираться, ой, стыдно… А из шкафа следом за лифчиком, состоящим целиком из толстых подушечек для пуш-апа, вываливаются ещё и кружевные стринги. — Ради Геи, Сим… — кривится Глеб. — Это пиздец… Вот тут перекосоебило и Серафима. Разражаясь натуральным карканьем, которое было похоже на длинный поток птичьего мата, Серафим одним комком скидал в рюкзак все вещи, что остались, пихнул его Глебу, схватил то, во что собирался переодеваться — жалко, что без кожанки, блять, ебучее лето, — и полетел в ванную. Заперся на все замки, на случай, если Виоле приспичит все-таки брать штурмом… Из-за двери — рев фонтаном, и в моменте Кайнову становится даже немного жаль, что ничего триггерного для обращения Виола выдать уже не могла. Он бы Глеба останавливать не стал. Если сначала ему… как ее, блять, назвать-то, соплеменницу, что ли… немного было жаль, то вот сейчас — нихуя. Головы не летят и к моменту, когда он выползает из ванной. И как бы нихуя особенного — просто черная майка и тоже черные адидасовские штаны, к которым в холодные времена добавлялась кожанка, но Серафим считал, что он великолепен и мега пиздат. Идея гениальнейшего лука пришла в голову Коракса случайно, но с того момента он решил, что теперь будет так одеваться постоянно. Пиздато же. — Надеюсь, что никогда не увидимся, — бросает он Виоле напоследок, загружая в рюкзак и вещи, из которых и переоделся, и снова переплетая пальцы с Глебом. — Хочешь тут жить — без б. Я тут в принципе в жизни порог больше не переступлю. Все, давай, гудбай. Но, возможно, шмотки все придется дома перестирать. Серафим терпеть не мог запах порошка, но от мыслей о том, с чем Виола намешала его вещи, аж дурно стало. А еще… Руки-то открыл. И впервые на собственную татуху посмотрел с отвращением. И когда они вызывают лифт, Серафим самым серьезным образом интересуется: — У тебя есть нож? Я планирую срезать себе кожу. А Глеб вдруг… смеется. Перехватывает рюкзак своего ворона поудобнее, ибо, как и планировал, не давал ему таскать тяжели самостоятельно, а второй рукой чуть крепче, в пределах разумного, сжимает его пальцы. — Ну, во-первых, — начинает он. — Просто скажу, что не зря при этой перепелке подметил, что у тебя именно ворон, а не ворона. По форме перьев видно. И то, что этой пизде с пометом в голове хочется думать, что это посвящено ей, не означает, что тату лишается истинного смысла. Я тоже не знаю, что именно ты вкладывал — память о семье или просто факт принадлежности к виду, но… И вдруг тормозит у самой подъездной двери, чтобы к Серафиму наклониться и шепнуть ему на ухо: — Я вот, например, считаю, что вороны очень красивые. И с самым лукавым видом дверь толкает, чтобы выйти наружу и, словно ни в чем ни бывало, продолжить: — А во-вторых, если тебе уж так хочется от рисунка избавиться… Ты в курсе, что кошачьи языки пиздец все усыпаны присосками ебанутыми? Как наждачка типа. А у больших кошек ещё пизже. Это сделано, чтобы мы могли мясо с костей снимать. И если постараться… нож тебе не понадобится. Вот так Глеб и предложил Серафиму… буквально его облизать. Ещё вчера не осознающий даже своей тяги к мужскому полу… вдруг решил, что ему совершенно нормально. А у птички в этот момент все внутри выкручивается. Он так и зависает на месте, буквально задыхаясь, пока Глеб делает вид, будто ничего такого не произошло. И ведь осознает же, что сказал. Серафим вот по этой хитрой улыбочке однозначно мог сказать, что осознает. И просто… блять… Татуировка была всем и сразу. Да, это был именно ворон. Ворон в память о том, что он видел, как сожрали его родителей, и ворон как символ принадлежности к виду. Серафиму ведь реально одно время было гораздо проще птицей, чем человеком, и в моменты, когда все-таки приходилось передвигаться на двух ногах, ему психологически важно было… не забывать. А сейчас… Он, по сути, добровольно отказался от последней связи с родителями — дома, где рос. Даже если бы Виола съебалась сама, даже если бы после этого всю квартиру перемыли, чтобы там ни единого пушка от вороны не осталось, он бы все равно… не смог. Потому что его дом — уже больше не там, а здесь, с одним сумасшедшим ягуаром, который просто… просто… Даже у болтливого Коракса не хватало слов, чтобы как-то развить это «просто». Нихуя не просто ведь. И к человеческой форме относиться стал проще, как по щелчку. Потому что с Глебом было легко и человеком, и вороном. А еще, гипотетически, быть облизанным очень большой кошкой может быть достаточно больно и кроваво, но… Почему у него вдруг такое навязчивое ощущение, как будто… Глеб не в первый бы раз его… ну, типа жрал?.. И почему его, блять, так знатно в жар бросило? Красивыми он, блять, воронов считает… Нагоняет Серафим Глеба только у машины. И в моменте снова за руку его хватает, скорее всего, для Балама совсем не ощутимо сжимая запястье. И… опять засматривается. Слишком очевидно. Совсем еще не привык к возможности, что можно прям… трогать… смотреть в открытую… — Ты же ведь понимаешь… что я не откажусь, какую бы ебань ты не предложил? — медленно-медленно уточняет Серафим. Аж охрип. — Особенно ебань, которая мне нравится. Даже если это будет больно, мне все равно нравится. И типа… Блять, извини. Есть мнение, что вот немного сейчас он палку все-таки перегнул. Просто… слишком птичку взволновало озвученное как бы между делом предложение. — За че прощения просим? — деловито хмыкает Глеб в ответ. — За мое же предложение? На самом деле… Он сам иногда от себя не ожидает, че выкинет в тот или ной момент. Привык же на чистой ярости выживать, да, а ее вспышки какому-либо контролю не поддаются. И, вот, как оказалось… если дать волю другим эмоциям — они тоже. В этом брат и сестра, как две стороны одной медали, похожи. Рациональности в них ноль фактически равносильно. И Глеб… Он не был гомофобом-то никогда. Просто в эту сторону не мыслил даже. Сказали, что надо хотеть девочек, он хотел девочек. Иные чувства на задний план задвигал. Да вообще все, кроме, как уже сам говорил, тех функций, что сам себе надумал. От надуманного вот отказаться оказалось трудно — потому продолжал терроризировать Лали, даже если не хотел. Рефлекторно. А вот когда расширил горизонты собственных чувств… Оказывается, стало интересно. *** Чмонный вайб пропитал дорогущую огромную квартиру с самого утра, не отступал в отсутствии Серафима и Глеба и… в принципе, возобновился вместе с их возвращением. Лали очень старалась делать вид, что все в порядке. Видела, что Давид — тоже. Так и лежали в одной кровати, но на разных подушках. Она сидела в тик-токе, и периодами они переговаривались на отвлеченные темы. Лали вбрасывала что-нибудь про себя, свою семью, интересы… Стараясь максимально далеко обходить какие-то триггерные темы. Но когда услышала, как открывается дверь… подорвалась в прихожую мгновенно. Замерла на пороге, смотря на брата своими оленьими глазами-блюдцами, а он на нее… впервые в ответ почти такими же. Просто другого цвета. У нее — темные, у него — светлые. — Глеб… — так и хнычет она. — Лаль… — выдыхает в ответ он. Искра, буря, безумие. Вина. Глубочайшее чувство вины. — Прости меня… — Извини, пожалуйста… И заговорили-то в унисон. Рядом с Лали уже стоял Давид, рядом с Глебом — Серафим. Лапина неловко переминается с ноги на ногу, а Голубин ее оглядывает. Да, этот огромный спортивный костюм явно контрастировал с той утренней порнушной пижамкой. Как и на ее лице не осталось и тени того озорства и лукавства. И стоит ей сделать совсем крохотный, но порывистый и едва заметный шаг вперед… — Иди сюда, — выдыхает брат, раскрывая руки для семейных объятий. Никогда раньше утешать не умел. Сейчас тоже вряд ли подобрал бы слова, да и в чем дело не знал, но… Осознал то, что Лали нужна была от брата не та агрессивная защита, которую он проявлял утром, а именно что… Ну, вот поддержка. Возможность не обороняться от родного человека, а почмониться в его руках. В детстве-то часто обнимал. То коленку собьет и плачет даже после начала регенерации, то ещё что… А с возрастом перестал. И едва Лали видит этот пригласительный жест… с места срывается мгновенно. Вцепляется в Глеба крепко-крепко, утыкаясь носом в его толстовку, а он, мягко обняв ее в ответ, по спине гладит и по-отечески в макушку целует. — Глеб, прости меня, пожалуйста, — всхлипывает она. — Я не хотела говорить тебе то, что… сказала. Я знаю, как ты для меня стараешься. Ты… ты же буквально единственная причина, почему я продолжала жить после смерти родителей до этого момента… И это чистая правда. Доступ к собственному перу у нее был открытый. И каждый раз, глядя на него, скрытое за стеклом, Лали думала… что будет с Глебом, если он потеряет последнего близкого человека? Теперь их семья, потеряв одного человека, пополнилась двумя другими. Но правда в том, что… до этого самого момента они довели друг друга за руки. Как в детстве. Потому что… — И ты меня прости, Лаль, — шепчет Глеб в ответ. — Я тоже не хотел тебя задевать. Я… всегда на твоей стороне, ведь… Ты тоже. Так и стоят с минуту, пока наконец Лали не отстраняется первой. Глеб снимает с плеча рюкзак Серафима, намереваясь отнести его в свою спальню, но… вдруг тормозит. Сестра явно в раздрае. Причину узнать… пиздец как хочется, но впервые в жизни брат принимает решение на нее не давить. Захочет — расскажет. А пока… надо бы в чувство привести. И… все же довести до конца утренний разговор. Ему ещё не звонили снова из полиции, и он не мог понять — хороший это знак или же очень плохой. Обещали сообщать любые новые детали. — Сим, — просит Голубин, вытаскивая свою банковскую карточку и протягивая ему. — Сможешь заскочить за бухлом? Ей возьми клубничный ликер, а мужикам… Ну, на мой вкус мб вискарь. Подороже. Пин-код — Лалькина днюха. Ноль-шесть-ноль-четыре. Вообще, у Серафима были резонные опасения сейчас куда-то сваливать. Просто… от внимательного птичьего взора не ускользнуло то, что градус чмонства в этой квартире сегодня превышен. Особенно он задерживает взгляд на Лали, не то что бы принюхиваясь целенаправленно, но… крови не чувствовалось. У нее такой вид, как будто сейчас заплачет, а у Давида — как будто его ебашили ногами. И хотя в Симбу Серафим все-таки верил, он был уверен, что если сейчас окажется, что это Давид обидел Лали, полетят головы. И возможно, он вернется сразу к нескольким трупам. И поэтому бедовая птичья голова вертится от одного к другому, пытаясь хоть в ком-нибудь найти подтверждение того, что их можно оставить втроем. Никто из присутствующих Кайнову никакой уверенности не внушил, хотя Глеб и Лали как бы помирились, но… Глеб просил. А перед просьбами Глеба Серафим был исключительно слаб. — Нашли тут самого быстрого, блин, — деланно ворчливо начинает Коракс, а потом разыгрывает чудесное озарение: — А, точно, это я же тут самый быстрый. На деле — ничего подобного, ведь конкурировать с ними в скорости Серафим мог, только если резко пикировал вниз, а в размеренном полете его перегнал бы даже увалень Давид, не словив при этом теплового удара. Кайнов просто был неугомонный, и поэтому надеялся, что успеет сработать по принципу — одна нога здесь, другая там. — Я бегом, — особенно быстро заявляет Серафим. — Даже соскучиться не успеете. Секундное желание так глупенько чмокнуть Глеба в щеку Серафим в себе подавил. Сам не понял, почему. Зря. И когда за вороном закрывается дверь, Давид… как отмирает от грохота. Вообще-то, тема эта казалась в большей мере именно его, так как потом, когда вскроются звонки, он станет главным подозреваемым, который, собственно, и убийца… Но в этот момент Давид подумал не про себя, а про то, что хотел бы обезопасить Лали… и Глеба, на самом деле. И поэтому Деймур и предлагает: — Ты хотел обсудить общую легенду, — начинает Симба издалека. — Я уверен, что у Серафима будут самые гениальные идеи на этот счет, но… можем пока начать. Как минимум, чтобы… не молчать. Глеб мог бы привычно съязвить. Он предлагал поговорить об этом ещё с утра, но увы и ах… И все он себя сдержал. Сдержал только потому, что сейчас заметил, что сестра все еще держится около него, безмолвно, неосознанно ища поддержки и… защиты от страшного внешнего мира именно у брата. Не скачет облизывать Давида, как вчера или даже этим утром. И вот именно… это утро и заставляет Голубина держать язык за зубами. Он больше не сделает ей больно, даже если для этого нужно молчать в сторону того, кому пока по-прежнему Лали не доверяет. Видел бы ее счастливой — постепенно, но расслабился бы. А пока он наблюдает прямо противоположное. Словно она вот-вот под ванну забьется, как любят делать перепуганные… Или умирающие кошки. — Пойдемте обратно на кухню, — предлагает он, обнимая ее за плечи, тем самым вновь повторяя уже без слов… что брат всегда рядом. Здесь он хочет предложить Лали посидеть, пока сам ищет бокалы для алкоголя, но замечает, что она сама продолжает семенить рядом, помогая. Как будто он сам шкафчик открыть не может. — С утра мы остановились на том, что… — начинает Глеб деланно беззаботно, стараясь скрыть намек в тоне на любое напряжение, чтобы не доводить сестру ещё сильнее. И все равно не может не скривиться, хоть и не называет имени: — Последний телефонный контакт отца был с львицей. Я, конечно, в Симбах не разбираюсь, но есть мнение, что она тебя покрывать не станет. Особенно учитывая, что ее бросили беременную. — Я буду алиби, — наконец подает голос Лали. Так Глеб и думал. — Если… Оля… направит полицию на Давида, то заодно и к нам, — поясняет она. — Мы с тобой в тот вечер были на великом вече. К счастью, полиция не в курсе, что существуют оборотни, и что у кошек есть Тагаирм для встреч. Сега им в жизни ни одной видеозаписи с камер не предоставит. Никто больше не знает, где я была. И если… Вы с Симой подтвердите, что я ездила в аэропорт за дядей с Давидом, я буду очень благодарна. Мы его прождали долго, а он так и не пришел. Давид поехал в отель, а я домой. И в отеле подтвердят, что я вернулась к нему утром. Вот наша версия. — Я специально ждал его у аэропорта в слепой зоне камер, — подхватывает Давид. — И на дороге их не так много, на участке, где сворачивать к кладбищу — вообще нет, так что это не заметят. А если… я не думаю, что… Оля… станет в подробностях рассказывать все. Полагаю, что она начнет рычать, как только услышит что-то, связанное с нами. И внутри ведь все именно таким… болезненным теплом отдается, когда он понимает, что они с Лали не просто сошлись в легенде, хотя не договаривались об этом заранее — она хотела рисковать ради него. И рисковать, на самом деле, по-крупному. Понятно, что полиция не сможет доказать, что именно Давид именно убил и именно Геннадия Голубина, потому что это был кошачий бой, но… Посадить-то могли спокойно. За неимением других подозреваемых, да. Он не противится. И когда Лали оказывается рядом, потому что расставляет бокалы, осторожно ее за талию обнимает. Совсем невесомо, аккуратно, а потом… в плечо целует. Не смог сдержаться. Вместе против всего мира, да? Как и хотел. Не предусмотрел только, что будет так безнадежно лажать. — Ты не должна рисковать, — продолжает Давид тише. — Но… Я очень благодарен. Что мы… вместе. Молчание сейчас ощущается особенно неловким. И поэтому спустя несколько секунд Давид, сбрасывая наваждение, добавляет уже чуть громче, как бы возвращаясь к диалогу с Глебом: — На кладбище был… чернокнижник, наверное. Если их так называют. Он был свидетелем, но я не уверен, что человек, который считает себя магом, сможет доказать, что на кладбище два человека обратились в больших кошек, и лев убил ягуара. Поэтому полагаю… мы чисты. — Ну вот и отлично, — хмыкает Глеб, садясь напротив, как и утром. А сам… все за сестрой следит. Как она на мгновение мнется, явно желая сесть к Давиду на колени, но по итогу опускается на стул. И все равно… замешкавшись ещё на секунду, берёт его за руку, говоря уже ему: — Я всегда готова рисковать ради тебя. Как угодно. А Глеб, старательно их игнорируя, на время смотрит. Нет, конечно, ближайший магазины, в которых продавали алкоголь, находились на Охотном ряду… Центр не благословили ни «Винлаб», ни «Ароматный мир», ни, тем более, всякая падаль вроде «Красного и белого» или «Бристоля». Даже супермаркетов для простых смертных нет. Здесь можно найти только либо «Азбуку вкуса», либо «SimpleWine», но… Зря они не учли кое-что ещё. За личными драмами общие проблемы фера незаметно отошли на задний план, и… Гару, приближение Апокалипсиса, бешенство, «Пентекс»… все туда же. Особенно опасны были последние, будучи мировой мультикорпорацией, запустившей щупальца в каждую из стран… и имели доступ к любым данным. В том числе — от полиции. Нервно постукивая ногой под столом, Глеб пытается отвлечься от странного предчувствия: — Лаль, когда выпьем, попеть можем. Ну, наши любимые мейшапы Лил Пипа и Ланы, — иронично, их любимые исполнители соответственно. — Тебе же всегда нравился тот, который микс «Гелика» и «Рожденных умереть». «Иногда любви бывает недостаточно, путь становится тяжелым, и я не понимаю почему» — строки из этой песни госпожи Дель Рей. Лали они сегодня вспомнились, когда ей на миг в панике показалось, что это… все. И потому сейчас она едва заметно вздрагивает, тут же кладя голову Давиду на плечо, чтобы успокоиться и чувствовать больше физического контакта, и кивает: — Давай. Я за. «Выбирай свои последние слова, ведь это — последний раз, потому что ты и я рождены умереть» — продолжение припева. Глебу вот тоже вспомнилось. И невольно… У самого сердце сжалось, когда он подумал… А если он не успел сказать последние слова?.. *** В это время Серафим едва ли не вприпрыжку скакал домой. В алкоголе он, конечно, разбирался на уровне количества циферок в сумме, но указание Глеба исполнил филигранно… ну, и немного нахватал всякой лабуды, типа чипсов и прочих гадостей. Птичка была страсть какая жадная и хотела всего и сразу, хотя, скорее всего, сам-то схватит, дай Гея, пару орешков и объестся. А еще… про ритуал облизывания замяли-то как бы только пока. Серафим лично притормозил, потому что за свои реакции не отвечал, если Глеб его серьезно… оближет, блять. Глеб — тем более. А Коракс, нахватавшись от разных фера, знал, что вот такие штуки что для кошек, что для собак — это прям… очень важно. Типа облизать там, потереться, все такое. По сути, ты своим запахом помечаешь дорогого человека, и теперь у всех остальных красной бегущей строкой будет перед глазами «Мое, обломитесь». И тем более, Серафиму бы категорически не хотелось, чтобы такой момент испортила Виола, которая сто процентов поперлась бы их выслеживать. А машина-то палевная. И исходя из соображений, что в кошачье логово ширококостная ворона точно не сунется, Кайнов и… отложил на потом. Поэтому домой сейчас летел, хоть и на двух ногах. Не знал, что не успеет. Он не мог не среагировать на едва уловимый шорох. Остановился, крутя головой, но ничего подозрительного не обнаружил. Это и раздражало в человеческой форме — у него вот так, можно сказать, обзора вообще никакого не было. Серафим выжидает. Ничерта не происходит. Он прислушивается сам к себе, но Дар Кораксов, позволяющий почувствовать опасность еще до того, как она случилась, молчит. А обычно, блять, на каких-нибудь шибко воинственных бродячих кошек, чувствующих в нем птицу, реагировал, так что… Серафим не чувствует подвоха. Идет себе дальше. Зря. Буквально через сотню шагов это повторяется. И тогда в тени деревьев… Кайнов успевает увидеть человека. Просто стоит, пялится. В Москве кончелыг много всяких ночами было, он уже насмотрелся, и Дар молчит, и это не должно было сильно напрячь… А его напрягает. Сука, очень напрягает. Он медленно-медленно опускает пакет с алкоголем на землю, не отрывая взгляд от странного типа. Мужик не шевелится, по ощущениям, даже не моргает, и ошибкой Серафима становится то, что он прислушивается к птице, которые ливают, только если видят опасность — так, сука, и попадают под колеса, потому что нихуя не смотрят, — а не к человеку. Сейчас ворон убеждал, что все в порядке, пока человек вопил — съебывай, сука, пока можешь! Бросай покупки, даже карту, лети, вцепись в Глеба, пожалуйся на этого крипового типа, ведь Глеб… Глеб от любой хуйни защитит… Острая боль пронзает шею. Серафим инстинктивно издает слабое карканье, хватаясь за нее. Пальцы обжигает холод металла, но он быстро перестает чувствовать даже это. Рука деревянная и непослушная — так утром было, потому что он к Глебу прилип, отлежал все… И все тело такое же. В голове шумит, и Серафим очень ярко слышит стук собственного сердца, когда ноги пошатываются, и он падает на бок, больно разбивая висок… В носу — запах собственной крови. Перед глазами — две пары ботинок. И Серафим даже слышит довольное обсуждение, что глупую птицу как раз-таки триггернули видимой опасностью, отвлекли одним, пока второй подобрался сзади… С дротиком. С транквилизатором. Он слышит, но ничего осознать не может, потому что единственное, что воспринимает ослабевшее сознание — это… Тотальный ужас. — Глеб… — совсем слабо скулит Серафим еле слышным шепотом, словно родной ягуар мог его услышать. Его поднимают за руки и за ноги. Подъезжает тачка. Его швыряют мешком, не заботясь о сохранности, ломая кости, но вспышка такой боли уже не может привести его в сознание. Перед глазами темнеет. А потом просто… ничего. Совсем, блять, не блаженное.