Апокалипсис

В «Кислотном доме», несмотря на поздний час, идеально подходящий для клиентов, было тихо. Клуб пришлось экстренно закрывать, ссылаясь на проблемы с проводкой, ведь… Теперь он должен был выполнять функции не развлекательного заведения, а Тагаирма. Тагаирма, что в этот раз собирали даже не Крупповы. В центре, как и всегда, сам Сега. Рядом — сонно зевающий и по-гиеньи потявкивающий Васек и встревоженная Аня, за правым плечом которой теперь обосновался Макс. Этим он Аниному большому брату нравился страшно — не лез к ней, но всегда… рядом был, защищая незримой тенью. Ему, как ни странно, было спокойно от этого. Юля, как и всегда, прекрасна — словно и не ложилась вовсе. На контрасте с ней Андрей даже не мог разлепить полуслепые глаза. Даня, забывшись, зевал, устроив голову на плече у Руслана, которому стоило больших трудов завоевать прощения после того, как он устраивал личную жизнь Серафиму. Даже несмотря на то, что в итоге устроил. Коля, аж подтявкивая, громко рассуждал, что такого страшного могло произойти, но Саша молчал — он не отрывал встревоженного взгляда от Венцены, на ночной зов которой… вновь никто не ответил. В полном составе прибыли жители канализации, хотя не то что бы Слава и Замай этого желали, а у Юры просто не было выбора — иначе Артем притащил бы его в своей пасти. По частям. Однако в этот раз наметилась тенденция к изменениям — Илья аккуратно отделился от своих, придвигаясь поближе к лисам. Лука обнимал Анжелу за плечи, ведь она очень испугалась, когда он ее поднял… И по пустым глазам лиса можно было заподозрить, что он догадывается, о чем пойдет речь. Ведь не зря кицунэ были единственными, кто способен… предсказать будущее. Виола прибыла тоже, хотя для всех оставалось загадкой, почему она с такой ненавистью смотрит на Баламов. К удивлению многих, появился и Рокея. Глеб смотрел на своего тезку, и… возможно, он тоже сейчас понял, что именно произошло. Ведь именно Глеб, который Балам, потребовал срочного сбора великого вече. И сейчас, когда все наконец собрались, Сега задерживает тяжелый взгляд на Голубине. В этот момент его не волнует даже Симба, что до сих пор не выказал своего уважения московскому Бон Бхату. Однако… Сега откладывает вопрос несоблюдения кошачьего этикета на потом. Он знает, что Глеб не поднял бы их всех без повода. И сейчас… пустое место рядом с Баламом волнует даже обычно невозмутимого Круппова. Ведь собрались все. Кроме… на самом деле, самого ценного ворона. — Где Серафим? — мрачно вопрошает Сега. Анжела всхлипывает особенно громко и жутко. — Если бы я, блять, знал, вы бы уже разбирались с последствиями, — целит взвинченный Голубин. Все случилось несколько часов назад. Коракса не было слишком долго, а Глеб знал поминутно, сколько времени должен был занять путь. Прислушивался к каждому шороху, и когда не услышал ни шагов у подъезда, ни набирания кода в нужный момент… Психанул. Огромных трудов стоило Лали убедить его не обращаться сию секунду — Давида она одним взглядом попросила не рычать… по понятным причинам. И так они все вместе отправились на улицу. Глеб взывал к Дару ищейки, но… смог найти лишь последнее место. На асфальте валялся пакет из алкомаркета, виски и ликер разлились, смешиваясь в смердящую всеми оттенками алкоголя лужу — спиртом, дрожжами, забродившей пшеницей, клубникой… а пачки со снеками уже клевали уличные вороны. Мелкие и серые, как Виола. «Crow», а не «raven». Глеб едва удержался, чтобы блядских птиц не распинать. Потому что сейчас… они ощущались как падальщики на том месте, где… Серафим исчез. Могли бы, блять, помочь другому врановому, идиотские курицы… А Лали, пока держала беснующегося брата за плечи, обратилась к другому Дару Бастет… способности почувствовать руку разрушителя. Воняло скверной. Воняло Тварью. А Лали, после последнего вече, на котором тот Гару Макс рассказал об искусственно вызванном бешенстве в своей волчьей стае… Знала только одну организацию, работающей с Тварью так близко. «Пентекс». Вся верхушка принадлежала к культистам, желающим приблизить Армагеддон, поклоняющимся главной силе разрушения, что сошла с ума после предательства Ткача и длительного заточения. И что самое ужасное… Если именно они схватили Серафима, то им было, чего бояться. Лали заметила недовольно скользнувший взгляд Сеги по Давиду. И сейчас, прежде, чем заговорить, понимая, что Глеб едва способен внятно общаться, балансируя на грани обращения, выступила вперед так, чтобы Симба оказался за ее спиной. Оберегала. Это она его сюда привела. И это она попросила его остаться в городе. И она же… отвлекала в эти дни. Лали — кошка из юрисдикции Московского Тагаирма, и именно она будет за Деймура отвечать, если понадобится. Добровольно. Захотят изгнать — она уедет вместе с ним, если… позволит. Но пока она не сомневается в благоразумии Сеги — он должен понимать, что лев им пригодится… когда они услышат то, что собираются рассказать Баламы. — Мы считаем, что это дело рук «Пентекс», — говорит Лапина. — На месте похищения я почувствовала следы Твари. А так как Тварь — сила разрушения… — Это все вы!!! — завизжала Виола, срываясь на скрипучее карканье. — Если бы не вы!.. Глеб клокочуще рычит, и сестре приходится крепко вцепится в его ладонь. — Тварь — сила разрушения, — продолжает она. — Это объясняет, почему мы не смогли его отследить с помощью поискового Дара. Все наши Дары идут от Геи, а Гея — от Творца… силы созидания. Никто из присутствующих никогда не видел, чтобы Лали выступала на вече сама. Обычно их семью представлял Геннадий Голубин, иногда — Глеб. Последний сейчас пребывал в ужасном состоянии, а первый… Все уже видели новости. Новости, заставляющие коситься на незнакомого Симбу, которого Лали от этих взглядом аж руками загораживала с явной угрозой, пусть роста ей и не хватало. Особенно хуевило Васька. Когда-то Аджабы и Симбы выступали вместе против Гару. Пока львы не предали гиен. А ведь про Тварь, Творца, Дары… Первым делом Глеб попытался обнаружить Серафима сам. К нему подключились и Лали, и Давид. И его не чувствовал никто. Если «Пентекс» научились перекрывать способности фера… Это объясняло, каким образом сам Серафим не почувствовал приближающуюся опасность — Кораксы были на это способны. — Можно попытаться это обойти по следам скверны, — продолжает она, но сама же приходит к неутешительному выводу: — Но придется проверять… все существующие поблизости заводы и лаборатории, имеющие отношение к «Пентакс» или дочерним компаниям. Если Серафима не увезли… еще дальше. — Мы должны собрать все возможные силы, — вновь подключается Голубин, дыша хрипло, рыча утробно. — Мы… мы… обязаны… Его мать похитили так же. Его отец хоронил ее кошкой. После этого он стал монстром. Судьба намеренно ведет его сына по тому же пути, да?.. И главное… Он всегда гнал от себя мысли о том… Что именно ублюдки, являющиеся людьми, но будучи бесчеловечнее любых оборотней, делали с его матерью. Как ей было страшно. С годами эти мысли утихали, но… не уходили до конца. Приходилось затыкать их тем, что она уже мертва. Ее не спасти. А Серафим… Серафим у них в руках… прямо сейчас. Даня до побелевших костяшек вцепляется в Русика. Тот пытается его по плечу погладить, успокоить, но мишка на него не реагирует совсем. Ведь Серафим, на самом деле, был другом… да почти всем из присутствующих. Даже Моколе Артем относился к нему дружелюбно. И вот сейчас… — Если… если его заразят скверной… — шелестит бледный, как смерть, Кашин. Глеба тоже боялся сейчас, но уже в другом ключе. Представил себя на мгновение на его месте, что так же Русика бы потерял, и… — Я же не… — Ебало завали, блять, — рефлекторно рычит Руслан, как будто медведь тут из них двоих — он. — Никто никого скверной не заразит. А даже если и заразит, то он сам будет последней тварью, но не даст Дане его лечить. Эта ебань не покорялась даже целительному дару Гуралов, но Русик не сомневался, что тот все равно попытается. А если заразится сам? А если в итоге умрут оба? Сука, да пускай Глеб его лично сжирает, но Русик не даст… свое самое главное сокровище такому риску подвергать. — Они не будут заражать его скверной. По крайней мере, намеренно, — подает голос мрачный Макс. — Для этого избрали Гару. И считать ли это вообще плюсом?.. Ситуация не становилась лучше, но… лично его мысль, что вредного ворона уберегут от неизлечимого безумия, немного успокоила. Остальное ведь все… поправимо? — Его могли забрать для экспериментов, — изрекает задумчивый Артем. — Серафим — один из последних птиц. И это… дает нам время. По крайней мере, его не убьют быстро, пока он представляет научный интерес. И это давало им… время, для того, чтобы привести в исполнение план, о котором говорила Лали. Артем засматривается на нее, игнорируя ее брата, что готов был сожрать его прямо сейчас, и льва, что выступил вперед, закрывая Лали собой. Сега громко фыркает. Бесстрашный. Но смотрит при этом… даже с уважением. — Нам придется проверить все базы, — говорит Давид прямо. — Но… это не бой больших кошек и других фера, отличающихся… размером. — Справедливо, — соглашается с ним Сега, понимая, к чему он клонит. — Потеряем всех, пока будем прорываться на каждый завод. Для скорости надо будет разделяться. Нужна… разведка. Летучая мышь. Крыса — Славу он отметает заранее, полагаясь лишь на Илью. Две змеи — и сейчас Сега задерживает болезненный взгляд на Юле, но понимает, что удержать ее не сможет. Могут пригодиться быстро бегающие койоты, как отвлекающий маневр, и… кицунэ — непревзойденные мастера иллюзий. Тяжелый взгляд Бон Бхата задерживается на Луке. Анжела ревела, а он ее успокаивал, но смотрел так… решительно. И тогда Пумонка обращается напрямую: — Говори уже. — Я… — начинает Лука. — Я могу взять одну из баз полностью на себя. Чтобы мы могли рассредоточить маленьких. Потому что я… я там был. Он поджимает губы, мотая головой. Дерьмо. Редкостное дерьмо. Но… Серафим им всем помогал. Даже заботиться пытался. И теперь, когда он… в настоящей опасности… — Анжелу держали там, когда я ее впервые увидел, — выдавливает из себя Лука в итоге. За недоразвитой глупенькой лисичкой скрывалась целая болезненная история, ведь лисы… Они и сами познакомились не так давно. По чистой случайности. — Артем прав, они изучают нас. И… делают это самым безумным образом. Насколько я понимаю, на ней они рассматривали, как работает наш мозг. Ну и… сами видите… Он откашливается под убийственным взглядом Глеба и продолжает уже громче: — Я вытащил ее сам. Я возьму одну из баз полностью на себя и соориентирую маленьких. Помогу с иллюзиями. Это должно… ускорить наши поиски, ведь так? — И когда что-то станет известно, можно прорываться, — подытоживает Давид. — Я с вами. Прелесть людей была в том, что на самом деле… Какими бы продвинутыми они не были, перед звериной мощью устоять они не могли. Скверна и Тварь осложняли ситуацию, но… Давид не спрашивал. Просто поставил перед фактом. Ответом ему был еще более уважительный взгляд Бон Бхата, но когда Сега открывает рот… — Полагаю, безумие Твари уже затронуло наши ряды? — кривится Замай. — Неужели ни один из вас не подумал, что вашу драгоценную пташку выпустят сразу, как эта слабая тварь выложит все наши секреты? Или вы правда верите, что разведчика, — и вот так он обесценил Серафима лишь до единственной роли, — похитили просто потому, что он такой замечательный? И вот это было… плохо. Очень. Ананаси — сраные терминаторы от мира фера. Никто не мог быть столь же убийственным и бронебойным одновременно, как эти пауки. Если, например, Замаю отрубить конечность, он может воспользоваться Даром Пополнения Плоти — просто призвать всех настоящих пауков в округе и слепить себе, сука, новую. Никто из оборотней так не мог. А ещё он был Повелителем Жуков — мог призвать хоть адскую саранчу, хоть рой шершней, хоть полчище… майских жуков… При этой мысли Лали сглотнула от страха. А ещё у него есть паутина в руках, как у Питера Паркера из фильмов с Магуайром. И есть Дар под названием Связывание — просто мог слепить между собой объекты так, что хер разрушишь связь. Живые объекты — в том числе. И прыжки блядские. Гигантский паук мог прыгать из района в район, как попрыгунчик. И Дар Украденных Минут — возможность украсть последние несколько минут воспоминаний другого существа. И черный дым, который ослеплял противников и вонял, как сотня тухлых яиц… А ещё — умение выращивать из конечностей подобие клыков… Ядовитых, разумеется. Защитные шипы на экзоскелете, которые отламывались в бою и впивались в тела врагов. А вот Дар под названием Поцелуй Тарантула… Замай мог укреплять волосы на своем теле, превращая в иглы, которыми был способен… стрелять, блять!.. А ещё Ананаси пьют кровь. Ходят по стенам и потолкам. По воде, как Иисус. А их яд — мощный нейротоксин, парализующий все тело, кроме вегетативной системы — враг мог только дышать, и его сердце стучало. Остальное — мимо. И это если повезет… Если паука разозлить сильно — он применит некротический токсин, заставляющий заживо гнить и отмирать плоть в местах укусов. Этот токсин способен убить за пятнадцать секунд. И он сейчас быкует на Серафима… провоцируя Глеба. Лали, которая до этого немного расслабилась и… даже позволила себе впервые взглянуть на Артема прямо ответ за все годы, мягко улыбнуться ему даже… Ну, он же всегда на нее вот так смотрел. А она все такая «коты, коты, мои коты…»… Сейчас ей приходится дернуться, чтобы безуспешно попытаться поймать брата… что уже присел в первую фазу кошачьего прыжка и утробно рычал. Если сейчас поднимется вверх — обратится в долю секунды. Кинется на паука, и тогда… Умрет. Ради Геи, Глеб, блять, запишись на курсы по управлению гневом!.. Потому что сейчас сестра его не удержит. Никто, блять, не удержит, кроме… — Давид!.. — сипит Лали в отчаянии. Вот сейчас… надо. Громогласный львиный рев оглушает всех. Особенно реагирует, ожидаемо, такая же чувствительная, как и Серафим, Виола. Мечется, руками машет, каркает скрипуче, орет… Те, кому лев мог навредить, рефлекторно сжимаются. Даже огромный крыс Слава отступает поближе к Замаю, пока Давид уже сам ловит Глеба за плечи. За одним рыком следует еще один, даже более громкий и протяжный. Потом третий. И лишь тогда Голубин медленно-медленно опускает голову, хотя его все еще трясет от злости. Давид… даже позволяет себе сжать его плечи сильнее, чтобы встряхнуть. — Ты ему ничем не поможешь, если сейчас героически умрешь в паучьих жвалах, — напоминает Деймур очевидное. — Глеб, выдыхай. Замай громко смеется. Рядом ехидно подхихикивает огромный Слава, и даже Федя уссывается так, что аж хрюкает. Юрец не ржет в голос, но… ему злорадно. Очень. Он всегда терпеть не мог Серафима, который Артема признавал самым лучшим из Моколе, а самого Юру — только мелкой жалкой ящерицей. Таких обычно дети на улице ловят и хвосты им отрывают. Юра был бы рад, если бы ебучая птица сдохла. Не ссался бы так с его… видимо, ебыря — сам бы сожрал. К Глебу подходит Сега. Он, вообще-то, тоже к Серафиму имел свои вопросы. Да, он считал Кайнова бесценным разведчиком, благодаря которому они узнавали все новости самыми первыми. Однако его привычка врываться без предупреждения, собирать все сплетни, вплоть до самых грязных… Но Серафим был другом его сестры. А главное — он был не просто Кораксом, а именно их Кораксом. И сейчас, сжав плечо Глеба, Круппов оборачивается вполоборота, чтобы бросить: — Как Бон Бхат этого Тагаирма, я не желаю видеть Ананаси Замая, Рэткина Вячеслава и Грондра Федора на своей земле. Вы можете беспроблемно посещать великое вече в дни, когда оно проходит не в «Кислотном доме». Был рад встрече. Тишина. Мертвая. И она нарушается своеобразным паучьим щелканьем: — Ты-ы-ы! Ты… ты пожалеешь, мерзкий кот! Ведь великое вече проходило только в «Кислотном доме». Клубе, который Сега покидал по исключительным случаям. В Большой театр, например. На оперу. — Возможно, — пожимает плечами Сега. — Но пока у меня нет желания нервировать вас нашим обществом. Они уходят. Униженные, оскорбленные и плюющиеся ядом — даром, что в классическом понимании ядовитой была только Юля. За ними плетется Юрец, собирающийся вернуться в родную канализацию. Он оборачивается на соплеменника… Артем стоит. — Эй, Депо! — рявкает на него Замай. — Ты оглох за свою почти сотню лет?! Пиздуй с нами! Ведь у них негласно сложилась… некая общность. Крысы, крокодилы и иногда заглядывающий к ним паук. Сейчас, например, собирался — строить козни против Круппова. Плести… сети. Мазелова с собой, конечно, никто не звал, но Депо… там, вообще-то, тоже жил. А сейчас — какого хуя? Все на пизду свою пятнистую смотрит. И вдруг выдает: — Нахуй пошел. Замай задыхается возмущением. Он бросился бы на него прямо сейчас, ведь с такими Дарами он вспорол бы брюхо даже возомнившему о себе что-то крокодилу, но… Тагаирм — нейтральная территория. Это правило уважал даже Замай. — Думаешь, ты кому-то из них нужен?! — выплевывает Ананаси. — Да они… — Я прекрасно живу один, — равнодушно откликается Артем. — И мое желание помочь не меняется от того, полюбят меня или нет. Я просто помогу. Моколе помнят, когда к ним относятся с добротой. Замая уводит лебезящий перед ним Слава. Уходит Федя, Юра… Их ряды редеют. В части, отведенной для жителей канализации, Артем остается стоять один, однако не выглядит ничуть смущенным. — Нам нужен план, — спокойно заявляет он. — Достаточно надежный, чтобы не потерять кого-то еще. *** Кто… кто так сильно кричал?.. У Серафима не сразу получается открыть глаза. Голова болит, словно в черепушку вкрутили отбойный молоток. Болело, на самом деле, все. Вспышка боли оглушает, когда он пытается пошевелить рукой, но что-то… мешает… Опять, блять, что ли кость сломал… Открытый перелом уже?.. Он до последнего не понимает, что скован по рукам и ногам кожаными ремнями. А когда доходит… Серафим рефлекторно дергается. Но ремни затянуты так крепко, что он срывается на крик — пережатые кости от движения трескаются. Он даже слышит этот звук… Звук, что не сравнится с тем, как кто-то кричит. Девушка. Лали?.. Он не понимает. Смотрит на белый потолок с отвратительно яркими лампами и не понимает. Не понимает, почему связан, что по определению самое страшное для птицы состояние. Не понимает, почему кудряшки тянет — а это кровь запеклась на волосах после того, как он разбил висок. Не понимает, почему так больно. Почему так… блевать тянет. Разлепить пересохшие губы получилось только из-за того, что заорал. Сердце долбит где-то в ушах, но даже его долбежка не может перекрыть этот крик. Боль заставляет бежать, но бежать он не может. Серафим притихает, пытаясь уцепиться хотя бы за эту ебучую лампочку и… самовнушением, блять, на самом деле заняться. Убедить себя, что не больно. А оно все ноет, выкручивает, жжет… Он, блять, один… в какой-то ебани… И даже улететь не сможет. Потому что кости в крошево — когда Серафим пытается вдохнуть глубже, чтобы успокоиться, ребра хрустят. Потому что прикован. Потому что Серафим — это нихуя не стереотипный ворон-одиночка, а… Он никогда один не был. Везде находились друзья. А сейчас… Глеб… Ему нужно… к Глебу… Но девчонка кричит, надрывается, и… Это же не… это же не… Паническая мысль о том, что кричать могла Лали, заставляет Серафима дернуться. Он кусает губы до крови, чтобы не орать от боли, и… возможно, не привлекать внимания. Ведь даже несмотря на то, что скован, он видит белые халаты. И кровь. На операционном столе, расположенном так, чтобы он видел происходящее, даже просто приподняв голову, что-то происходило. И Серафим не успевает отвести взгляд, о чем быстро жалеет. В руках у одного из этих блядей — детская ручка. Маленькая еще совсем. Двое других рассматривали ее с очень озадаченным видом, и тогда тот, который держал, предложил попробовать прирастить ее обратно. Один из смотревших с сожалением вздохнул, что подопытному осталось совсем немного, и он умрет, на что другой предложил… отрезать голову. Тогда третий на них шикает, кивая в сторону Серафима, и они отступают, чтобы явно специально показать… Это был младенец. Доразвитый пиздюк. Человечек. Человечек, которого разобрали по частям. У него не было ручек и ножек — они лежали рядышком, оставляя тельце только с головой. Но скальпель еще одного пидораса уже завис над шеей с этими детскими складочками, и сомнений в том, что они отрежут голову, уже не было. Активно звучат обсуждения о том, что интересно будет посмотреть, как быстро тело перестает регенерировать, насколько это связано с мозгом. Отдельный интерес представляет то, будет ли происходить регенерация на тех частях тела, что уже не связаны с мозгом. Кто-то предлагает отрезать пухлые детские пальчики мальчика и посмотреть, прирастут ли они обратно. А орала его мать. Умоляла, кричала, вопила, срываясь на тонкий кошачий вой. Вот тут. Рядом лежала. На расстоянии вытянутой руки от Серафима. О том, что она мать, он догадывается… Потому что у нее вывернут живот. Куски кожи растянувшегося во время беременности живота свисали по краям койки. Ее вскрыли даже больше положенного — можно было увидеть и кишки, и желудок, и даже бешено колотящееся в каркасе ребер сердце. А она еще орет. Орет не за себя, за пиздюка… Которому голову отрезают. Одним взмахом скальпеля. И тогда она вопит еще громче, а потом… обмякает комком изуродованной плоти, над которой надругались. Кожа живота, который должен был пиздюка защищать, пока он не родится, болталась с влажным хлюпаньем. Пидорасы громко рассуждают, с любопытством предполагая — организм попытается срастить эту кожу или все-таки создаст новую. Серафим задыхается. Он всхлипывает полузадушенно, не понимая ничего, кроме того, как сильно пасет кровью. Металлический запах въедается в легкие, а он просто… просто… — Глеб… — бестолково скулит ворон, которого никто не мог спасти. Одинаковые ебла в белых масках поворачиваются к нему, и сознание выбирает единственное, чем могло бы глупую пташку защитить. Оно отключается. *** Глеб потихоньку приходит в себя. Инстинктивно фыркает все равно, сбрасывая с себя руки и Давида, и Сеги, пусть последнего и глубоко уважал. Пытается нормально дышать, не метаться, сосредоточиться на чем-то спокойном… А как он, блять, может быть спокоен, когда того, кого он любит, но нихуя не успел об этом сказать… его… Пытают? Мучают? На нем ставят эксперименты? Его выкинут так же, как выкинули его маму?.. И тогда Глеб цепляется взглядом за сестру. Последнее, что под помнит перед почти удавшимся обращением — ее голос и то, как она держала его руку. А Лали… Опять стоит, как мертвая — только уголки губ едва заметно трясутся. И ноги очень плотно сжала, не шевелиться пытается. Она так типа… на львиный рык тогда реагировала. Глеб помнит прекрасно. Так что у них с ее Симбой за проблема-то такая?.. И пусть Лали вся дрожит, как осиновый листок, видно, что очень сильно храбрится. Саму себя обеими руками обнимает, словно… сама себя поддержать и пытается. Дело же не только в физической реакции тела, да?.. Там что-то глубже. — Спасибо, Артём, — подает голос она, ломко улыбаясь Моколе. — Твоя помощь… нам очень пригодится. Особенно учитывая его личные вековые знания, способность читать ещё более древние — доисторические и… Дар к огненному дыханию. У Юрца такого не было. Он только помоями дышать умел. — Я тоже хочу участвовать, — а теперь Лали вновь тщетно пытается придать голосу прежнюю твердость. — Я не буду сидеть в стороне. Только не тогда, когда… Давид изъявил такое рвение в бой. Не тогда, ее брат точно будет биться насмерть. И не тогда, когда Серафиму угрожает опасность. — Нет! — инстинктивно вскидывается Давид. В прайдах львицы охотились. Четко организованная охотничья группа могла справиться с почти любой добычей. Однако когда речь доходила до реального боя, это всегда было делом львов. Но так было в природе. А это — Лали. И Давида передергивает от мысли, когда он представляет ее на месте Серафима. Что если что-то пойдет не так, она может оказаться… ему представлялся операционный стол. Врачи в белых халатах, которые будут делать что-то… мерзкое. Ужасное. У него это не визуализировалось в голове, но страшно от этого было не меньше. — Пожалуйста, — добавляет Давид тише, но мягче. — Оставь выяснение отношений на потом, Симба, — не может не фыркнуть Сега. — Сейчас есть проблемы гораздо серьезнее. Состав у них был… неоднозначный. Серьезными бойцами могли стать только сам Круппов, вероятно, лев, который был чужим почти для всех, Макс, здоровый Русик… да и все, в общем-то. Глеба Сега оставлял под большим вопросом исключительно из-за эмоций. Под вопросом была и Аня. Он никогда не сомневался в ее талантах, но… как брат, противился этому варианту до последнего. Депо хотелось оставить в авангарде — на случай, если они не вернутся, а этим решат воспользоваться… например, Гару. И ведь очевидно, что они не смогут ворваться, спиздить Серафима и уйти. Это будет настоящая резня, потому что «Пентекс» нельзя оставлять в живых. Все остальные были годны только для разведки. Юля могла плеваться ядом, однако она уязвима. Андрея Сега предпочитал игнорировать. Койоты быстроноги, но в целом не несут пользы в бою. Крыса… все понятно. Огромную Виолу будет легко поймать. Лисы… нет, лис — непревзойденный мастер иллюзий, не более. Венцена сможет оглушить криком, но им нужнее было контролировать ситуацию с воздуха. Целитель Даня останется здесь, и… И Лали Нехорошо. Пиздец как, блять, нехорошо. — Лали быстро бегает, — внезапно присоединяется Артем. — Я не говорю о бое, но если мы оставляем план с разведкой… — Издеваешься? — не может не вскинуться Давид. — Говорю о таланте, который у нее есть, — просто пожимает плечами до львиной тошноты невозмутимый крокодил. — Змея может остаться незамеченной в здании, но если ее обнаружат… Никто не бежит быстрее, чем Лали. Если ты сама действительно хочешь. — Хочу, — тверже повторяет сама Лапина, невольно отступая на несколько шагов в сторону… от собственной семьи. Она все еще обнимает себя за плечи. Лали обещала себе, что остановит поток загонов в своей дурной голове, что не будет опять вот… это всё устраивать, додумывать. И вообще, в принципе, не будет, чтобы не портить ничего ещё хлеще, но вот сейчас, когда Серафим в реальной опасности, смертельной, на самом-то деле… Сега прав — нужно отложить личные разборки на потом. Но сейчас, вероятно, собственная боль, выливающаяся в откровенное отчаяние, может ей помочь? Может помочь… всем?.. Серафиму?.. Прежняя Лали бы чмонно согласилась посидеть, так сказать, на базе. А новая… ну, не менее чмонно, но хотела принести хоть какую-то пользу. Хоть кому-то. Хоть когда-то. Вот прям… настоящую пользу, а не ту, у которой всегда непременно есть нюанс. И сейчас единственным, кто в нее верил… Был крокодил, блять, от которого она всегда… не то что нос воротила… но внимания не обращала?.. — Лаль, — пытается рыкнуть и брат, но она перебивает: — Я бегаю быстрее тебя. Это факт. По деревьям лажу лучше — тоже факт. Я тише, — и если начинает говорить вполне уверенно, то… собой бы не была, если бы в конце не сорвалась на жалкое: — Дайте мне хоть раз побыть значимой и… нормальной. Она не хотела сейчас вот это вываливать. Не при всех. Не хотела, чтобы это звучало обвинением, не хотела… Но сейчас Лали стоит одна в стороне. И искренне не понимает, зачем вообще нужна. Спасением становится Аня. Она все по-пумьи щурилась, наблюдая за… странными изменениями в подруге, которую полноценно не видела несколько дней. Нет, то, что Лали всегда была самой меланхоличной кошкой, которую она знала — такой же неоспоримый факт, как и ее ловкость, но… Сейчас ощущался… надлом?.. И потому к ней подходит Круппова, бодро закидывая руку на плечи: — Я с тобой. Сег, я ведь такое тоже могу. Бегать, по деревьям лазать. Я тоже легче тебя. Юля же… Юля всегда достаточно молчалива вне оперы. В обычное время она предпочитала по-змеиному отмалчиваться, изредка делясь мудростью истинных Нагов. И теперь она тоже смотрит на Сегу, чтобы девочек поддержать: — Позвольте им. Я их прикрою, если понадобится. В конце концов… плюнуть ядом как минимум на два метра в глаза прицельно — это не хухры-мухры. Комментарий самого Бон Бхата был весьма красноречив: — Ебанный пиздец. У них ведь на «Пентекс» примерно… ничего. Страшилки о том, как у кого убили родителей, и поверхностная информация о скверне, распространяемой среди волков, добытая Серафимом и принесенная Максом. Мизер при условии мощи противника, напоминающей паучьи сети, но… Дел — много. А полезных рук… лап… у них очень мало. Можно сказать, вообще нет. И смотря на сестру, которая из котенка вдруг стала такой взрослой, Сега выдыхает, устало потирая переносицу: — Если с тобой что-то случится, я тебя воскрешу, а потом убью еще раз. Имей в виду. Давид головой качает, как оглушенный. Дело было ведь не в неверии. Не в сомнении. Он что, один понимает, насколько это опасно на самом деле? Это не какие-то игры. Это корпорация, которая убивала фера уже не первый год. И если Лали пострадает… И этот чертов крокодил… Давид так… ревновал. — Но я ни одну не отпускаю в бой, — продолжает Сега тем временем. — Помогать в разведке — пожалуйста. В бой не лезть. Если на это… не будет объективных причин, блять. — Я могу сузить область поисков, — после недолгого молчания продолжает Артем, которому явно… очень хотелось быть полезным. — Хотя бы до уровня, Подмосковье это или ближе-дальше. Земля поможет. Ведь люди ошибочно недооценивали древних ящеров, что отныне упокоились в земле. А потом вдруг… — Если будет совсем плохо, — снова вмешивается Лука, — я могу… посмотреть будущее. Провести ритуал. Но вы знаете, что это… только если будет совсем плохо… — А вот э-э-это звучит интересно, — лукаво тянет Аня, все еще потирая плечи совсем поникшей Лали и попутно отдавая честь брату. Круппова, может, и не Бон Бхат, но она — его сестра. Может же типа наблюдать и учиться в него. Аня может быть рациональной и продумать стратегии. Знает, когда можно лезть, а когда нет. А вот в своей подруге… она не уверена. Лали ж едва не дрожит у нее в руках. Нервы ни к черту явно. Она и ринуться может, когда не надо, и… Что делает даже сейчас. — Наверное, нам есть смысл разделиться на группы? — тихо предлагает Лали. — Общее обсуждение — это хорошо, но… Действовать нужно быстро. Тем, кто будет занят боем… — и неважно, что лично она вполне могла Сегу ослушаться. — Нужно планировать свое, а нам, кто в разведке… Надо начать поиски. Вот теперь и сама к Артему подходит. Тормозит на расстоянии вытянутой руки, явно и сама испытывает дискомфорт от мысли о вторжении в личное пространство… не кого-то близкого, но… сама не может себе объяснить, зачем это делает. Чтобы быть полезной? А, возможно, помимо этого… просто тянется туда, где ощущает себя наиболее уверенно. Но одновременно и на расстоянии держит, то и дело косясь на своего льва… но останавливая взгляд на половине пути. Полноценно посмотреть не может. В это мгновение Аня и сама чертыхается и жалеет, что поддержала ее желание участвовать в операции. Хотя… как будто плохо было бы и так, и так? Проблема была в том, что иногда самые близкие Лали не понимали… вот тогда, когда она себя не понимала и сама. Глеб же, которого накрывало не меньше сразу из-за всего, и в первую очередь — из-за мыслей о Серафим… Стоит на месте, впиваясь выпущенными когтями в собственные ладони. В руках себя держать пытается. Иначе их с сестрой обоих, как главных неадекватышей, и дисквалифицируют. Вот они — гены Голубиных. С белым окрасом передаются беды с башкой?.. — Тогда последний вопрос, — выдыхает Круппова, поворачиваясь к Луке. — Что нужно сделать, чтобы увидеть будущее? Оно стопроцентное? Или это лишь одна из вариаций? — О, — чуть неловко протягивает лис. Вообще-то, ему было прямо… неуютно об этом рассказывать, особенно когда рядом Анжела, но… — Этот Дар называется «Кровавое предзнаменование». И так кицунэ могут увидеть… Ну, вообще, это лишь одна из вариаций. Их могут быть миллиарды, поэтому нет, оно не стопроцентное, но… скажем так, наиболее вероятное в тех обстоятельствах, в которых мы находимся сейчас. Но, естественно, за это надо было платить. Это только в фильмах Марвел герой может, немного поводя руками и порисовав загадочные знаки, проиграть в голове сразу весь миллиард вариантов будущего и оценить, как проигнорировать те или иные. Анжела бы не увидела. Потеряла Дар после того, что с ней делали. А Лука мог. И… цена за это была действительно велика. — Для того, чтобы это сделать, мне нужно провести жертвоприношение. Я могу убить. Это не проблема. Но… — Мрачная пауза. — Умереть должен другой фера. Не просто человек, не просто животное, а именно наш сородич. А в условиях, когда численность московских фера стремительно сокращается, это действительно сложно. И ведь в условиях, в которых они оказались, так можно было бы узнать… о Твари, например. Или об Апокалипсисе. Лука говорил только о поисках Серафима, но Сега, задерживая взгляд на сестре, понимает, что провидческий дар можно было использовать и в более глобальных целях. Самое забавное, что как минимум один кандидат, которому можно пустить кровь, сегодня как раз образовался. — Поговорим об этом позже, — решает Сега в итоге. — Сейчас война с Ананаси в мои планы не входит. И все ведь прекрасно понимают, к чему он клонит. *** Следующее пробуждение оказывается ничуть не лучше. На этот раз… здесь темно. Серафим видит только благодаря обостренному птичьему зрению. Тело болит меньше, но… во мраке он видит свою ногу. Он не мог вспомнить, когда именно ее сломал, но она срослась под уродливым кривым углом, и теперь… полеты ему точно запрещены. Тишина. Никто не кричит. Мразей в белых халатах не видно. Но в голове набатом стучит мысль — он точно не дома. Пахнет… по-другому. Все еще пахнет кровью. Он все еще скован. Но… не так туго. И это дает возможность приподняться даже на локти. Оглядеться. И… На соседней койке — она. Девчонку даже не стали связывать — она лежала, свернувшись клубочком на боку. Белая простынь под ней пропиталась кровью, но девчонка даже не замечала. Она ведь… даже младше Лали и Глеба. А у нее почти от лобка и до груди — разрез, который начал затягиваться… новой кожей… А ту — срезали? Огромная рана зарастала с дырами, как решето, и оттуда все еще проглядывались органы… У нее дыра на половину тела. Дыра, из которой достали ее ребенка, пока она все прекрасно чувствовала и осознавала. Ребенка, которого расчленили живым, отделив даже маленькие пальчики. У него ведь суставчики-то… были… такие хрупкие… Как у птицы. Серафим нервно сглатывает. По щекам катятся горячие слезы, и кажется, что они разъедают кожу. Ему… страшно ведь, блять! Очень, очень страшно… Больше всего на свете хотелось… домой. Прижаться к Глебу. Обнять Лали. Он бы затащил к ним в объятия и Давида, но… Серафим ведь хороший, правда. Максона вот тогда защищал, хотя видел жестокость Гару собственными глазами. А сейчас… Девчонка-то мелкая. Слабая. У нее… самое дорогое убили. А ее в живых оставили. И она живая, потому что… фера. Когда кричала тогда, похоже было, что кошка… — Эй… — тихо-тихо зовет Серафим. У самого язык едва ворочался, но он… старался. — Ты… ты меня слышишь? Ты кошка, да? Свара? — Просто показалось… на гепарда похожей. Тоненькая такая. — Я Коракс. Не ссы, вылезем еще, я… И осекается, невольно зацепившись взглядом за ее теперь пустой живот. Девчонка-то голая. И он — тоже, что Серафиму… категорически, блять, не нравилось. Но он сейчас даже осознать толком не успевает, потому что девчонка… мычит. В синих глазищах — слезы, и она открывает рот… Во рту — ничего. Только огрызок, оставшийся от вырезанного языка. Серафим орет. И орет еще громче, когда… Двери открываются. Их входит трое. Совсем старенький стереотипный профессор с козлиной бородкой и в круглых очках, за ним — двое совсем немного помоложе. Словно санитар и медсестра. Она — грузная женщина с огромными бородавками, он — типичный персонаж фильмов про психбольницы. Коренастый, квадратный. Словно лицо все в металлических пластинах. Почти Микки Рурк из «Города Грехов». — Его бы успокоить, — с чисто научным безразличием предлагает женщина. У нее оказывается низкий булькающий голос. — Если мышцы расслабятся, могут начаться проблемы с кровотоком, — в тон ей отвечает профессор, вот только у него в горящих глазах читается азарт. — Не встанет и всё, — сально усмехается санитар, явно любящий унижать других. Орет, не орет… каркает, не каркает… Им плевать. Профессор достает планшетку для записей и дорогую позолоченную ручку, наклоняется, рассматривая… член Серафима. Диктует сам себе, тут же фиксируя показания: — Судя по не возбужденному состоянию, размер с человеческой точки зрения соответствует статистике. Половые органы выглядят здоровыми. Дорогая, проверь яички. Женщина действует мгновенно. И без медицинских перчаток. Ощупывает, блять, яйца весьма грубо и подсвечивая каждое небольшим фонариком, чтобы басовито хмыкнуть: — Всяко лучше, чем птичья клоака. — Приступайте, — вдохновленно просит профессор. Санитар скалится, доставая… баночку. Как для анализов. И тогда… пухлые пальцы медсестры обхватывают член у самого основания, начиная по определенной схеме механически наминать и массажировать. — Чем хороши мужики, — фыркает она. — Вы можете ничего не хотеть, но если правильно потрогать… Встает ведь потихоньку. Набухает. Твердеет. Серафим орет. Глотку дерет так, что пиздец, потому что ебанный крик перемешивается с глухим карканьем. Он пытается лягнуть ебучую бабу, но не может достать. Пытается ее даже укусить, но второй хуй… бьет. Мощный удар наотмашь Серафима оглушает. Голова отклоняется, как у куклы, но так он хотя бы… не видит. Зато чувствует. Ему бы подумать о чем-то мерзком. Но мысли путаются, не фиксируясь на чем-то одном — ему больно, страшно и… отвратительно. Потому что тело подводит. Потому что внизу живота скапливается ебучий жар, а ему… а он… У него не было же какого-то заеба насчет первой ебли. Но, сука, это… Его тошнит и сдохнуть хочется одновременно. А ебучая шваль ведь знает, что делает. Ему мерзко, страшно и, сука, даже больнее морально, чем физически, а тело-то уже не остановить. А маты с губ срываются уже чисто механически. От искусанных губ, которые опять разъедали слезы. Никто не собирается останавливать эксперимент только из-за его воплей. В бессознательном состоянии, разумеется, было бы проще и тише, но… Медикаменты могли сработать против. И повредить генетический материал. А медсестра продолжает напирать. Ещё буквально полминуты, и раскрывается головка. Член стоит полностью. Она дрочит ему совершенно на сухую, безбожно стягивая кожу, возможно, даже повреждая — она и не пытается быть аккуратной. Если понадобится взять ещё спермы, к тому моменту регенерация сделает свое дело. А вскоре… выделяется естественная смазка. Ее мужчин не так много, как у женщин, но теперь, когда Серафим стихает, лишь скуля, становится слышно… Хлюпанье. Но не кончает он долго. Слишком. Они возятся с ним и возятся, теряя драгоценное время, движения становятся все более грубыми и резкими… Словно бородавчатая пытается член раздавить. И тогда… — Ай, блять, женщины, — фыркает санитар. — Некоторые не любят такой напор. Конечно, ему… немного мерзко касаться другого мужика, но он тешит себя тем, что самому подопытному будет… куда более мерзко. Теперь член в его мозолистой ладони. Он с ехидным лицом смотрит Серафиму в глаза, когда начинает мягко двигать рукой, то и дело с злорадным смехом отлаживая головку большим пальцем. И тогда… Происходит семяизвержение. Все, вплоть до последней белесой капли, попадает в заготовленную баночку, которую теперь держала медсестра. — Увозите кошку, — кивает довольный успехом профессор. *** *** Так проходят следующие пять дней. Разведка работает отдельно, боевая группа — отдельно. И за это время… удалось лишь исключить половину известных баз из списка и… найти еще несколько, которые оставались секретными и вовсе не были задокументированы. По сути — все собравшиеся фера словно… гонялись за своими же хвостами. Глеб психовал с каждым днем все сильнее. Сам не осознавал, как ожесточался, сосредотачиваясь исключительно на Серафиме… Как в свое время его отец. Он практически не появлялся дома, работал на износ, спал, где получалось и… если получалось. И тогда ему снились кошмары. Ему постоянно виделось, как он, на месте собственного отца, находит бездыханное и вывернутое наизнанку воронье тельце в одном из мусорных баков. Как находит нужную лабораторию, убивает всех, ломая черепа челюстями, вспарывая брюшные полости когтями… А затем сжигает все здание. Так же, как поступил его отец. А легче… все равно не становится. Иногда ему снились иные сны. Живой и смеющийся своим каркающим смехом Серафим рядом. Внутри особенно жестокого сна он просыпался рядом с Кораксом в кровати под солнечными лучами. У него был смешной, сонный и взъерошенный вид. Светлые глаза смеялись вместе с хозяином, а кудряшки забавно приминались… Пробуждение казалось невыносимым. Потому что… с реальностью, где Серафима рядом не было, где Глеб был… бесполезен… эти сны не имели ничего общего. У них было всего одно полноценное совместное утро. Одно, блять. Неизвестно, от какого сна ягуар просыпался с наиболее оглушительным для окружающих ревом. Где все хорошо или где все плохо. Пешей разведкой занимались те фера, что были в своем обращении мельче и проворнее. «Боевые машины» занимались, собственно, разработкой плана штурма и бесконечными изнурительными тренировками. И с разведкой в эти пять дней не пересекались. Ни с кем, кроме посыльных — койотов Саши и Коли, а еще Венцены и Виолы, которой так и не доверили более важных дел… из-за габаритов. Лали проводила время с разведкой. Старалась сосредоточиться на деле, отринув собственную боль, которая с каждым днем становилась все мучительнее. Как запущенная гангрена в самом сердце. Проще, наверное… будет его уже просто ампутировать. С Артемом они искали базы. Сверяли чертежи, любую доступную и недоступную впервые добытую информацию. А потом в обществе Ани и Юли караулили на ближайших деревьях найденные базы, пытаясь пробиться сквозь защиту из скверны и почувствовать внутри Серафима. И Лали… не единожды было так трудно уговорить себя не сигануть в одно из открытых окон многочисленных лабораторий… даже зная, что это с огромной вероятностью будет самоубийством. Может, перед собственной смертью унесла бы с собой парочку из работников «Пентекс». Впервые бы… убила. Потому что было больно. Было невыносимо. Она-то… тоже дома не ночевала. Парочку раз за вещами приходила, но следила, чтобы не столкнуться случайно с братом… или Давидом. Первый смог бы спокойно прочесть все в ее глазах и без слов, а второй… Лали уже не была уверена, что… да ни в чем. Ещё тогда у нее в голове возникли… страшные мысли. Ей казалось, что… они не подходят друг другу на молекулярном уровне. Разные… во всем. Не понимают друг друга. И вот уж точно… Бывает, что любви недостаточно, и путь становится тяжелым?. Ей хотелось, чтобы все было иначе. Должно быть, те иные Лали, про которых говорил тогда Русик… были совсем другими. Нормальными. Или им везло больше, и из них не вылезало… вот все это дерьмо, что в этой Вселенной отправляло и ее, и окружающих. Лали… отдает себе отчет в том, что… да не нужен ей никто, кроме Давида. Та якобы важность, которую она чувствует, работая с Артемом — лишь замена, которая никогда сравнится… с ее истинной любовью. Но… Давид с ней связываться ведь тоже не спешил. Нет, все сейчас сильно заняты, это понятно… И у них есть посыльные. Но ведь… были же и свои телефоны. Они никуда не делись. Выходит… напугала все же? Оттолкнула? А как же обещание доказать, что они… предназначены друг другу?.. Но все же она не могла его винить. Лали знала всегда, что… больная. Просто больная и все. Не такая, как другие, да. Особенная в самом хуевом смысле. И это было вопросом времени, что… и он это поймёт. И это хорошо, это нормально… Это его убережет. От нее. Даст ему… новый шанс. Она хотела к нему. Больше всего на свете. Не шла сама… потому что не считала, что заслуживает. А ещё… боялась. Было будто бы проще не видеться сейчас, чем… Пересечься и вывалить ему всю свою внутреннюю мерзость, окончательно… теряя. Поставив точку… после которой не будет пути назад, да?.. При их знакомстве он сказал Оле, что она его не выдержит. На деле же… Наоборот, да? Только в ином, гораздо более страшном смысле. Любая физическая рана заживет. Душевная — нет. И Лали уже настраивала себя на то, что… Ей похуй на запрет Сеги. Когда они найдут Серафима, и начнется штурм… Она не останется в стороне. Как и… в живых. Она ведь руинит все на своем пути. И справиться с тем, что своими же грязными лапами сотворила в этой истории… просто не могла. Ни морально, ни физически. В этот день… в пятый по счету Лали решилась. Ей нужно найти Давида, поговорить с ним, сказать… Отпустить его. Не мучать собой. Попросить не участвовать в битве, если та будет, потому что это… «Пентекс», блять. Они унесли жизни всего его прайда. Его матери. Он не должен, это… не его бой. Лали вынудила его остаться в городе. И теперь она же должна… прогнать для его же блага. Однако, в «Кислотном Доме» с другими бойцами не оказалось ни его, ни Глеба. Оказалось, они пошли домой за вещами. И Лали… ощущая, как на атомы распадается, поплелась следом. Нагнала их уже во дворе. Один из немногих дворов-колодцев на всю Москву. Как в Питере. А Давид, бывая здесь… Не скучает по дому? Сам не жалеет, что… всё вышло так?.. Самое ужасное, если нет. Самое ужасное, если он винит себя в том, что происходит с Лали. Но это же… это не в нем проблема. Это в ней. Она всегда была в ней. Просто иногда ее получалось побороть, а иногда… она оказывалась слишком сильна. Пожизненное воспаление души. И едва Лапина к ним приближается, отчего-то застывшим посреди темного двора… ее внимание тоже привлекает странный звук. Вот, что заставило их затормозить. Тело. Мертвое женское тело. Это была девчонка совсем. Даже младше, чем Глеб и Лали по виду. А может, так только казалось из-за того, насколько худой она была. Жилистой. Даже видно, что это тело и в человеческой своей форме было предназначено для бега. Давид до появления Лали успел только сказать Глебу, что это Свара. Гепард. Возможно, даже питерская — он смутно припоминал, что фера его родного города судачили о пропаже именно такой кошки. На ней не было никаких физических повреждений — это можно было понять, потому что ее выбросили голой. Однако… нетрудно было догадаться, что именно ее убило. Живот. Он был маленьким, однако на тощем тельце казался действительно огромным. Неестественная треугольная форма казалась странной, но самым дерьмовым было то, что… он ходил ходуном. В отличие от матери, то, что было в ней, было живым. И оно хотело выбраться. Давид задвигает Лали, не пойми откуда взявшуюся, за себя, защищая, именно в тот момент, когда слышит первый влажный хруст. И по сути, это единственное, что успевают сделать оба больших кота — прикрыть собой Лали, ведь… И Давид, и Глеб в самом настоящем ахуе, чтобы обращаться. Оно кусается. Звуки, доносящиеся из глубин плоти мертвой девчонки, были воистину непередаваемыми. Слышно было, что ее грызут. Медленно, планомерно, потому что… оно маленькое. Но это характерное щелканье… Птичье. Птицы так клювом щелкают. От потуг существа в ней девчонку заваливает на бок, и, судя по утробному урчанию, так ему было даже удобнее. Оно само прогрызает себе плодный пузырь, разгрызает пуповину. Если сначала оно было смущено, то теперь, почувствовав, что свобода ближе, оно начало рваться только сильнее. В ход пошли когти. Мягкие котячьи коготочки, которые еще не были предназначены для того, чтобы разрывать плоть. Но оно старалось. Боролось отнюдь не с кошачьим энтузиазмом — так птенцы пробивают оболочку яйца, тратя на это все свои силы, но… очень жить хотят. И оно хотело. К папе. Рефлекторно даже Давид отступает вместе с Лали назад, когда из живота показывается клюв. В образовавшуюся дырку пролезает и маленькая, тонкая даже для котят лапка, пытаясь расширить себе путь. И вскоре становится понятно, почему оно не могло вылезти сразу — птичьи крылья застряли, не проходя сквозь выгрызанное отверстие. Летят фрагменты кожи. Влажно падают на землю кусочки мяса. И тогда… оно появляется. Это был уродец размером с человеческую ладонь. Возможно, даже на руке у Лали ему бы осталось много места. На фоне тщедушного тельца кошки птичья голова казалась непропорционально огромной. Как будто бы даже клюв перевешивал. Оно шумно открывало его, демонстрируя россыпь мелких зубов по всей длине. Хвост тоже был слишком длинным, оно было непропорциональным, нескладным… Но, возможно, это сбалансируют крылья. Крылья, которые на контрасте со всем телом выглядели вполне созревшими, просто… еще маленькими. Они были усыпаны черными перьями. И тогда этот лысый уродец, прикрытый лишь пушком неясного из-за крови цвета, замечает их. И вдруг… неожиданно бодро топает на четырех лапках к ним… Разговаривая. — Папа! — пискляво верещит оно. Звук, издаваемый этим зубастым клювом, был чем-то средним между тонким мяуканьем гепарда и громким карканьем ворона. — Папа! И топало оно не к кому-то, а к Глебу. И сейчас… жизнь этого существа спасло лишь то, что Голубин понимает, откуда оно взялось. Он не успевает быстро отреагировать от шока, даже пока его обнюхивали. На морде лысого уродца мелькает разочарование. И как будто бы даже слезы застывают в уголках мутных глаз. — Папа… — повторяет оно, а потом вдруг взлетает. Крылья созрели, но с управлением еще никто не разобрался. Оно улетало от совершенно растерянных котов по дуге, постоянно виляя в сторону, несколько раз падало, но все равно поднималось снова. Упорно рвалось на поиски… Упорно хотело помочь. Папе, блять. — Оно… запах почувствовало, — заторможенно выдыхает Давид, сам не замечая, насколько крепко обнял Лали сейчас. — Серафима?.. И летело, судя по всему… к нему же?.. И, возможно, это первый в истории зафиксированный случай реального ступора у Глеба. Обычно он всегда импульсивно бросался вперед, реагировал на свой первый инстинкт — «бей!» — который сформировался и за счет его внутреннего ягуара, и за счет банальной человеческой психологической травмы. Но сейчас… Он увидел эту тварь. Оперенную черными перьями, но при этом с телом гепарда. С башкой ворона. Такое невозможно. Это в мифологии существуют грифоны, гиппогрифы и мантикоры… В реальности оборотни иных видов даже не могут скрещиваться между собой. Даже кошки могут не все — только те, кто относится к роду пантер, то есть львы, ягуары, леопарды и тигры. Могут ещё с пумами, да. Но… даже они не могут завести потомство с гепардом!.. Что… что эти уроды должны были там делать с его Серафимом?.. Никто из присутствующих не знал о том, какие именно эксперименты проводили «Пентекс». Могли лишь догадываться. Понятия не имели, что те изучали ДНК фера в разных обличиях и формах, что особенный акцент делали на их регенерацию, на стволовые клетки… Благодаря которым они и смогли вырастить из генетического материала Коракса в утробе только что выпотрошенной Свары настоящую… химеру?.. И всего за пять дней вместо положенных трех месяцев… Глеб мог бы снова действовать на чистой ярости. Мог бы. Даже… хотел бы. Но сейчас он впервые подавляет свою траву «бей» и концентрируется на более важном. На спасении любимого. — Я чувствую его след, — хрипит Голубин. — На этой хтони работает Дар!.. Он мог бы и ринуться в одиночку. Тварь летает быстро. Догнать ее представляется способным либо в кошачьей форме, что невозможно в городских условиях, либо на машине. Но Глеб… не хочет быть идиотом. Он не сможет ворваться в лабораторию в одиночку. Серафима убьют, если он вообще… все еще жив… — Я соберу остальных, — рычит он, но впервые не привычно теряя контроль… а звуча по-настоящему собранно. Только пока есть надежда. Если надежда окажется ложной, и Серафима не спасти… Сраные уроды познают на себе истинный первобытный гнев Балама. И пока он стремительно покидает закрытый двор… Лали все сжалась в объятиях Давида. Сердце долбило так, что ребра хрустели, из него кровь сочилась с гнойными сгустками… Пока ее брата накрывал шок от увиденного, она… Она всегда думала, что ее могло напугать что угодно, а подобное зрелище — тем более. Сейчас Лали, кажется, вовсе потеряла связь с реальностью, и ее единственная функция свелась в попытку прижаться к Давиду ближе… в последний раз… и в жалкий скулеж умирающего зверя. Если Глеб сейчас всех соберет, если сейчас они найдут лабораторию, то и бой состоится сегодня… Она не успела. Она ни черта не успела. Лали прекрасно знает, что сейчас Давид ринется за Глебом, они все попадут в натуральное месиво, а ей накажут сидеть и ждать… Но если травма ее брата — «бей», то травма Лали — «сдавайся». Она тонет в эмоциях. Периодами теряется в собственной личности. У нее нет личных границ. Она подстраивается под других. Она не просто склонна, она… жаждет созавимости — самой больной и извращенной формы отношений, которую у нормального человека язык не повернется любовью назвать. Но сейчас… сейчас ей хочется это убеждение сломать. Она действительно сдается, да, но пытается найти в своей травме собственную решимость. Она хочет… умереть, зная, что любила по-настоящему, по-чистому, а не… Она проигнорирует наказание Сеги не рваться в бой — это она знала сразу, как только оно прозвучало. Лали знает, что сегодня все закончится. Она — не боец. Она… Ходячее клише «сдавайся» и воспаленный разум. Душа, у которой нет шанса справиться с поразившим ее сепсисом. Может… ее просто то бешенство поразило, которое выкашивает Гару, а никто не заметил, а?.. И все же она не хочет, чтобы свидетелем этому стал Давид. Не хочет, чтобы он пострадал сам — особенно пытаясь спасти и защитить ее. Лали попробует отвлечь на себя как можно больше народу, у остальных, без Давида, появится реальный шанс вытащить Серафима… А она умрет кошкой, как… и ее дядя. Иронично даже. Москвичи сильно обалдеют от двух трупов белых ягуаров с разницей в неделю?.. — Стой! — срывается на писк Лали, стоит Давиду ринуться за Глебом, и ловит его за предплечье. — Стой, подожди, ты… Не ходи. Не надо, пожалуйста. Ты… Останься здесь. Вернее… Вернее, уезжай. Покидай город, как ты и хотел. Это не твоя битва, ты не должен этого делать, ты… У тебя будет шанс, ты можешь найти Олю, я же… Я проверяла, она ещё в Москве, она не уехала… Или ты можешь… Неважно, просто… Не надо, не рискуй. Не ради нее же, верно? Давид что Глеба, что Серафима знал и того меньше, чем ее, сама Лали… О, ради Геи, он был с ней по-настоящему счастлив хоть одну секунду проведённого вместе времени, а? Русик им безбожно напиздел. Про судьбу. Может, и не намеренно вовсе, ведь… Все эти узлы, они… Как заплелись, так могут и расплестись, верно?.. Ему нужен кто-нибудь другой. Кто-нибудь нормальный, не требующий к себе столько внимания, кого он будет понимать. Это будет не Лали. Оказывается, против судьбы можно идти и в обратную сторону, когда хочешь спасти любимого человека… От себя же. При встрече Давид хотел спасти ее от себя. А правда — вот она. Это его надо спасать от Лали. — Просто… уходи, — совсем тихо хрипит она, пытаясь воспользоваться секундным замешательством, чтобы нагнать брата самой. — Ты… ты чего такое говоришь?.. Давид оглушен. На вид отвратительной твари накладывается то, что сейчас сказала Лали, и каждое ее слово отбойным молотком крошит череп изнутри. У него перед глазами — труп с дыркой в животе, из которого вылезла отвратительнейшая в своей неестественности тварь, а к нему жмется Лали… И ему кажется, что для нее сейчас это — последние объятия. Как будто за их спинами сейчас скалится та самая Тварь, кошмар всех фера, и сейчас, если он отпустит руки, она Лали и сожрет. Давид сжимает крепче. Так, что ребра должны были бы хрустеть, если бы Лали не была оборотнем. А у него самого сердце в груди долбит даже хлеще, чем тот самый молоток в голове. Потому что Давид… не понимает. Вот сейчас — вообще нет. Он не хотел отпускать. Он больше всего на свете, блять, не хотел, чтобы Лали уходила. — Нет, — выдыхает Деймур со все тем же низким клокочущим рычанием. — Нет, Лаль! Я никуда не уеду. Я не собираюсь… Нет. Нет, слышишь меня? Нет. Я тебя не оставлю. Она ведь… она ведь была… первой. Первой и единственной, кто смогла пробудить в нем… что-то действительно теплое и светлое. Это была любовь. Ему было сложно, ведь сама концепция любви противоречила тому, чем Давид жил двадцать шесть лет. Но… он старался. Он ведь правда, блять, пытался. Перешагивать через себя. Смотреть… под другим углом. Он очень хотел меняться. Стать тем, кого Лали действительно заслуживала. С момента, когда они серьезно разговаривали в последний раз, все крутил ее слова в голове… Да. Какие-то вещи все еще оставались непонятными. Но Давид… хотел понять. Учился. Раскрывал в себе… новое. Большой страшный лев хотел учиться любви. Во всех ее проявлениях. Ему казалось, что они оба просто должны были переварить слова друг друга. Эта мысль в голове была аж полдня — потом он сдался, понимая, что скучает, но никак не мог Лали поймать. Его, как самого мощного бойца, нагружали по максимуму, а она словно специально ускользала от него… Потому и откладывал телефон раз за разом. Думал, что нужно время. Даже не столько ему — в большей степени, ей. А в итоге… время играло с ними же злую шутку. — Я сказал, что буду бороться. За тебя. Неважно, о чем речь — за твое сердце или за твоего лучшего друга. Главное, что за тебя, — продолжает Давид хрипло. — Я не отказываюсь от своих слов, Лаль. — Не надо, — а она просит его о том же, о чем… просила при их первой встрече. Не надо спасать ее. Нужно от него отстраниться. Нужно бежать, нужно успеть со всеми остальными, ведь времени так мало, а хочется чтобы все быстрее… закончилось. А Лали все стоит, наслаждаясь последним мигом его тепла, и вдохнуть лишний раз боится, словно это могло бы ее от него отдалить. Цепляется ослабевшими пальцами за плечи Давида, но… впервые в жизни ей не страшно. Вот сейчас… все ощущается правильно. Лали в жизни не была правильной, поэтому и не могла поступать так же, не могла понять, что другие подразумевают под этим словом. А вот сейчас… Казалось, она нашла его значение. Правильно — это отпустить. Дать шанс на лучшее будущее. Правильно — это не мучить. Уберечь. Ведь… если даже она стала первой, кто раскрыл в Давиде что-то новое, о чем он раньше не подозревал… Это не означает автоматом, что она — та самая для него. Что она — истинная любовь. Лали… просто помогла сбросить путы прошлой жизни. Подготовила трамплин для будущей, лучшей жизни. А потом… — Я правда этого хочу, — сипит она. — Я хочу, чтобы ты двигался дальше. Чтобы ты мог именно раскрываться, а не ломать себя, переделывать как-то, перешагивать через себя… Ты заслуживаешь ту, которую будешь понимать. Которая будет понимать тебя. С которой вы будете… в одном темпе, на одной волне. Которая будет тебя дополнять, а не разрушать. С которой ты не будешь себя винить за каждое неаккуратное слово, с которой тебе вообще не придется их подбирать. С которой будет легко, как дышать. С которой ты будешь чувствовать себя счастливым, а не… А не так, как сейчас все было с ней. Лали же понимала, что… она не попала ни в один из перечисленных пунктов. — Тебе не нужно бороться за меня, — продолжает Лали, потихоньку стараясь заставить себя выползти из его рук. — Правда, я… Все. Это все. В настоящей любви тоже бывает сложно. Но она и отличается от токсичной тем, что это — периоды, а не перманентное состояние. — Может… — и Лали даже улыбку пытается выдавить, отступая назад. — Я найду тебя в ещё какой-нибудь вселенной. А, может, они сейчас рухнут все. Но там, на пепелище, у него все равно… будет шанс начать все с нуля. С правильным человеком. Так всегда бывает. Чтобы в жизнь пришло что-то новое, старое должно умереть. Давид все еще не понимает ни-че-го. На ногах в этот момент удерживается просто потому, что это — выдержка многолетняя. Лев падает только тогда, когда собирается умирать. Падает, чтобы ему нанесли финальный удар и прекратили мучения. Давид все еще стоит. Хотя вот это… действительно ощущалось, как миг перед тем, как чужие когти вспарывают тебе глотку. — Почему ты… — А сам-то хрипит уже вполне по-человечески. — Почему ты не рассматриваешь то… чего действительно хочу я? Для него это — перманентное состояние последних двадцати шести лет. У Симб — матриархат. Если ты рождаешься мужчиной, у тебя нет свободы голоса. Даже ведь о том, чтобы изнасиловать Лали, Геннадий договаривался с Олей, а не непосредственно с самим Давидом. Ему не привыкать, что за него решают все, а он — лишь пешка, которая должна смиренно выполнять приказания. Но сейчас… — Я не хочу никакого «дальше» без тебя. Я хочу в «дальше» с тобой. Потому что вот это — не слом. Это… скорее, как содрать лишние оболочки со страшной луковицы, а внутри она красивенькая и хорошенькая. Он редко говорил про чувства так. Но слова лились потоком, который Давид уже не мог остановить. — Я знаю, что оно… есть. Травма эта, не знаю. Травма прошлой жизни, потому что я не знаю, что такое любовь. Дедушка с бабушкой не любили друг друга. Она даже не знала его имени. Мать не могла вспомнить, как зовут отца. Я тоже никогда не любил. Для меня это всегда было… просто слово. Красивое, но непонятное. А мне хотелось его понять. И в момент, когда мы встретились, ты посмотрела на меня… и меня как током пробило. Мне всегда было… да поебать мне было. Я был уверен, что пересплю с тобой, и мы уедем обратно в Питер, но я посмотрел в твои глаза и не смог. Понимаешь? Впервые в жизни. А потом… даже когда ты говорила уйти. Еще тогда. Я знал, что не могу. Я не понимал, почему, но я не мог. Продумывал план… как спасти. Как защитить. Я был уверен, что навязчив, что пугаю, но я не мог отделаться от мысли, что не могу… оставить. Тебя. До сих пор не могу. Даже от одной мысли об этом внутри все сжималось в абсолютно зверином ужасе. — Мне с тобой легко. Мне никогда не было так легко, потому что только сейчас… я знаю, что я на своем месте. Что все события «до» вели к тому, чтобы встретить тебя. И ты даже… да я сам, наверное, не представляю, сколько внутри вот этого сердца любви. Любви, которую я не знаю, как выразить, но я… я хочу ее выражать. Это не ты, большая и страшная Лали, продавливаешь меня, все кости ломаешь. Это вообще не про какое-то насилие. Это про то, что нас в этих отношениях двое. Было?.. — Я не уступаю, не прогибаюсь. Я тебя люблю, люблю, блять, от кисточки на хвосте до гривы. И я учусь. Это выражать. Потому что я не хочу кого-то другого. Я тебя хочу. С тобой. Вообще. Всегда. Я не хочу другую вселенную, я хочу… здесь. Сейчас. Это ведь… импульс. Все меняется. Я меняюсь. И даже если я ошибаюсь в своем понимании, это не значит, что я тебя не люблю. Я всегда… хочу для тебя лучшего. Стать лучшим. Я не считаю, что мы друг друга разрушаем. Ведь… даже пазлы, которые соединяются, они не одинаковы по форме, разве нет? Я даю тебе то, что умею, безопасность, силу, любовь и учусь новому. Ты даешь мне всю свою нежность и учишь другой любви. В которой нет вот четко этой грани, что надо либо только защищать, либо только заниматься сексом, либо еще… что-то третье. И вот из всего этого и складывается… другая любовь. Абсолютная. Это не про разрушение. Это про… дополнение. По крайней мере, он всегда так считал. И это было самой подлой контрой. Блядский запрещенный прием. Начиная от первого открытого признания в любви, заканчивая тем, что Давид сейчас, можно сказать, тыкнул обосравшегося котеночка Лали носом в ее же кучку под названием «ты не учитываешь его желания так же, как не учитывали другие». Все это время она искренне полагала, что давит на него просто фактом своего существования рядом, безмолвными требованиями постоянно чувства подтверждать и доказывать, душит своей буквально одержимой любовью… А сейчас, когда решила отпустить и отступить, вроде как выбрала правильный курс. А получается, что глупышка Лали по-прежнему не ебала значения слова «правильно». Бросалась из крайности в крайность. Думала, что давила одним, а в итоге по-настоящему надавила другим. И судя по всему… на самую больную точку. Волю, которой Давид прежде был лишен. Она, как и другие, решила все за него. — Сейчас ты точно решишь, что я сумасшедшая, — аккуратно предупреждает Лапина. Потому что одно мгновение назад она уже потихоньку отступала все дальше и дальше к арке, ведущей к выходу из двора, говорила о расставании, что это вообще всё, умирать идти собиралась, а теперь… Ладно, она все ещё не знает, можно ли, имеет ли она право его, самого лучшего, вообще касаться, но… Возможно, в голове что-то щелкнуло, что… Даже если она считает себя самой худшей, он ее все равно… любит?.. И контраст в эмоциях и словах со стороны, должно быть, действительно мог заставить подумать, что у нее не все в порядке с головой. Разумеется, так и было. А рядом все ещё лежит разорванный непонятным существом труп. А Лали порывисто подается вперед, хочет уже опять на шее Давида повиснуть, но… опять замирает. Чисто, чтобы в его глаза мочь чмонно своими оленьими смотреть. — Я… Я тебя поняла. Я… Всё, я в адеквате. Ну, пока точно. Я просто… Прости меня, пожалуйста… Я ведь… Я тоже очень тебя люблю… Сделать ещё шаг вперед? Или нет? Она может… или нет? Хочет поцеловать, но… — Но я все равно пойду с тобой, — продолжает немножечко задыхаться Лали. — Ну, в лабораторию. Я не буду… — неужели? — Не буду подставляться, я подожду где-то на улице, просто буду помогать на подхвате… Я просто… Я волнуюсь очень, я не хочу, чтобы ты… пострадал. И в этот момент… Если Лали сомневалась, Давид действовал быстро. Он хорошо запомнил кое-что из того, что Лали говорила ему в тот день. Хочешь — бери. Изначально это вызвало в нем резкую волну отрицания, но сейчас он вдруг так ярко… почувствовал. Или даже лучше… прочувствовал. Потому что в следующую секунду он Лали от себя отстраняет, но исключительно для того, чтобы, наклонив как в танце, поцеловать. Целовать долго, жадно, и при этом восхитительно неспешно. Рядом с ними — труп несчастной Свары. Глеб, скорее всего, уже разносит «Кислотный дом», и Давиду надо было бы быть там, как одной из самых ценных боевых единиц… А он здесь. Целовал Лали. Целовал так, что в какой-то момент у нее аж колени подкосились. Упала бы, если бы он не держал так крепко. И даже вот это вот… про баланс. Когда Лали падала, Давид поднимал. Когда она хотела расстаться, он упирался. Когда она сомневалась, стоит ли целовать, он просто целовал. А когда он не понимал, достоин ли, она, даже сама не понимая, убеждала его, что он самый лучший. Когда он считал, что не может жить по-другому, она раскрывала в нем самое лучшее. Когда она была рядом… все становилось правильным. — Не знаю, как ты, — выдыхает Давид хрипло, не позволяя ей выпрямиться, — но я считаю, что лучше, чем мы, никто друг друга не дополняет. Мы же идеальная пара, разве нет? Я спокойный, ты эмоциональная. Я не знал, как любить, а ты любила за троих. Я чертов лев, а ты домашняя кошечка в ягуарье пятно. Но в этом же… В этом — вся сила. В том, что вот эти наши разности, они же… Договорить не сразу может. Несколько раз беспорядочно целует ее в губы, как будто ловя каждый вздох, чтобы потом закончить: — Они — идеально друг друга дополняют. Как и мы. И снова — долгий поцелуй. И далеко не сразу Давид снова ставит ее на ноги, обнимая за талию. И… Ведь если сделать все так, чтобы Лали действительно… максимум постояла на улице… она, может, и не заметит ничего, но при этом поучаствует. Да ведь? — Пойдем, — больно лукаво улыбается ей Давид, крепче сжимая талию. — Если мы сейчас не догоним твоего брата, возможно, «Пентекс» поляжет полностью. И это хорошо, конечно, но… Как же будут удивлены соседи, когда обнаружат труп… Главное, чтобы в последние минут пятнадцать никто не смотрел в окно… Единственный явный плюс — отсутствие до дворе камер. А пока Давид, даже, судя по всему, не осознающий, что только что спас не только их с Лали отношения, но и ее жизнь, ведет ее к своей машине. Она же сама, словив настоящее душевной затишье после многодневной бури, даже расслабляется — и это несмотря на то, что их ожидает впереди. Не противится больше собственному навязчивому желанию тактильности, когда сидит на пассажирском и позволяет ему положить свободную руку на ее колено, а потом и вовсе сама льнет к плечу. Обычно люди, чтобы успокоить кошку в стрессе, стараются организовать ей спокойное тихое место вроде коробки — автомобильный салон вполне подходит. А ещё часто используют спреи с феромонами… А у Лали свой источник имеется. К счастью, они успевают — подъезжают к «Кислотному дому» как раз в тот момент, когда остальные разбредаются по машинам. Глеб чувствовал весь путь той мерзости, которую уже ненавидел всем сердцем, представляя, что ради этого делали с Серафимом, но… пока можно было тварь использовать. Оно рвалось к папе, блять. И в теории… даже подскажет нужный корпус и крыло, если таковые имеются. Разумеется, Сега задал прямой вопрос — как Глеб обнаружил место. И он… пообещал рассказать все позже. Во-первых, рычал, злился и бесновался, что все действуют слишком медленно, когда нужно спешить, а не вопросы задавать… А во-вторых, он хотел убить чертову химеру сам. Ему даже не пришлось бы слишком сильно сжимать челюсти… В твари грамм двести. Не больше. Оказалось, что конкретная база все же располагалась за пределами Московской области — это была лесная территория между Покровом и Кольчугино во Владимирской… и выбрав подобное расположение, ученые выблядки сделали себе же хуже. Лес раскинулся примерно на пятьдесят километров, поблизости не было никаких населенных пунктов. Даже львиный рык, обычно распространяющийся на диапазон в восемь километров, здесь никто не услышит. Лаборатория будет разрушена незаметно для внешнего человеческого мира. Единственная проблема — от «Кислотного дома» до нужно места даже на высокой скорости ехать, блять, час и сорок пять минут. И сколько же всего себе успел надумать Глеб, тут же севший в машину к Давиду и Лали — он даже сам себе не доверил бы возможность сесть за руль вот… в таком состоянии. Сестра, внезапно выглядящая куда более живой и бодрой, всячески старалась с ним говорить, отвлекать. Забалтывала, а сама опять висела на Давиде. Глеб так и не понял, что у этих двоих постоянно происходит, но за прошедшие дни тренировок вдруг стал ко льву даже… гораздо терпимее. Из всех больших кошек на него стоило полагаться больше всего, пока Хан Нюберг, мощный тигр, отсутствовал в городе в последнюю неделю. И он был с ними. Тренировал в боях, в которых Симбам равных не было. Глеб-то никогда прям… не убивал, не считая настоящих зверей на охоте. Человеческой крови на нем не было. Пока. Машины тормозят прямо в лесу, когда съезжают с трассы на проселочные дороги — достаточно близки от лаборатории, чтобы потом к ним быстро вернуться, но достаточно далеко, чтобы их не было из окон базы. Разумеется, территория окружена забором — благо, не бетонным, а лишь железной сеткой, но и так была под высоковольтным напряжением. Без Серафима их единственным незаметным летуном оставалась Венцена. Пусть она и была намного крупнее простой летучей мыши, но в ночи оставалась незаметна — именно она отправляется первой, чтобы пробраться к охране и отключить ток, пока самих людей отвлекает другие мелкие в своем обращении фера подозрительными шорохами в ближайших кустах. И вот теперь остается… Действовать напролом. Сега явно недовольно хмурится, когда видит намертво прилипшую к руке Давида Лали, но ничего не говорит, видимо, понимая, что она должна будет ждать снаружи, и потому продолжая повторять инструкции. А Лапина… Когда видит лабораторию воочию, пялится на нее во все глаза. Вот тогда страшно и становится. Но опять же — совсем не за себя. Оттого и держится за Деймура, словно вообще не готова его никуда отпускать. По крайней мере — без себя. И вот тут-то… — Смотрите, — одними губами, чтобы не услышали остальные, говорит Глеб, подходя к ним, чтобы указать рукой в сторону ближайшего крыла здания. Именно там у одного из окон на третьем этаже неуклюже летало, то и дело теряя равновесие… оно. И у Голубина глаза так опасно горят чистой ненавистью. Давида перспектива любых взаимодействий с тварью драконила не меньше. Если с Глебом все было понятно, то сам он не мог объяснить масштабов такой ненависти. Как будто… сама его природа, как создания Геи, вопила о том, насколько это противоестественно и мерзко. И все же… — Я примерно понял, куда идти, — делится он не менее тихо. — Но возможно, что оно полетит за нами. Если не умрет раньше. Ведь… даже Давид понимал, что будет, если Серафим увидит это. Но проблема в том, что времени целенаправленно отлавливать тварь у них не было. Железная сетка перестает издавать тихое электрическое гудение. В отдалении раздается вой койота — это Саша отвлекал внимание на себя, чтобы увести вооруженную, блять, охрану подальше от Венцены. И вот тогда раздается громкое фырканье. Жаль, что Русик не умел дышать огнем. Он бы сейчас хотел быть тем самым пафосным быком, из ноздрей которого валит дым. Эпичности момента ради. Наверху забора — кружево колючей проволоки. Кошки, конечно, могут прыгнуть достаточно высоко, но надо было еще прыгнуть так, чтобы не вспороть себе брюхо острым металлом. Но зачем… Когда у них есть бык? — Красную тряпку повесить? — не может не усмехнуться Сега, когда страсть какой довольный Русик стягивает с себя толстовку. — Себя, блять, повешай, бесишь, как красная тряпка, — в шутку огрызается Тушенцов. У них были забавные отношения — Апис его страшно уважал, но такие перепалки у них были стабильными. А Пумонке как будто только и нравилось. А Русик берется за штаны. Лали с тоненьким визгом прячет лицо у Давида на груди, а он тихо смеется, крепче обнимая ее за талию и ласково гладя ее по спине. — Я не прошу тебя уйти, — мягко шепчет он ей на ухо. — Но пожалуйста… не лезь на рожон. Лучше дай все сделать мне. Ощутимая вибрация — это огромный бык встает на четыре ноги. Загребает землю, набирая разгон, мычит, пригибает голову ниже, чтобы подставить непробиваемую черепушку… — Я тебя очень-очень люблю, — продолжает Давид, целуя Лали в макушку. — И… Последние его слова тонут в металлическом грохоте — это Русик легко и непринужденно выносит забор, проделывая им путь. И теперь… настало время для обращения остальных. — Я тебя люблю сильнее, — упрямо возражает она. Несмотря на то, что ток отключен, внимание охраны все равно привлечено шумом. Территория большая, и койоты увели их достаточно далеко, и это давало время обратится и для этого… тоже раздеться. Лали приходится от Давида не просто отстраниться — она моментально отворачивается от всех присутствующих, чтобы побежать к деревьям, где найдет укрытие, и все равно на всякий случай стыдливо прикрывает глаза ладошкой. Оборотни, блять. Нет, ну, как бы гениталии никуда не деваются, когда они скрыты одеждой, но тогда ты можешь о них не думать, потому что не видишь. И да, сейчас-то Лали тоже не видит, потому что отвернулась, но… Этот сам момент осознания, что они там все, сука, голые… Ну типа… Незнакомый и совершенно чужой Гару Макс… Сега, который был ей как брат. Глеб, который, блять, и есть ее брат. И тем более… Давид, член которого она бы хотела увидеть совсем не при таких обстоятельствах. А как об этом не думать-то… И все и каждый увидели-то раньше нее! Какой же минус вайб… — Вы там хоть рыкните, мяукнете, когда все!.. — жалобно просит Лали. А то, учитывая Дар бесшумной кошачьей поступи, она сама и не поймёт, когда смотреть можно будет. А тут… они еще все ржут там у нее за спиной. Лали не удерживается и, не оборачиваясь, показывает в их сторону средний палец. Лаборатория хоть и достаточно масштабная, в разы меньше тех, что они рассматривали в Подмосковье. Всего три корпуса, и охраны не так много, как могло бы быть. Основная масса людей здесь — ученые и их лаборанты. А такие хороши и смелы лишь тогда, когда разъяренные звери прикованы или пускают слюни под транквилизаторами. Вскоре Лали слышит урчание брата и наконец оборачивается. Из-за дерева не уходит. По плану она должна на него вскарабкаться. Как можно выше. Бастет могли проворачивать подобное и в человеческом теле. Но… она намеренно не делает этого, наблюдая за тем, как огромный бык ватусси мчит по территории в сторону, откуда раздается топот человеческих ног в армейских ботинках, ведь в здании он будет неповоротлив и оттого бесполезен, а лев, пума, ягуар и волк бесшумно направляются к черному ходу нужного корпуса, применяя Дар вскрытия замков. И тогда… Хуй там плавал. Лали со своей тревожкой в жизни не выдержит просто сидеть на дереве, не имея никакого представления, что происходит внутри здания. Не хочет быть помехой в бою, в котором явно на нее будут отвлекаться и Давид, и Глеб, но… ничего же не будет, если она просто побудет на подхвате?.. И сначала она собирает брошенную на траву одежду, немного чмонится, когда приходится подбирать трусы, но складывает вещи у дерева. А потом… Была не была, блять. Стягивает и свою толстовку, леггинсы, обувь, белье… Ныкается в кустах посреди ночи, но все равно оглядывается по сторонам. Бастет могут становиться невидимыми в темноте, но ей параноидально кажется, что весь мир в это мгновение пялится на ее сиськи. И потому уже через мгновение на землю ступают кошачьи лапы. Все та же белая шерсть — отличительная черта их семьи. Но вот пятна… У ягуаров окрас индивидуален, как и у других кошек, но это всегда крупные колечки в точкам в центре, которые прозвали розетками. Простые колечки — это к леопардам. А у нее… и такие, и такие есть. Голова не такая широкая, как у ягуаров, и мышцы не так выделяются. Скорее… по комплекции вот что-то среднее между пятнистой кошкой из Южной Америки и ее ближайшим родственником из Африки… И теперь обычно пугливая киса тихонько семенит на территорию базы, поджав хвост. Про себя молится, чтобы, если что, по пути можно было добыть одежду… Минует вынесенный забор, просачивается в открытую входную дверь с вскрытым замком… На территории хаос. Воинственное мычание быка, выстрелы, треск электрошокеров и… крики. Человеческие крики боли. Как на огромные рога шашлычком насадили. Внутри корпуса все слышится приглушеннее, но Лали, прижав уши, чтобы шум все равно не отвлекал, ориентируется именно на Дар ищейки — по запаху бы Давида не нашла, ибо здесь все блокирует скверна, да и химозные ароматы медикаментов слишком резко бьют по чуткому кошачьему обонянию. А потом… визги простых медицинских сотрудников. Львиный рев. Ягуарий рык. Третий этаж. Туда Лали и мчит. А там как раз активно шла бойня. Макс и Русик, в итоге вынесший и главный вход в здание, взяли на себя первый этаж. Бык выносил всех, кто попадался ему на пути, и даже немногочисленная охрана не могла устоять перед таким напором. На огромных рогах болтались трупы, которые Русик в моменте даже забывал стряхивать. Тех, кому чудом удавалось пережить напор Аписа, встречали клыки Гару. Сега был на втором. Слабенькие научные сотрудники не могли сопротивляться пуме, а Круппов… преследовал цель глобальную. Он рассчитывал украсть все результаты исследований, что могло быть полезным в борьбе против организации. На третьем были Глеб и Давид. И тут не жалели никого. Лев ломал позвоночники, сносил людей, как кегли, кусал, не оставляя права на жизнь, однако по-настоящему жестоким был ягуар. После встречи с ним от людей не оставалось ничего. Жестоко? Возможно. Научные сотрудники не были замешаны в тех великих делах, которые вершило руководство «Пентекса». Однако… жалели ли они сами тех фера, над которыми проводили опыты? Жалели ли они Серафима? А ту девочку Свара, которую буквально выпотрошили и заставили… породить ту тварь? Жестокость порождает жестокость. И сегодня… в живых не уйдет никто. А в моменте Давид просто сносит одного из щуплых работников лапой в сторону лестницы. От удара об стену его позвоночник ломается, и в ту же секунду… Раздается показавшееся Давиду действительно оглушительным тоненькое «мяу». Лали просто не ожидала. Она надеялась сохранить конспирацию до момента, пока не будут убиты все люди, и тогда бы, возможно, ее ругали не так сильно… Вот и пряталась на лестнице, за углом, по которой бесшумно наверх и прокралась. Но когда прямо в ее укрытие прилетел труп, мяукнула абсолютно случайно, аж подпрыгнув на месте… Ягуары такие звуки издавать не умели, да. Мяукали гепарды. Пумы. Даже тигры. И… леопарды. А у львов и ягуаров голосовые связки на подобные звуки не были способны. А Лали, наоборот, не рычала. И это знали все — даже ни разу не видевший ее в кошачьей форме Давид. И она прекрасно понимает, что только спалилась. Прятаться больше смысла не было, иначе лев придет за ней сам, и Глеб останется на этаже один. Надо… хотя бы обозначиться, что все в порядке, она цела, и ей ничего не угрожает. И теперь эта беленькая кошечка, слишком небольшая, чтобы считаться полноценной пантерой, выглядывает из-за угла, сразу и напарываясь на грозный взгляд Симбы. Баламиха в ответ глупенько хлопает глазками, совсем как в человеческом обличии, и очень неловко машет из стороны в сторону хвостом. Говорить они так не могут, потому Лали просто очень невинно мяукает, пытаясь вложить в этот тон все свое сожаление. А видят-то они друг друга кошками впервые. И Лали предательски залипает и на объемную черную гриву, и на мощные лапы, и на окровавленные здоровые когти, и на габариты — он, даже без хвоста, сколько?.. Метра два с половиной, да?.. Лали ягуаром не превышала в длину и ста десяти сантиметров. Минималка для самки ее вида и… даже еще чуть-чуть поменьше. Но, к счастью, тот факт, что Давид вынужденно отвлекся, Глебу не мешает. Он как раз разбирается с последней тройкой врачей. Он понятия не имеет, кто эти люди, но… Словно бы чувствуя, что очкастый дед тут главный и, вероятно, точно работал с Серафимом, а эти двое — его подручные… Голубин рвется вперед. Даже качок-санитар оказывается весьма труслив перед разъяренным большим котом и абсолютно беззащитен перед Даром Бастет, отвечающим на молниеносную атаку. Его ягуар заваливает первым. Санитар падает на спину, ударяясь затылком, а Глеб наваливается сверху, впиваясь когтями в плечи. Они, конечно, поменьше, чем у льва… но все еще длинные, толстые и закрученные. Качок вопит от боли, а Балам… в этот же момент смыкает самые смертоносные среди кошачьих челюсти на его черепе — четко вокруг имбецильного ебальника. А потом… раздается важный хруста, а крик мгновенно обрывается. Но Глебу мало — он тянет голову на себя, буквально вырывая ее из шейных позвонков. Плоть рвется. Голова летит в сторону, как мячик, выбивая стекло в окне. Путь к единственной лестнице отрезан Лали — профессору и медсестре невдомек, что эта кошка неопасна и вообще не имеет опыта в убийствах. Ее от них заслоняет огромный лев. Спереди наступает скалящий окровавленные клыки ягуар. Приходится прижаться спинами к стенам, чтобы не терять кошек из виду… Но они — не тигры, которые обычно не идут в лобовую, и которых люди в Индии даже, бывает, обманывают, надевая на затылки специальные имитации лиц, чтобы не напали со спины. Медсестра медленно вытягивает из кармана огромный шприц с транквилизатором. Профессор готовится вытолкнуть ее вперед, надеясь отвлечь и пробиться к лестнице… Но молниеносный бросок — это все еще молниеносный бросок. Глеб сшибает обоих, как домино. Медсестра вписывается лицом в стену, с громким хрустом ломая нос, а у профессора разбиваются очки. В левый глаз попадают осколки. Оба орут. Временно. Профессор лишается гортани. Медсестре когти продирают грудную клетку до внутренних органов — даже реберный корсет на спасает. Из сердца фонтаном брызжет кровь — даже сильнее, чем из… отсутствующего горла очкарика. И тут… все стихает. Сначала Глеб слышит только собственное тяжёлое дыхание. Он брезгливо фыркает, сплевывая чужую кровь, а потом… Кто-то сипит в одной из палат. За шумом драки этот совсем слабый звук было услышать невозможно, а сейчас… Серафим пытается вышептать его имя. Жив. Он, блять, жив… Сначала Глеб делает прыжок в сторону нужной палаты, но вдруг… замирает. Почему он сипит?.. А если с ним сделали… что-то страшное?.. Воображение параноика уже рисует самые страшные картины. Отрезанные конечности, порванные челюсти… Глеб беспомощно оглядывается на сестру, только сейчас ее замечая. Осуждать у него сил нет никаких. Ему просто… очень страшно… Лали, которая уже сидела рядом с гигантским по сравнению с ней львом и терлась головой и его шикарную гриву, уверенно кивает. Брат должен идти. Он нужен Серафиму. А она, раз уж оказалась здесь, как раз забредет в комнату для персонала, выцепит им хотя бы по медицинскому халату… Глеб шумно выдыхает. Такой ужас в глазах дикого зверя было видеть почти… гротескно. И все же ему сейчас не бояться стоит… А мчать. Серафиму было гораздо страшнее. А сипел он, потому что давно и бесповоротно сорвал голос. Регенерация ослабленного организма не успевала восстанавливать травмы, когда Серафим снова наносил их себе сам. Осознанно. Пидорасы ведь быстро догадались, что имеют дело не просто с бесценным генетическим материалом, но и разведчиком. Разведчиком, что знал информацию про всех московских фера. И от него требовали ответов… которые Серафим, конечно же, не давал. Иногда развлекался. Его спрашивают — а он просто орет. Или каркает. На одной ноте и максимально доебчиво, так, как только птицы и умеют. Ему ломали и выкручивали руки. Даже сейчас суставы были выкручены — так приковали. Ему обещали отрезать язык, расчленить — Серафим скалился, что тогда они точно ничего не узнают. Хотя в итоге и резали. Много. В разных местах — на пузе в итоге точно шрам остался. Его закидывали конскими дозами транквилизаторов и еще чего-то, от чего было очень хуево. Вчера вот, правда, остановились — побоялись, что не выдержит. Это было вчера?.. Коракс сам отказался от еды и воды в первый же день, из принципа… Потом они и приносить перестали. А потом решили свою теорию же проверить. Они просекли фишку, что одни фера были под покровительством Гелиоса, а другие — Селин, Солнца и Луны, и от этого зависело, какого металла они боятся, но никак не могли установить закономерность. Его потыкали серебром. Ноль реакции. Тогда… Кожаные ремни сменились на золотые кандалы. И золото само по себе — металл мягкий, пластичный… Только не для ослабленного ужасом, ебучими экспериментами-пытками, голодовкой и лекарствами Коракса, которого оно жгло, как серная кислота. Сейчас под легкими кандалами — сплошное мясо. Сначала это были просто волдыри ожогов. Теперь — медленно гниющая плоть, с которой регенерация справиться не могла тем более. Он даже… запашок этот характерный чувствовал. А все равно рвался, стоило только услышать утробное рычание его ягуара. Какофония из оров Давида и Русика должна была перекрыть все, но Серафим слышал только Глеба. Так его и находит сам Балам. Скованный по рукам и ногам, ослабленный и измученный, но живой. И все еще упрямый, что пиздец — Серафим даже не сразу осознал, что Глеб уже вошел, ведь… пытался сломать себе запястье, чтобы выкрутить хотя бы одну руку, чтобы потом вытащить вторую и ноги. — Да сука… — сипит Серафим, как в бреду. — Да вытащись ты… Он же, блять, не прекрасная принцесса, чтобы вообще без дела сидеть. А они ведь… пока найдут… долго… Нет, блять, он поможет… Не знал ведь, кто в итоге стал его главным спасителем. Путь в здание ведь Глеб для него организовал. А пока Голубин обращается в человека уже на ходу, пока побегает к койке — ему важно мочь с Серафимом говорить. Следом в палату входит ещё львом Давид, пока Лали отправилась к комнату для персонала напротив. — Сим, Сим, спокойно, — а Глеб-то, кажется, сипит ничуть не громче самого ворона. — Сим, не шевелись, я тебя прошу… И руки у него так и дрожат, когда он, как в дурном смысла завороженный, касается кандалов. Присутствует сильное желание просто их выдернуть, выместить злость на проклятом для Кораксов золоте, но он слишком боится случайно навредить Серафиму сильнее. Видит… кости. Кости, которые поставит на место только Даня. И Глеб клянется себе, что больше никогда не покажет Гуралу-целителю ту медвежью шкуру. Он вообще, блять, просто нахуй выкинет из библиотеки все добытые отцом трофеи. Никаких шкур, никаких чучел, никаких черепов и голов на стенах… А мясо… это голое мясо на запястьях и лодыжках, которое уже пошло гноем по краям, потому что раны не регенерировали, но кровью не истекало, ибо золотом раны и прижгло. Глебу этот металл ничего сделает — все Бастет являются детьми Селин и боятся лишь серебра. Даже их ювелирная компания избегала его и практически не делала с ним украшений, ссылаясь на то, что они — бред самого дорогого и элитного сегмента, а серебро под эти категории не подходит. Именно в них было классическое золото, белое, розовое… любое. Часто — платина. Чтобы кандалы снять максимально безболезненно, Глеб вновь прибегает к Дару вскрытия замков. Раздаются четыре характерных щелчка подряд, конечности Серафима свободны… Но теперь раны лучше видно. Этот подгнивающий запах становится сильнее. У Балама… ему вот кажется, будто это ему каждый из внутренних органов оплели тонкими серебряными цепочками. Дышать трудно. Сердце едва не останавливается, пропускает удары, звуча сбивчиво и неровно. У него бы и ноги подкосились, если бы не перенапряжение в мышцах, делающее их практически железными. — Давай, давай, родной, надо присесть, — упрашивает Глеб, не понимая… Как быть. Он старается принять вес Серафима на себя, но при этом не может сильно давить, боясь раскрошить больше костей. Кораксу и так больно, страшно больно, но… без его собственных усилий ничего не получится. А Голубин… у него так на языке кое-что и вертится… С одной стороны — он бы хотел это сказать не сейчас. При иных обстоятельствах. Но вдруг… это придаст его переломанному ворону сил?.. — Давай, Сим, — вновь выдыхает он, впервые в жизни говоря подобное кому-то… в том самом ключе: — Я тут, и я тебя люблю. Сейчас поедем домой, все теперь будет хорошо… Лали возвращается в момент, когда Серафим уже сидит. Она приходит человеком, и ее брат предусмотрительно поворачивается к ней чуть боком, чтобы скрыть весь возможный срам и своего тела, и своего парня. Ей действительно удалось добыть немного одежды… Но в запасах этих сотрудников не оказалось, например, нормальных костюмчиков, как носят современные медицинские работники в больницах, и, как следствие, обычной одежды на смену. Трупы Лали не стала трогать принципиально… А нашлись только пафосные белые халаты. Как раз всего три. Один она сразу надела на себя. Он оказался гораздо короче, чем она рассчитывала, и едва прикрывал задницу, но это было лучше, чем ничего… Главное добраться до своей брошенной в лесу одежды. А ещё у халата сверху был такой вот классический воротничок, как у пиджака с вырезом, из-за чего застегнуться на пуговицы под горло не представлялось возможным в виду их отсутствия. Грудь-то, в целом прикрыта, но это ебейшее декольте… Да, прикрывал этот халат слишком мало. А Лали было впечатление, что… она все равно чувствует себя абсолютно голой. Но выбора сейчас не было. Второй халат она отдает брату — очевидно, что он в ягуара сегодня больше обращаться не будет, чтобы смочь нести Серафима. Третий халат — именно для него. Он бы… не смог сейчас стать птицей, даже если бы захотелось. У Лали следом за сердцем сжимаются все до единого органы, когда она замечает увечья даже мельком. Она ободряюще и очень ласково треплет друга по слипшимся от крови кудряшкам, но решает вслух сейчас канючить не начинать — разревется ещё от боли за Серафима, и никому от этого лучше не будет. Не сейчас. Потому теперь Лали, вот так босиком по бетонному полу, и подходит к Давиду. Чуть смущенно улыбается, ибо все же ее внешний вид в этот момент… оставлял желать лучшего. Но пока она может, то запускает пальцы в его густую гриву, за ушком чешет… — А тебе, любимый, надо побыть львом до возвращения… — сообщает она. — Халата было всего три, да и есть мнение, что такой бы тебе ничего не прикрыл… Вот так-то и спалилась глупенькая ягуаресса, что… вообще-то в курсе размеров достоинства своего мужика, пусть воочию и не видела. Зато становится очевидно, что думала… очень много… Бойни на других этажах тоже стихли. Им срочно нужно возвращаться на улицу, одеваться, рассаживаться по машинам, мчать… Если бы Давид сейчас был человеком, он бы засмеялся, но даже этот своеобразный утробный звук был похож на смех. Он и не собирался покидать львиную форму ближайшее время — как минимум, потому, что в случае какой-нибудь засады, он — их единственная боевая мощь сейчас. И… Черт, он просто не мог не позволить себе подразниться. Огромная львиная башка вполне осознанно бодает Лали именно в грудь. Не так, чтобы упала, но чтобы… начала, как минимум, догадываться, что бы он прямо сейчас сделал. И, пользуясь тем, что Глебу сейчас не до них, лев просто проходится огромным языком по открытой части декольте… и потом отворачивается. Как ни в чем не бывало. Они сейчас поедут домой. Все хорошо. Лучше, чем было еще утром. И вот тогда… Давид слишком поздно реагирует на хлопки маленьких крыльев в коридоре. Не успевает и явно обалдевшая Лали. Деймур замахивается в самый последний момент, но тварь успевает его облететь. Последним препятствием на пути к Серафиму был Глеб… В которого Коракс вдруг вцепился та так, что ослабевшие руки свело от напряжения. Сквозь затуманенное сознание пробилось это «я тебя люблю», и он ощущал себя самой счастливой птичкой на свете… А сейчас — вцепился. За шею обнимает, не позволяя от себя отлипнуть и вообще… шевельнуться, в сущности. Ведь иначе Балам одним махом убил бы существо, сейчас так доверчиво жмущееся к боку Серафима. — Папа! — все лепечет оно, потираясь об Коракса головой, на которой как будто… и пушка чуть больше стало. Они не виделись буквально несколько часов, но как будто тварь успела… немного подрасти?.. — Папа, папа, папа! Серафим не позволяет шевельнуться Глебу, а сам… смотрит. На голову ворона, на крылья, которые обещали в будущем стать достаточно большими. На тело гепарда и смешное черное пятно на хвосте, как если бы там была кисточка. Оно жмется к нему, все зовет папой, и… Кайнов сам еще… не в полной мере осознал происходящее. Вот и не понял сам, что, когда снова прижался к Глебу, пряча лицо у него на плече, по щекам полились слезы. Горячие жгучие слезы, которые остановить не получалось. — Они… они из нее… там девочка… Свара… Она даже младше вас… была… Они ее разрезали… прям… прям вот так… и пиздюка ее… достали… нормального… здорового пиздюка… Она бы родила скоро… а они… — Он говорил совсем тихо, потому что не мог даже чуть-чуть громче звучать, но подсознательно старался… вообще шелестеть. Боялся Лали напугать. Самому-то, блять, в кошмарах снились. — Она лежит… живот болтается… кожа… Все в кровище… а они при ней… ее пиздюка… режут, сука, и рассуждают… прирастет голова… или не прирастет… Серафим задыхался. Болело все тело, но страшнее болело внутри. Так сильно, что он, блять, не понимал, как вообще… как еще не сдох от этой боли. Слишком. Слишком, блять. — А потом… она тут… лежала… И они… язык ей отрезали… — А про то, что, блять, делали с ним, у Коракса вряд ли повернется язык сказать хоть когда-то. — А вернули… с пузом уже… Она мычала только, плакала… Я ее все… успокоить пытался… Говорил такой, блять, не переживай… выберемся… И все плакала… я потом уже понял… что она… ну, своего папу звала… Как вот это существо, что затихло только тогда, когда оказалось рядом с Серафимом. И не успокоилось ведь, пока не проделало колоссальный для столь маленького существа путь. Пыталось… спасти?.. — И утром вот… — Он даже во днях потерялся. — Я очухался… а она хрипит… Я орал, а эти бляди… решили, что я наебываю… Сердце не выдержало… Она долго умирала, ей больно было… А я потом… лежал… ей в глаза смотрю… И сука, мне так хотелось… чтобы этот пиздец закончился хотя бы для нее… Чтобы ей… легче стало… Спустя пару часов после смерти кошки ублюдки в белых халатах все-таки явились. Повздыхали, что эксперимент умер вместе с матерью… И Серафим не знал, что несчастную девочку-гепарда подкинули не куда-нибудь, а им к дому. Как в открытую насмешку. — Она умерла, она умерла, потому что я ее не спас, потому что я ее не спас, а я обещал, а я обещал ведь! — И вот сейчас Серафим даже зазвучал громче, но исключительно потому, что истерика набирала обороты. — А я не выдержу, я не выдержу, если… если еще и… Оно же маленькое… беззащитное… и оно тоже… из-за меня… появилось… А я не выдержу, я не выдержу, если еще хоть кто-нибудь… кто-нибудь… из-за меня… Умрет. Тот гепарденок мелкий. Его вытащили из матери, чтобы освободить место для эксперимента — у них не было иных фер, способных к вынашиванию. Его убили поэтому же, а если бы не вытащили… может… и не стали бы проверять регенерацию совсем маленьких. Может, в эти блядские головы взбрело что-то другое, и пиздюка не разобрали бы по кусочкам… Он обещал его матери, что спасет ее. Обещал, что все будет хорошо. И она поверила. Серафиму по глазам казалось, что поверила, доверилась, хотя они не узнали даже имен друг друга. А потом у нее начался сердечный приступ, потому что тело не вывезло, и она умерла, а Серафим ей ничем не помог. Хотя обещал. И теперь… это… существо… этот гибрид… Оно само пришло к нему. Просило защиты… ластилось… И если сейчас Глеб убьет эту жизнь, которая даже не появилась бы без участия Серафима… Скорее всего, это была бы последняя капля для психики чувствительной и не самой стабильной птички. А гибрид этот… он не виноват… не успел еще ни в чем провиниться, блять… А Серафим вот виноват. Глеб… не совсем понимает. Его разум все еще не может принять факт существования этого… существа. Оно, выглядящее, по сути, как маленький чёрный грифон, все еще ластится к Серафиму, издавая эти звуки… что-то среднее между писком птенца и котенка. Пока оно выглядит достаточно безобидно, но… В памяти всех присутствующих спасителей все еще слишком жива картина того, как оно выгрызало себе путь на волю. Из трупа. Как пробивало клювом живот. Все в крови, отряхивало пушок, чтобы взлететь. Пока оно больше вело себя… по-птичьи. Его совершенно не волновала истерзанная мать, но очень тянуло к отцу, которого оно ни разу не видело. И тому… было объяснение. Как хорошо, что кошки ходили в школу. Сейчас все трое переглядываются, вспоминая зоологическую часть биологии. У птиц есть… импринтинг. У других животных тоже бывает, но это явление все равно не так распространено. А птицы могут словить подобное… даже ещё не появившись на свет. Сквозь яичную скорлупу они способны слышать звуки. И родным считают, как правило, именно клекот своих родителей. Все ясно. Когда оно росло в той несчастной Сваре, оно воспринимало ее тело… за яйцо. И изнутри оно, вероятно, слышало… крики и карканье Серафима… Его слишком быстрое развитие было обусловлено генетическим экспериментом. В природе появление подобных существ невозможно даже среди оборотней, в принципе, обладающими схожими генами хотя бы как люди. Но нет — если вы принадлежите к разным видам, оплодотворения быть просто не может. Отсюда же… и то, что оно может говорить. Ну, не полноценно, конечно, но вот это чисто по-детски недоразвитое «папа» — может. Но Глеб сомневается, что… оно сможет иметь человеческую форму. Оно уже рождено неправильно. Оно — химера. Оно создано в лабораторных условиях. Никто здесь не знал, брали… сперму у Серафима в образе ворона или человека, но… Та девочка-гепард не была в момент развития плода кошкой. А вылезло оно вот таким. Это тоже невозможно — обычно человеческие тела порождали лишь младенцев-хомидов, способных к животному обращению лишь ближе к году. Чтобы рожать животное, надо всю беременность им быть. Глеб не понимает. Не понимает, но… уступает. Обнимает Серафима, позволяя ему уткнуться в свой живот, разлепляет слипшиеся кровью кудряшки, в макушку целует… лишь бы успокоить. Да, Голубин сознательно старается обнимать так, чтобы никак даже случайно не коснуться этого… существа. Но пока оно не проявляет агрессии, пока оно не опасно… ладно. Если только… Серафиму от этого станет легче. — Все хорошо, — выдыхает Глеб, продолжая гладить его по плечам. — Пойдёмте все домой. Но всем очевидно — это… нельзя показывать остальным. Если тот же Сега его увидит… Нужно тварь спрятать, но очевидно и то, что этого не может сделать никто, кроме Серафима. Если его отлепить… от папы, блять, оно будет орать и хлопать крыльями. К счастью, в нем действительно всего грамм двести веса, и его удается… да просто затолкать под принесенный Лали халат. А сама Лапина так и стояла около Давида, невольно вцепившись в его гриву. Только так устоять на ногах и могла. Это ведь… разумеется, с ней все даже в худшем сценарии было бы не так, но… Это ее дядя хотел, что ее трахнули и заставили родить против воли новый кошачий вид. В какой момент эта история… свернула не туда и проигралась самым страшным образом на ее лучшем друге, породив даже… и не кошку вовсе?.. Но ее брат прав. Они должны идти. В здании не осталось никого живого. Другие палаты были пусты. Из подвала смердило… мертвыми животными. Тухлым мясом и гниющей шерстью. Очевидно… единственным живым экземпляром на этой базе на этот момент оставался лишь Серафим — иначе бы фера спасли всех. И вот, они уже минуют ту самую лестницу, на которой позорно спалилась Лали… Она так и держится за львиную гриву, а за ними с Давидом следом идет Глеб, аккуратно несущий на руках Серафима, на животе которого под складками врачебного халата… пригрелась реальная химера хуже любых древних легенд. Макс, Русик и Сега уже ждали у забора на том же месте — последний обратился в человека и явно украл форму у охранника, чтобы утащить как можно больше дисков, флэшек и бумажных документов, а первые двое все еще оставались огромным волком и быком ватусси — прикрывали последних выходящих из здания. Но тут… Они были уверены, что убили всех. Бой дался гораздо проще, чем они рассчитывали, но лишь за счет не слишком масштабных размеров удаленной от столицы лаборатории. Будь она побольше… без потерь бы не обошлось. Но и сейчас… крови приходится пролиться. Из-за угла корпуса вылетает совершенно ошалелый охранник. Последний, он явно еле держится на ногах, но борется до победного. Все вокруг были достаточно изнурены, позволили себе расслабиться… и пропустили одного. И этот один сейчас взводит курок, целясь четко в огромного льва… Гремит выстрел. Давид инстинктивно рычит — серебряная пуля попала в заднюю лапу. К счастью, не застряла — иначе бы начала разъедать плоть изнутри, и до Гурала Дани, чтобы ее вытащить, они могли бы и не успеть… Нет, пуля прошла через бедро на вылет, заставляя Симбу повалиться на асфальт. Но жег проклятый металл от этого явно не меньше. И тогда… Кажется, Лали наконец поняла… своего брата. Закиннила, получается. Она всегда обращалась только от страха, никогда — от гнева. Но сейчас… она не успела понять, вылетела пуля или нет — лишь посмотрела на то, как из лапы сочится кровь, и… почувствовала этот холодный чистый запах. Как наследный ювелир, Лали могла отличать драгоценные металлы по запаху. И… никто из присутствующих и не понимает, что рычит… Лали. Она никогда этого не умела. А сейчас она, даже того сама не понимая, бросается вперед — то самое молниеносное нападение. Ткань халата трещит, расходится, и из нее, как из кокона, вновь выпрыгивает белая ягуаресса. Охранник группируется, перезаряжает оружие, уже направляя его в сторону летящей в него разъяренной кошки… Но Лали настигает его первой. Выученный солдат пытается бежать, увернуться, когда оказывается обезоружен, и это играет против него же самого — Баламиха вжимает его лицом в асфальт, кожа на щеке вмиг стесывается. Кажется, хрустнула скула. А потом… Лали никогда не убивала. Глеб, вот, не убивал людей или фера. Простых животных в джунглях Амазонки в семейные поездки — случалось. То была просто охота. А его сестра… она не убивала дала мух. А сейчас ее челюсти смыкаются на шее того, кто посмел направить оружие на Давида, посмел выстрелить, с обратной стороны. Хруст, чавкающий звук — так позвонки оказываются напрочь вырваны из тела. Лали на оторвала ему голову, как сделал Глеб наверху. Она просто… забрала у нее главную опору в виде хребта, оставив болтаться на коже, мышцах и жилах. Позвонки, отделившись друг от друга под давлением зубов ягуара, смешно рассыпаются, как кусочки лего, когда Лали их выплевывает. А затем… С бешено колотящимся сердцем вновь к Давиду мчит. Он пытался подняться на лапы, видимо, сильно испугавшись, когда она пошла в лобовую атаку на того, кто уже направил на нее огнестрел… Но теперь Лали оказывается рядом, жалобно то мявкает, то уркает, суетится, пытается рану на лапе зализать… Но выдыхает, поняв, что ранение сквозное. Дома… ну, повторит фокус с зализыванием, да… Хотя место, конечно… более неловкое, чем рука, будет. Белая шерсть запачкана кровью человека. Ее брызги среди черных пятен смотрятся словно какое-нибудь рубиновое ожерелье, однако оно существует недолго. Ведь Давид ее тормозит, но лишь для того… чтобы самому пройтись широким языком по следам первого убийства, слизывая их. И со стороны могло показаться, что это… ну, как мамы-кошки, когда умывают своих котят. Однако Давид лизал явно настойчивее, даже эмоциональнее. В львиной форме он мурлыкать не умел, но этот глубинный утробный звук явно значил, что он сейчас… вкладывал в свои нализывания совсем другой смысл. Так не матери своих детей вылизывают. Так мужчина зацеловывает свою любимую женщину, оставляя на коже засосы… Подумаешь, что сейчас они немного в другой форме. В воздухе все равно витает запах абсолютной любви и обожания, и даже обычно невозмутимый Сега хмыкает, пояти смущенно отводя глаза. С перепачканной шеи Давид доходит и до морды. Вылизывает ее так, что Лали уже как минимум должна была вымокнуть, трется об нее, прямо на мокрую шерсть оставляя свой запах, чтобы он ощущался еще ярче… И кто знает, сколько бы еще они продолжили миловаться, если бы в итоге все тот же Сега не бросил: — Превращайтесь обратно и одевайтесь. Мы и так привлекли много внимания. Не хватало еще, чтобы, узнав о разрушении одной из баз, сюда прибыло вооруженное до зубов подкрепление «Пентекса». Ведь… им повезло, что их не самый организованный и опытный отряд словил всего лишь одну серебряную пулю. Они остались победившими — не потеряли никого, вернули своего разведчика, завоевали ценные материалы об исследованиях и уничтожили целую базу противника. Хотя у Сеги все еще оставался вопрос, каким образом Глеб вычислил именно эту базу, хотя Артем не говорил о том, что они рассматривали места настолько дальше Москвы. Оставалось загадкой и то, как они настолько быстро нашли Серафима… И загадкой останется. Потому что сам Коракс, у которого уже не хватало сил держаться гниющими руками за шею Глеба, ладонями скрыл грифона. И одной Гее известно, сколько бы ворона тогда искали, если бы не он. А… успели бы вообще?.. Давида одевают в четыре руки — пока он не стоит толком на раненной ноге, ему помогают Макс и Сега, а потом еще и в машину усаживают. Лали, перед тем, как ускакать переодеваться за дерево, чтобы ее не увидел даже самый маленький муравей, верещит, чтобы он пересел на переднее пассажирское, потому что поведет она. И неважно, что прав нет, а водить ее учил Глеб. Им… не привыкать сегодня нарушать закон. На предложение Русика сесть за руль что Лали, что Давид отмахиваются, ничего не объясняя. Нельзя никому видеть, что они заберут с собой сегодня. Пока — нельзя. А сам Голубин останавливается, смотря на мертвую лабораторию. И тогда Серафим даже находит силы задать вопрос: — Ты чего?.. Уже ведь все… А он все смотрит, смотрит… Все случилось семь лет назад. Ему было двенадцать, когда не стало мамы. Когда отец… не смог, не успел, не нашел. И вот такую же базу, как эта… он сжег. Остались только горелые балки и пепел. Сжег со всеми людьми и, вероятно… подопытными тоже?.. Эта неделя была самой кошмарной в жизни Глеба. Он кожей чувствовал, всеми фибрами души ощущал, как становится похожим на Геннадия. Его не интересовало ничего, кроме спасения Серафима или… возможной мести. Он был готов пожертвовать… практически кем и чем угодно. Не стал бы, например, сестрой, но… А где гарантия, что не сделал бы это со временем, выпуская наружу все больше душевной гнили?.. Он хотел сжечь это место. Был уверен, что сделает это в любом случае — жив его возлюбленный или нет. Но сейчас… Глеб отказывается от этой мысли. И не только потому, что времени мало, а горючее нужно ещё найти и разлить… Нет, дело не в этом. Если Голубины на чем-то зацикливались, ловили идею-фикс… их было не остановить. Он мог бы вернуться сюда и завтра. Нет. Просто Глеб… Глеб — не Геннадий. Глеб свою любовь спас. *** Разумеется, за то время, что все провели в разных машинах в обратной дороге, Русик уже успел связаться с Даней, и тот ждал пострадавших у дверей квартиры Лали и Глеба. Бык, конечно, так и не понял, почему ему запретили присутствовать с ними в этот момент, но… Как будто, если первым новость о… грифоне у знает Кашин, будет немного попроще. А не скрыть они его не смогут. Тема с идеальным генофондом и, как следствие, здоровьем работает только у гибридов кошачьих между собой. А что будет ждать… искусственно выведенную химеру?.. Так они домой и заявляются — Глеб и Серафим оба в ебучих медицинских халатах, ибо у держащего его Голубина не было возможности свободно переодеться обратно в свою одежду, Давид, у которого уже вся штанина насквозь пропиталась кровью, и Лали, немного бледная и от того, что ему больно, и то того, что только что провела за рулем больше полутора часов и чудом никого не сбила, ибо так-то брат… учил ее водить, так сказать, в своей манере. И с ними встревоженный, но ещё ни о чем не подозревающий медвежонок Даня. Он оглядывает множественные повреждения Серафима, неправильно сросшиеся кости, обожженную плоть… И явно недоумевает, почему сейчас Глеб не дает рассмотреть ближе, не выпуская Коракса из своих рук. Ведь у него в руках, в свою очередь, сопело кое-что ещё. И тогда взгляд Гурала обращается к раненому Симбе, перемещается на кровавое пятно на брюках… — Я сама! — воинственно пыхтит Лали. — Ты же знаешь, Дань, что кошки друг другу прекрасно могут помочь… И так и уводит своего ковыляющего льва в спальню. Ну, Даня малыша-грифончика точно не прихлопнет — она уверена. А Серафиму нужна срочная помощь, как и… Давиду. Зачем тратить лишнее время? А Глеб… Прежде, чем унести ворона к себе, хмуро смотрит ему в глаза, одним взглядом спрашивая: «все нормально, ты уверен?»… В их ситуации, конечно, само понимание слова «нормально» было весьма относительным, но Серафим все равно кивает. До этого он ни в чем, хотя бы отдаленно похожем на отцовский инстинкт, замечен не был. Даже, по сути, чужих детей шарахался, а сам был травмирован слишком развитым материнским инстинктом Виолы. Но сейчас… При всем желании Серафим сейчас не смог бы объяснить, насколько ему было важно, чтобы новоиспеченный… сын, блять, выжил. Он не был уверен, что погибшая девочка Свара была бы с ним солидарна и вообще хотела бы породить это на свет, он даже не догадывался, как грифон в итоге покинул материнскую утробу. Прижавшийся к нему птенец — это как постоянное напоминание того, что Серафим — ценный генетический материал, один из участников эксперимента по созданию гибрида. А ему было так важно… не забывать. И пока они идут в комнату, Даня неловко комментирует, посчитав нужным обрисовать все, что будет делать: — Я сейчас посмотрю кости… Но пока ощущение, что придется ломать заново, а потом собирать, чтобы сраслись правильно… Сим, это сто процентов будет очень больно. — О, поверь, — выдыхает Кайнов, и этот жалкий хрип, скорее всего, был подобием его обычного смеха, — я теперь готов… докторскую по боли… защитить. Даня нервно, но очень шумно сглатывает. — С ожогами не так сложно, — продолжает он, стараясь скрыть легкую дрожь в голосе… и справедливое опасение, что когда Серафим заорет от боли, Глеб чисто инстинктивно попытается мишку сожрать. — Самое главное будет — вычистить раны, а дальше уже легко… Главное отлежаться, нормально есть и отогреваться. У тебя сейчас терморегуляция просто… — Чуть не сказал «коту под хвост пойдет». — Короче, в минусе будет. Коракс при упоминании еды кривится, но Даня быстро понимает, в чем фишка. Видно же, что похудел. И если его не было пять дней… за пять дней голодовки человеческое тело может потерять от четырех до шести процентов массы тела за счет мышц и воды. Для птиц, которые и так весят меньше, это было достаточно критично. — Значит придется его кормить насильно, — говорит Даня уже Глебу. — И лучше совсем немного, но чаще. Чтобы организм, по сути, заново вспоминал, как есть. Вот это уже Серафиму явно понравилось больше. Когда они доходят до комнаты и Глеб укладывает Серафима на кровать… Вот тут и случается первый момент палева. Ведь быстрее, чем Кашин просит перевернуть ворона на спину и все-таки раздеть… из пространства между пуговицами халата высовывается частично опушенная голова с огромным клювом. И пищит. Пищит весьма негодующе, демонстрируя мелкие зубки в клюве, но затихает только тогда, когда его гладит Серафим. — Будешь орать… или кому-нибудь распиздишь… я попрошу Глеба тебя сожрать… — протягивает Коракс как бы между делом. — Или Давида… Или Лали… Даня аж дышать перестает. Совсем задыхается, когда пищащая тварь выбирается из своего заточения сама. У него голова ворона, крылья, а тело — гепарда, но при этом всем оно с явной любовью устраивается рядом с Серафимом, как будто охраняя, и… — Я… я не хочу знать, — честно признается Кашин, хотя и уверен, что промолчать перед Русиком не сможет. Но если того очень попросить… — Но… ты уверен?.. Вопрос был обращен, в первую очередь, к Глебу. Ведь в адекватности Серафима Даня сейчас, признаться… сомневался. Голубин тяжело и шумно выдыхает. Зажимает пальцами переносицу. Все его нутро противится тому, чтобы ответить «да». Нихуя он не уверен. И в адекватности Серафима. И в своей собственной. И в сестре. Он по факту вдруг начал считать, что… Ее Давид, которого раньше Глеб даже в мыслях звал исключительно львом или Симбой и никогда по имени, остался единственным островком разума в их семье. Себя и Лали он отметал по понятным причинам — они оба происходят из семьи Голубиных, а это — клеймо на всю жизнь. И то, как она в машине поглядывала на этот комочек в руках Серафима… Типа, реально что ли тоже жалеет его?.. С Кораксом… все ясно. То, что с ним делали в лаборатории… Ладно, мысли об ее сожжении, как и всех остальных баз разом, а, возможно, и всего человечества, Глеба все еще преследовали. Но даже умник Давид не стал возражать явному желанию ворона оставить… да не птенца нихуя… — Да, я уверен, — устало сообщает Балам, но потом… мгновенно огрызается уже по привычке: — Так, блять, мишка косолапый, тебя сюда привели, чтобы вопросы задавал? Или чтобы предназначение свое ебучее исполнял? Кажется, что-то подобное ягуар ему затирал и в прошлый раз, когда Даня оказался с ним в их квартире. — Ты призван исцелять? Исцеляй моего Симу, — продолжает он. — Призван спасать жизни? Вот тебе… ее новая форма. Спасай. И для этого ты должен об этом молчать. Иначе я тебя сожру, и меня не надо будет об этом просить. Существо выглядит странно, да. Пока Глеб может лишь так звать его в своей голове. Ахуел бы, если бы узнал, что его сестра уже перешла на уменьшительно-ласкательное «малыш-грифончик». У Голубина тоже нет отцовского инстинкта. Никогда не было, и он его не желал. Но… оно было маленьким. Оно пищало. Да, странное, неказистое, но… Если бы не оно, они бы не нашли Серафима. Может, им бы тоже его труп подкинули. А может… пришлось бы искать самим. Но шансов на спасение… их бы просто не было. И потому… Глеб садится на кровать. Чуть отодвигает грифона от Коракса ближе к себе, впервые его и касаясь. Ну типа… Очевидно же, что, когда Серафим заорет, плохо будет всем. Сам Голубин снова окажется на грани обращения — нервы ни к черту. Ему надо, чтобы что-то держалось его в сознании. Ответственность за пиздюка… подойдет. Да и сам невдупленыш явно не будет в восторге, не понимая, что делают с папой, почему ему больно. Он хоть и мелкий, но глаза Дане выклевать может. Пиздюк пищит и вновь рвется подползти к Серафиму, но Глеб держит. Дает обнюхать свою ладонь. Ну, после… вылупления оно ведь запах ворона именно от Голубина почуяло?.. А вторую руку он тянет к самому Серафиму, прося: — Обхвати. Будет больно — сжимай. Можешь хоть птичьими когтями, если полезут. Мне ничего не будет, я даже не почувствую, клянусь. — Не буду я тебе… больно делать… — упрямится ворон в ответ. Просто потому, что… нет. Вообще. Никогда. Даже несмотря на то, что реальную боль вряд ли смог бы причинить. Максимум — если бы был вооружен клювом и когтями, но… Но руку Глеба все равно сжимает, насколько хватило сил. Боль была перманентным состоянием последних пяти дней, и Серафим надеялся, что вытерпит. В конце концов, после этого… больно не будет… Никогда. Вот в этом Серафим не сомневался. У него ведь… самый лучший защитник есть… Ягуар, который его… любит. Вот за эту мысль Серафим и цепляется, когда Даня берет его свободную руку, опускает ладонь на плечо… и давит, одновременно с этим резко потянув кисть в сторону. Серафим орет. Грифон громко хлопает крыльями, орет и верещит, пытаясь вырваться и пугаясь, но его держит Глеб. Глеб, который и сам белый, как полотно. А Серафим только и смог ему в бедро уткнуться, сжимаясь и скуля от боли, пока Данечка лепетал извинения, одновременно с этим с помощью Дара Гуралов направляя кости так, чтобы они встали на свое место и начали срастаться правильно. Мишка прощупывает всю руку полностью, находя и старый перелом запястья, которое тоже не срослось правильно, и… В конце концов, это превращается в сплошной поток боли. Боли во благо, конечно, потому что иначе Серафим вряд ли смог бы когда-нибудь передвигаться самостоятельно, а о полетах вообще можно было бы забыть навсегда. Но к моменту, когда Даня заканчивает с переломами и вывернутыми суставами и переходит к ранам более мелким, насквозь взмокший от боли Серафим одновременно и чувствовал себя лучше, и… вообще ничего не соображал. Только смотрел на то, как малыш-грифончик урчит, в принципе-то, уже вполне доверительно прижимаясь к Глебу. И видно же, что Балам просто терпит, сосредотачиваясь хоть на чем-то, кроме орущего от боли Серафима, но… Его это зрелище растрогало страшно. Хотелось обниматься. С Глебом. И вообще, только Глеба. И возможно, еще раз услышать это «я тебя люблю». И самому сказать. И не раз. И… Он ведь думал, что больше никогда… никогда не увидит Глеба. Вообще. Никогда. И теперь хотелось наверстать… да все и сразу. Вообще не отлипать. А еще… неплохо было бы покормить ребенка, но он вроде не просил, а Серафим не был уверен, что хоть у кого-то сейчас на это будут силы… И понять еще надо, что он ест… Но вроде затихает уже. Может, до утра дотянет… Кожа на ожогах от золота затягивается… прямо ощутимо. Одному Дане известно, как он сделал так, что они перестали гноиться и были вполне чистенькими, но факт оставался фактом. Золотые ожоги затягивались. Руки и ноги встали на свои места, все раны, синяки и прочее зарастали, и к завтра… в теории, ему должно быть… вполне терпимо. — Вроде все, — выдыхает Даня, поднимаясь. Ретироваться ему явно хотелось как можно скорее. — Я, это… если оно… — Это он, — поправляет Серафим из принципа, хотя все еще звучит совсем тихо. — Это мальчик. — Если он будет болеть, — охотно исправляется Кашин, — короче, звоните. И по сути, он из квартиры буквально бежит, даже не нуждаясь в провожаниях. Уже в коридоре особенно подозрительно косится на комнату Лали, слыша, что там происходят… некие непотребства, но задерживаться больше не собирается. Вообще. Ни на секунду. Ему срочно нужно было к Русику. А у Серафима вот сил хватило только на то, чтобы почти здоровые руки к Глебу потянуть. И в этот момент… Грифон, потревоженный шевелением с обеих сторон, смотрит на Глеба и изрекает самое что ни на есть гениальное: — Мама! Ну а что? В маленькой птичьей головенке все было вполне логично. Если есть папа, значит любит его мама. А раз они остались втроем, то… У Серафима даже получается слабенько посмеяться. — А вот это уже… прям раненько, — качает головой он. — Все, родной… иди сюда… Я его переучу… потом… Наверное. Глеб в ужасе. В натуральном, блять, ужасе. На самом деле… ведь выяснилось, что он принимал некоторые перемены в своей жизни гораздо гибче, чем думал. Да, в чем-то оставался закостенелым, как, например, в вопросах сестры, которая… кажется, или там как-то сейчас сдавленно пыхтит?.. В настолько изнуренном состоянии даже суперслух не работал так хорошо, как обычно. Вот и замечательно. Но вот в остальном… Глеб был уверен, что не может и даже не хочет жить для себя. А потом почувствовал давно забытый комфорт рядом с Серафимом — и все. Был уверен, что любить не может, тем более — мужика… И вот он уже признается в самом главном, спасая своего единственного. Он думал, что не примет в своем доме льва — а потом тот помог с поисками, и теперь Глеб даже старается не вслушиваться в то, что происходит в комнате Лали. И главное… он был уверен, что не поборет свою суть и повторит судьбу своего отца. Не повторил. И в принципе просто взял и… пережил его смерть, будто и не было его никогда. Эти перемены свалились разом, массово, придавили всем своим весом за какую-то жалкую неделю, и… Глеб справился. Но вот это… Мама, блять. Они издеваются, да? И все равно ягуар… просто сдавленно больше ворчит, чем рычит: — Будь добр, пожалуйста, Сим. Ситуация — ад для психоаналитика. В кровати пиздюк. Неважно, что, блять, тот ещё лабораторный выродок. Рядом — голый батя, который только что орал, сдирая только восстановившуюся глотку, потому что ему заново ломали кости. И с другой стороны… Глеб, которого хтонь вдруг решила окрестить, сука, матерью. И который просто лежит и ненавидит этот мир. Хотя… уже определенно меньше, чем раньше. Прогресс? — Молю, давай не будем держать его в нашей постели, — выдыхает он, намеренно не придвигаясь ближе, пока не выполнено это важное условие. — Хз, бля, коробку ему какую или ещё че… Хочет ведь уже Серафима полноценно обнять. Поцеловать, блять. Одеялом укрыть, ибо помнит слова Дани и терморегуляции. Должен бы Коракс сам понимать, что они мелкого просто… раздавят. Не намеренно даже. — Скажи че надо, я сделаю, — просит Глеб вновь. А то, блять… в комнате-то быть не вдвоем некомфортно, а в кровати — тем более… А новоиспеченный папаша и сам, на самом деле, в душе не ебал, что делать. Пока его озадачил только вопрос с кормежкой, потому что, если с тем, что психологически ребенок идентифицирует себя, как птичка, было понятно, а вот что оно захочет есть — история умалчивала. И даже если по-птичьи… Серафим понятия не имел, что ел, когда был маленьким. Спрашивать Виолу? Так она разрыдается, что ребенка родила не она, а потом решит убивать… А тут еще и спать где-то надо… Не вытолкаешь же даже в гостиную — закричит. А придавить мог бы и более легкий Серафим спокойно. Когда кошмарами придавит. А за пять дней не было ни минутки, чтобы он выключался без кошмаров. — Бля, я не знаю… Вытащи ему че-нить… из рюкзака моего, что ли… — протягивает Кайнов в итоге. — Там, в теории, разберется… Ну, откуда-то же у птиц берется это в голове — священное знание, как строить себе гнездо. И самое сложное, когда ты пытаешься понять, как это работает — это когда ты сам к виду относишься. Все равно, что для человека попытаться объяснить, как он дышит. По итогу в счет нового гнезда идет одна из Серафимовских толстовок. Он настаивает, что надо кинуть и что-нибудь из вещей Глеба — чтобы типа, ну, к запаху привыкал, все такое. Потом и у Лали с Давидом чего-нибудь спиздит. А пока… У Глеба лицо — с субтитрами, но он тоже жертвует свою кофту. Все это время грифон ходил за ним по пятам на своих непослушных лапках, наблюдая с крайней озадаченностью, но в итоге сообразил. Залез, покрутился на месте, притоптал толстовки, свернулся на них клубочком, прикрывая клюв длинным хвостом. Не понравилось. И даже сам сообразил в итоге — подцепил зубками рукав, накрыл себя, вздохнул особенно мечтательно и затих. Вместе с ним выдохнул и Серафим. Регенерация, ускоренная Даней, потихоньку латала тело, и теперь получилось даже поканючить: — А теперь я заслужил… ну, хотя бы обнимашки?.. Меня пытали, резали, изнасиловали… А ты меня даже не обнимаешь… И вроде рассчитывал-то просто шуткануть, а в итоге получилось… Сам себя триггернул, в общем. — Нет, я не знаю… можно ли это типа, ну… износом считать… Но ощущалось это примерно так и хуевило потом… так же… — неловко пытается исправиться Серафим. Именно… пытается. Хорошо, что хоть губы не трясутся. — Извини… я совсем ебнулся, видимо… Глеб же… снова не знает, какую эмоцию юзануть. На самом деле… он сам в таком нещадном дереале пребывает, что… Как в вакууме ощущается весь день. Последние пять дней, если быть точнее, но этот… Он до сих пор не может поверить, что все закончилось, что он спас Серафима, что его ворон снова рядом… И вот эта чупакабра в гнезде из толстовок ситуацию лучше не делает — когда ты видишь воочию блядского грифона, который ну физически не мог так быстро появиться на свет… В реальность происходящего поверить просто невозможно. Но вот эти слова Коракса… Отрезвляют. Глеба всего как током ударило. Он возвращается в кровать, теперь полноценно прижимая к себе Серафима и накрывая его одеялом вместе с собой. Благо, свет в квартире просто выключался — у каждой люстры имелся пульт, регулирующий тон от теплого до холодного и яркость освещения. Сначала думали установить такую дичь, которая на хлопки реагирует, но потом осознали, насколько много шумов регулярно слышно в доме, и… Теперь Глеб просто выключает свет целиком. Окно его спальни выходит во внутренний двор — комнату напротив, которая находилась в подобии башенки замка, в свое время отдали маме Лали, а теперь и ей. Чтоб как принцессы были. Глебу же и самому было спокойнее, что к нему проникает меньше уличного света и меньше городского шума. И теперь становится так… спокойно. Единственное переживательное… — Ты не ебнулся, — выдыхает Голубин наконец. — Мог бы после того, что пережил, но… Ты у меня очень сильный. Любой бы другой на твоем месте… его бы не смог видеть. Не выдержал бы. Попросил бы убить или убил бы сам. А ты… ты не такой. И за это в том числе я очень тебя люблю. Да, он снова это повторил. Конкретно факт изнасилования… не комментирует. Хотя очевидно, что это оно и было. Любая манипуляция сексуального характера против воли — это именно износ. — Больше такого не повторится, — продолжает он, перебирая пальцами кудряшки Серафима и даже вдруг… на пробу в макушку целуя. Никогда так раньше ни с кем не делал в романтическом ключе. — Впредь я… умнее буду. И ни на шаг тебя от себя не отпущу. Тиранить, возможно, буду, просто предупреждаю. Но по-иному… нельзя. Птицам, вообще-то, всегда свободы хочется. Не улетают от человека только те, кто был перед этим сильно травмирован и просто не выжил бы в одиночестве. Но… для любого крылатого создания кандалы, привязка к одному месту — это смерти подобно. А у Глеба был ворон, который не просто готов был кандалы носить, а еще сам их принес и на замок застегнул, ключ выбросив. — Тирань. — Птички, конечно, мурлыкать не умеют, но Серафим в этом кошачьем обществе явно нахватался — аж заурчал. — Я мужественно приму на себя эту ношу… Возможно, могу затиранить в ответ… требовать, чтобы ты почаще так делал… Кто бы, блять, знал, как он мечтал быть прямо жестко затираненным именно одним конкретным ягуаром. Ягуаром, который, оказывается, может так вот… нежничать, что аж сердце щемит. Глупая огромная птичья мышца отказывалась вывозить любовь таким масштабов. А главное — в комнате Лали так красноречиво громко, что уже и Серафиму слышно. И ведь не происходит ничего. Глеб не рвется обоих убивать. С ним лежит. Нежится. А Серафим просто… — Не отпускай, — самым серьезным образом просит он. — Нет, делайте со мной, что хотите, но я… я экспертно считаю, что мы — идеальная пара… А самому прям… хочется. И вот теперь Серафим целенаправленно придвигается еще ближе, чтобы прижаться сильнее. И пальцами по позвоночнику скользит, чтобы в итоге… остановиться на пояснице, как будто бы случайно почесывая кожу и одновременно с этим утыкаясь носом в шею. Вот на Глеба у него никаких заебов не было. Это же… Глеб. Его Глеб. Ему можно было и хоть как трогать, и обнимать, и вообще все, что угодно. Серафим прикосновения Дани еле стерпел — даже не потому, что больно было, а просто… это Даня. Все, кто не Глеб — это минус вайб. Хотя Кайнов не успел осознать, приглючилось ли ему, что Лали его тоже касалась, но… это же Лали… — Но вообще-то, я тебя сильнее люблю… Про-осто предупреждаю… Накроет же еще, да? Накроет. Возможно, утром же, если хотя бы на мгновение приглючится, что все еще в ссаной лаборатории. Но пока… Серафим экспертно считал, что они вот… ну заслужили же, да? Просто, блять, понежиться и вообще ни о чем не думать… — Тебе не понравится, если я буду тиранить во всю мощь, — тихо и урчаще смеется Глеб, утыкаясь носом в кудряшки. — Ты ещё не знаешь, на что подписываешься… Нет, ну так-то факт. Он мог быть абсолютно невыносим в гиперопеке. Особенно это могло доходить до истерии… вот сейчас. Когда они пережили такой пиздец, когда Серафима у него буквально из-под носа увели, мучали всеми возможными способами и физически, и морально, и… Все. Хватит об этом думать. Сейчас… сейчас им всем действительно нужно спокойствие. Позволить себе… расслабиться. Вон, у кого-то блестяще получается — в этот момент его сестра вдруг кричит так, что аж голосок срывает. — Ради Геи… — вздыхает Голубин, закатывая глаза. Но рвения идти крушить, рвать и метать… реально нет. После того, как Даня… Серафима заново ломал, Глеб отлично понял вот эти различия между криками, блять, боли и удовольствия. И когда все окончательно уляжется, когда травмы, моральные и физические, перестанут ныть и саднить, он тоже… хотел бы, чтобы Серафим познал именно такие крики. И сам бы отныне хотел… От него только такие слышать. — Я хотел сжечь лабораторию, — вдруг признается Балам. — Ну… ты знаешь, откуда это желание взялось. Я просто… Знаешь, думая, что не успею, что не смогу, я… Мне казалось, что это будет самым логичным исходом. Привести самого себя в ту точку, которой я больше всего боялся. У них это тоже семейное было. Если что-то шло не так, как они хотели… Сестра, вон, всерьез думала отдаться не пойми кому и не пойми как, чтобы все было грязно и больно. Типа… если бы сама себе хуже сделала, воплотила бы в жизнь свой худший кошмар, то… Можно было бы без зазрения совести упиваться страданиями, обрубив надежду на что-то хорошее, что не рассчитывала получить. Хорошо, что об этих ее мыслях не знали ни Давид, ни Глеб. Теперь они навеки похоронены в этих звонких стонах из соседней комнаты. И вот у брата ее… То же самое было. Больше всего на свете он не хотел повторить судьбу отца. И когда оказался к этому весьма близок… Отчего-то вдруг жаждал сам себя и добить. Но, выходит, в обоих случаях от саморазрушения горе-Баламов спасла любовь?.. — Я отказался от этого, — продолжает он. — Но совсем не ради себя. А потому, что я хочу становиться лучше… с тобой. Для тебя. Но, конечно, то, как я добил тех троих оставшихся… Не буду скрывать, что кайфанул. Качку голову отодрал и мячиком в окошко швырнул, бородавчатой брюхо и грудь распорол, что она кровью истекала и умирала очень медленно, а дед очкастый лишился горла… Да, об этом Глеб говорил с особым смаком и… сам не понял, что, наверное, зря поднял тему этой жестокости. Мало ли, на что насмотрелся за эти дни Серафим… И вот то, как он сейчас в его руках замер и аж дышать перестал… — Ты чего?.. — обеспокоенно шепчет Голубин. — Извини, я… Не знал же до сих пор, что дело… не в факте жестокого тройного убийства. А в том… кого он убил. Описание-то ведь весьма красноречивое. Такое вот, в котором сложно узнать… кого-то другого. И если сначала Серафим затих, то сейчас даже… засмеялся. С сорванной глоткой это было скорее подобие смеха, но ворона все равно… развезло. И пускай ебучие слезы опять лезли на глаза, и вот это Глеб точно почувствует, сейчас… это были слезы искреннего облегчения, блять. Ведь это все… из-за них, получается. Эти трое пидорасов, которые… породили новую жизнь, блять. Ссаные генетики, которые проигнорировали, когда он орал, пытаясь привлечь внимание, пока несчастная девочка Свара умирала. Твари, которые выкинули ее тело, как отработанный материал. Выблядки, которые… да хуй знает, что они бы сделали, если бы у них в руках все еще остался Коракс. Если бы узнали, что первый в истории гибрид разновидовых фера жив. — Если мышцы расслабятся, могут начаться проблемы с кровотоком… — чуть заторможенно повторяет Серафим. Вся вот эта хуйня как будто на подкорке, блять, отпечаталась. Омерзительная, мерзкая хуйня, оставившая липкий след внутри. И, сука, стыд. Абсолютный, мерзкий стыд за то, что… тело-то, блять, подвело… — Чем хороши мужики… Вы можете ничего не хотеть, но если правильно потрогать… И в моменте становится искренне жаль, что он… не видел. Последний миг, осознание смерти на этих омерзительных рожах, которые считали себя богами. Интересно… страшно им было? Серафиму вот — очень… И Сваре той… — Некоторые не любят такой напор… — А он все замолчать не мог. Как будто, если это все высказать, оно перестанет существовать в голове, вылетая в пространство. — Сука, а перед этим еще… ебнул по ебалу так… Аж в глазах потемнело… И как же, сука, приятно грело душу знание, что им точно было очень больно. — Сука, никогда не думал… что буду так, блять, радоваться… что кто-то сдох… — честно выдыхает Серафим. — Я не тебя боюсь, типа… хуль извиняешься… Я просто… вот эти бляди, они… Глеб молчит. Долго. Кажется, что даже не дышит почти. Он уверен, что, если сейчас сделает хотя бы вдох… То начнет делать это глубже и глубже, пока в глазах не потемнеет, и пока… не свободу вновь не выпрыгнет обезумевший от ярости ягуар, как, блять, чертик из табакерки. Нужно себя держать. Нужно себя держать. Нужно себя… Там, в коридоре, он сразу понял, что они тут главные. Предположил, что точно могли делать больно Серафиму или хотя бы курировать все процессы, но… Ударил его, очевидно, качок без башки. У хилого деда бы мощи не хватило. Чертов добрый доктор Айболит, блять, слишком любящий животных. А по ушам Глеба бьют вот эти, очевидно, цитаты… этих выблядков… Про мужика, которого надо, сука, правильно потрогать, могла сказать только женщина. Бородавчатая, которая своей же кровью захлебывалась по итогу. Про напор… должен был сказать мужик, ибо бабы часто в такие тонкости не вдаются. — Они… — на выдохе полухрипит-полурычит Глеб, зверея, хоть даже и не шевелится, как вмиг парализованный. — Они умерли слишком быстро… Они… Если бы он знал… Ох, блять, если бы он знал, то не убил бы их сразу. Нет-нет-нет. Он бы забрал их с собой. Поселил бы в каком-нибудь подвале. Он бы заставил их ебаться между собой, по все щели, по кругу, в разных очередностях… Он бы не давал им ни пить, ни жрать, чтобы питались своими же отходами. Он бы делал им больно не единожды, перед самой смертью, а систематически, чтобы все гноилось и разлагалось на живую… Он бы… Глеб смотрит в стену. В темноте зрачки должны расширяться, пытаясь поймать свет, но у него… узкие, что пиздец. Как у обдолбанного какой-нибудь самой лютой дрянью. И взгляд медленно скользит в сторону черного комка вещей на полу, в котором сопит нечто, порожденное ужасом, что пришлось пережить Серафиму… Одно его слово. Даже нет… Один перепуганный взгляд. Хоть раз Глеб увидит, что чертов грифон его Коракса как-то триггерит, и тогда… Ничего не подозревающий гибрид тем временем чего-то тихонько пищал во сне, не подозревая, что сейчас решалась его судьба. Не догадываясь даже, что они с папкой, блять, стали друг другу спасителями. Грифон привел к нему Глеба, спасая от опытов блядского «Пентекса», а Серафим сейчас, ласково гладя его по спине, спасал новоиспеченного ребенка от своего ягуара. Нет, наверное, он все-таки ебнулся. Иначе… Рядом с ним — звереющий Балам, а он, бестолковая птичка, его гладил и нежил, успокаивая. И любил при этом так, что аж за ребрами все дребезжало от стука сердца. Птичка, наверное, страсть какая глупая. Но сейчас — самая счастливая. — Все, родной, не буянь… Все хорошо… — почти мурлычет Серафим, мазнув губами по линии челюсти. Выше сил дотягиваться не было. — Сдохли, и хуй с ними… Главное — я тебя люблю, ты меня любишь… И хуй я теперь куда денусь… А если какие-нибудь пидоры, желающие птичку потрепать, еще появятся, их обязательно настигнут челюсти ягуара. И горе тому, блять, кто хотя бы подумает о том, чтобы попытаться. *** В это же время Лали в своей спальне усаживает Давида на кровать. Поспешно помогает снять обувь, но вот когда очередь доходит до штанов… немного все же замешкалась, да. И все равно, избегая его взгляда и кусая губы, продолжает раздевать. Нет, это не сексуальное давление. Просто… помощь. Как в самом начале с рукой, да. Ведь зачем Давиду сидеть и страдать, ждать, пока Гурал закончит с Серафимом, если у его личной кошки есть… целебный… язык?.. И сейчас Лали очень аккуратно, максимально бережно отлепляет окровавленную ткань от сквозной раны с обеих сторон бедра. Благо, кровь не запеклась, и не приходится отдирать, как было тогда с повязкой. И спустя пару минут возни… штаны отлетают на пол. Гея, дай Лали сил не покраснеть и сохранить невозмутимо-сосредоточенное выражение лица… Ведь в ее памяти ещё было слишком свежо то, как огромный лев буквально, блять, лизнул ее в сиськи там, в лаборатории, когда она стояла рядом в одном блядском врачебном халатике, еле прикрывающем жопу, и с огромным вырезом, как медсестра из порнухи. И потом… когда сорвалась и убила выблядка, который Давида подстрелил… Ну, реально же у нее вся шерсть вымокла, пока Симба ее вылизывал… и не только шерсть, если быть совсем уж честной… Лали хмурится, мысленно ругая саму себя. Нашла время. В соседней комнате лечат Серафима, к которому намертво прилипла химера, которую породили… вероятно, изнасиловав его?.. А ещё она обещала себе Давиду никак и ни на что не намекать, пока он не захочет это сделать сам. Пошто ж такая озабоченная… Это потому, что он львом ее всю обтер своими кошачьими железами, и теперь от нее пахло его феромонами? Да кому она пиздит. Такое и раньше было. Сосредоточься на деле, Лали. На деле, которое будет выглядеть… весьма неоднозначно… Ведь в следующее мгновение она, блять, опускается перед сидящим на кровати Давидом на колени. Делает вид, что очень сосредоточенно осматривает рану, на деле… пытаясь угомонить сердце и вот этот… прилив жара в низу живота… А потом решается и опускается ещё ниже. К бедру. Касается языком раны ласково, старается не давить, чтобы не сделать больно. Надо вот чисто… зализать. Сначала с одной, а потом и с другой стороны. И именно когда она пытается потянуться к обратной стороне, скользя между ног, то… она что, лбом в член уперлась?.. Ради Геи, хоть бы уже у самой по внутренним сторонам бедер не потекло… А вот Давид сдержать судорожного вдоха даже от чисто случайного прикосновения не смог. Разум понимал, что не место. Не время. Вот вообще нет. Они буквально только что убивали и жрали людей, разбомбили целую лабораторию, вымотались. Но сердце, душа… тело… Они вместе считали совершенно иначе. Потому что его бросает в жар. От вида Лали, которая встала перед ним на колени. От того, как ее язык касался кожи, а это ощущалось… гораздо более чувствительно, чем на руке. И даже вот это совершенно случайное прикосновение… Он не страдал каким-нибудь недотрахом. Он, скорее, наоборот, по жизни был бесконечно затрахан. А сейчас Давид был в шаге от ебучего стояка просто потому, что Лали его задела. И даже не руками там. Просто… через ткань трусов, прости Гея. Он был на кураже, определенно. Вот с момента, как они разговаривали во дворе. Макс и Сега вызвались похоронить, к счастью, пока, видимо, никем не обнаруженный труп, и несчастную девочку уже убрали… А они целовались около ее мертвого тела, как безумцы. И вот у лаборатории. У него пробита нога серебром, а Давид зализывал Лали, и… Он был уверен, что возьмет ее прямо сейчас. И это блядское осознание не просто абсолютной любви, а именно вот этого баланса, которого Давид не понимал, пьянило ум, заставляя забывать и о боли, и вообще обо всем, кроме Лали. Он устал. Страшно. Мышцы гудели. Но… ведь… ему не обязательно было… делать все именно сейчас. Но руки… — Тебе еще… долго?.. — почти шепчет Давид, ловя ее взгляд… А Лали-то, блять, все еще слишком близко к члену. А у него у самого голос сел страшно… — Нет… — сдавленно пищит она в ответ. И глазища-то у нее сейчас огромные, зрачки широченные… Лапина кое-как дышит, глубоко и тяжело, тут же… обратно между его ног и ныряя. К щекам жар приливает, и она старается их спрятать. Между его бедер, блять. С верхней раной она закончила, а вот до обратной стороны не доползла, столкнувшись… с препятствием. Но сейчас считает про себя от одного до десяти, когда опускается ещё ниже, чтобы достать языком до второй раны от пули, пролетевшей насквозь. Положение пиздец. Когда она только потянулась, то случайно лишь ткнулась в пах, а теперь… Приходится головой практически прижаться, иначе не достает. А ведь, ну… Башкой-то и не поймешь, стоит там что-то или нет… И все же с этими ранами Лали заканчивает быстрее, чем тогда с рукой — тогда была перебита кость, нервы, мышцы… Сейчас же пострадала, в основном, плоть — даже артерия, к счастью, не задета. И теперь, когда надо отстраниться… Ноги ее не держат. Она слишком неуклюже пытается на них подняться, попутно, понимая, что… Да. Промочила. Белье насквозь, леггинсы на внутренних сторонах бедер тоже влажные. Нехорошо, неловко. Лали… себе обещала. И не желая смущать ни себя, ни Давида, она просто… — Так, погоди, я сейчас вернусь, — и сама на сиплый шепот срывается, так и пряча глаза. — Переоденусь, в душ схожу, там ещё что-нибудь мб… Ага. Нечто… другое она собралась там делать. Воду-то включит, чтобы собственные томные вздохи заглушить, но… Факт остается фактом. Если воле психологической Лали кое-как училась, все же осознав, что проблема с их потенциальным сексом была не в ней и не в ее непривлекательности, то тело… оставалось чертовски слабым до желания к Давиду. — Я не уверен… что хочу тебя… отпускать… — с реальным трудом подбирает слова Давид. От размера зрачков светлая радужка была почти видна, а голос сорвался на совсем хриплый и даже… томный шепот. — Возможно… тебе понадобится моя помощь… Он ведь чувствовал прекрасно. Этот сладкий запах ее возбуждения. То самое, что заставляло его… вообще обо всем забывать, терять голову. И возможно, произойди это еще буквально вчера, Давид бы смог сдержаться. Переключился бы на что-то другое. Решил бы все-таки, что момент не самый удачный. Но сейчас… это как импульс. Щелчок. Волна абсолютного жара прокатывается по всему телу, и лев, и человек сходятся в мыслях о том, что они… хотят. Да и разве благородно это? Оставлять девушку… в такой момент… наедине с самой собой… И поэтому сейчас только поднявшуюся Лали Давид тянет обратно на себя и заваливает на кровать. Дырка в ноге только начинала зарастать, и ему было не очень неудобно, но сейчас Деймур не обращает на это внимание, ведь нависает над ней, между широко раздвинутых ног… Мокрое пятно заметно даже на черной ткани, и Давида ведет еще сильнее. До Лали он делал… что-то вот такое часто. Но обычно его просто… даже подбешивали чужие вскрики. А сейчас, когда он закрывает Лали рот ладонью, ему больше всего на свете хотелось узнать, насколько она может быть громкой. — Прости, я просто… — А Давид сбивается безбожно, потому что в перерывах между каждым словом влажно зацеловывал ее в шею. — Я не могу… сдерживаться… И не могу себе позволить… отпустить… тебя одну… А вторая рука в этот момент забирается под толстовку, и от груди скользит ниже, под леггинсы и белье… Лали в ахуе. Она только сдавленно пищит Давиду в ладонь, когда чувствует… Как его пальцы погружаются в пиздец какую смачную влагу. Она и не думала, что ее тело умеет… так. Устроила тут тропики, блять. Как джунгли Амазонки, в которых они периодами бывали. А там-то ягуары на анаконд охотятся… Лали бы, может, тоже одну анаконду поймала с радостью… вот в этой комнате прям водится… Потому что вот сейчас реально с ума сходит. Но не как днем, когда ошизела совсем от боли, а вот… от прямо противоположного чувства. Все ее тело откликается, хочет жаться ещё ближе, выгибаться в талии, раздвигать ноги ещё шире, даря полный доступ… Шея от поцелуев горит, от того, как мокрую кожу опаляет дыхание Давида, ее мурашит так сильно, словно сотни крохотных приятных иголочек рассыпались по телу… Но когда он почти касается пульсирующего набухшего клитора, уже ласково скользя по слишком мокрым складкам… Лали вдруг хватает его за руку, тормозя, и одновременно с этим прикусывает ладонь, зажимающую ее рот. И вот этот недоумевающий взгляд… Ладно, немножечко ей злорадно. Ну типа, вайб вот этого замешательства, когда ты пиздец чего-то хочешь, а вдруг становишься не уверен, что партнер тоже этого хочет… И вот тут-то она… смеется. Чуть-чуть привстает сама, за руку его все ещё держится, не позволяя ни двигать ею, ни убрать из ее белья… чтобы поцеловать Давида в губы, дразняще всасывая и покусывая нижнюю губу, и выдыхает: — Извини. Продолжай, пожалуйста. Я тебя люблю. И… — и теперь уже сама прикусывает мочку его уха, шепча: — Хорошо, что не отпустил. Чувствовать по-настоящему то, что в ванной бы наедине с собой только представляла бы… оказывается, так приятно… И теперь отпускает его предплечье, валясь обратно на подушки. В жизни сама от себя подобной смелости не ожидала бы, если бы… не сходила с ума от адской похоти, так контрастно берущей начало в самой истинной и чистой любви именно к Давиду, и… если бы вот сейчас не была уверена в том, что это абсолютно взаимно. А тот факт, что в комнате напротив раздаются крики боли… Ох, великая Гея, прости ее, но, кажется, Лали даже не слышит… Ведь ее слух сейчас вылавливает исключительно бешеный стук львиного сердца. А ведь оно только что чуть не остановилось в момент, когда его притормозила Лали. Но теперь Давид находит в себе силы засмеяться… Чтобы потом, возвращаясь к шее, сомкнуть зубы на нежной коже, оставляя яркий след. Он, конечно, исчезнет почти сразу, но Давиду достаточно того, что он останется… на душе. Он вполне осознанно терся об Лали, пока вылизывал ее сегодня, чтобы на ней осталось как можно больше запаха. А сейчас целовал. Ласкал. Как будто… Сегодня, почти потеряв, все никак не мог насытиться. В положении, в котором они находятся, была особенная прелесть. Нет, к ним вряд ли сегодня кто-нибудь зайдет, но… Давид поймал вот этот спонтанный вайб. Брать, когда хочешь. А еще он лишний раз убедился в том, что Лали одинаково прекрасна как в оверсайзной толстовке, так и в своих сексуальных пижамках. И два пальца и правда очень легко скользят по мягким складкам. У Давида это буквально — первый раз, когда собственное удовольствие не то что на второй план отступило, а он про себя вообще не думал. Ему будет хорошо, когда будет хорошо ей. А пока… он обводит клитор круговыми движениями, чутко прислушиваясь к каждой реакции Лали, отзываясь на шальные вздохи и дрожь тела. Темп меняет, по итогу остановившись на не самом быстром, но настойчивом. А когда скашивает руку немного влево… У него каждый ее даже самый тихий стон отзывался жаром внизу живота, а сейчас он, определенно, стал громче. Давид запоминает быстро, пользуется самыми слабыми местами, и отдельной музыкой для него звучит то, как между ее ног все аж хлюпает, блять от обилия смазки. И это же пробуждает… азарт. Вбросить этакую затравку на будущее, которое, Давид уверен, случится даже слишком скоро. И сейчас он губами поднимается выше, чтобы отзеркалить ее фокус с мочкой уха и почти мурлыкнуть: — Знаешь, как сложно было… вот сегодня? Стояла такая, красивая в этом халате… А я просто… думал, какой тварью буду, если сейчас стану человеком и возьму тебя прямо здесь… А я бы даже не пожалел… Совсем с ума сошел, да? И одновременно с этим один из пальцев соскальзывает ниже, чтобы войти в нее. Обилие смазки и то, как Лали явно расслабилась, позволяет толкнуться даже глубже ожидаемого, позволяя усилить ласки… Сразу по двум фронтам, блять. И если раньше Давид боялся, что ей может быть больно — это было, определенно, зря. Так-то… ее лекция брату вот тогда, за общим завтраком, прозвучала не зря — ну, Лали реально же изучила статистику… И про то, что кровь бывает лишь либо в случае, если конкретной девушке не повезло со строением тела, либо, если все проходит слишком жестко и в напряжении. Именно без смазки, предварительных ласк и прочего… А сейчас все было, блять, идеально. Легкий дискомфорт продлился не дольше сотой доли секунды, чтобы потом… От ощущения того, как большой палец все еще массирует клитор, а указательный теперь делает то же самое с передней стенкой… Лали себя держать больше не может. Она очень, очень не хотела доставлять неудобства брату и Серафиму в соседней комнате, но когда Давид делает с ней это… То ли она мяукает, как истинно мартовская кошка, то ли скулит, то ли стонет, как порнушница последняя, то ли вскрикивает… Не звуки, а просто какофония из обилия слишком ярких ощущений. И то, что Давид ей сказал, заставляя вдруг страшно смутиться, даже несмотря на то, что он в это время уже вытворяет в ее белье… На самом деле, ей даже нравится, что сейчас они оба одеты. Он ее трогает там, где никто и никогда до него не трогал, ласкает, изучает и снаружи, блять, и изнутри, ощущает на всех возможных уровнях… Но пока не видит. И это добавляет ещё некого элемента… игры. Воистину кошки-мышки, только с двумя большими кошками. И заодно это добавляет особенности каждому последующему моменту, про которые он ей как раз и нашептывает, оставляет вот эту некую тайну, про которую так любят хихикать девочки. Интригу на будущее, ага? А пока… Лали и не пытается хоть немного себя держать. Какой смысл, если… Ей так нравится видеть этот вожделеющий взгляд Давида на себе? Замутненный, опьяненный, такой темный… Если именно вот этого она от него все это время и ждала? Чтобы он вот так смотрел, вот так ловил каждую эмоцию на ее лице, то, как она губу закусывает, то, как невольно брови сдвигает, будучи не в силах держать хотя бы подобие спокойного выражения… Она продолжает блаженно мурлыкать, позволяя себе то жмуриться от удовольствия, то ловить зрительный контакт, от которого в низу живота тянет ещё хлеще, а потом… и не осознает, что бедрами ему навстречу двигается, стараясь совпасть с темпом легких толчков, так и требуя… больше… — Я так… так… — и задыхается, даже и не понимая, насколько громко выстанывает каждое слово. — Так сильно тебя… люблю… — А я сильнее, — выдыхает Давид в ответ, останавливаясь буквально в нескольких миллиметрах от ее губ. — Теперь веришь? Он тоже умел быть… немного вредным. Но сейчас Давид и сам сдается очень быстро — накрывает ее губы своими, чтобы ловить каждый стон, каждый вздох и вот это восхитительное мурлыканье, перемешивающееся со всхлипами… И особенно ярко было ощущать то, как она трепещет изнутри. Но он ведь и сам чувствовал, что ей сейчас мало. Вот сейчас — да, ведь указательный палец из-за обилия смазки входил в нее, вообще не встречая никакого сопротивления. И тогда… к нему добавляется еще и средний. Давид замедляется, позволяя привыкнуть, чтобы потом… коварно добить провокационным: — Мне просто… надо тебя… подготовить. Он ведь и правда догадался в лаборатории, что Лали уже в курсе… некоторых… особенностей. И даже догадывался, от кого она могла это знать. И факт оставался фактом — перед таким… ему надо было Лали… растянуть. Иначе прекрасная ягуаресса не сможет покорить такую анаконду, а? И только после этого Давид снова возвращается к прежнему темпу. И даже… немного ускоряется. Ведь прекрасно чувствовал, как она трепещет, как плавится от его руки и вообще от него самого, находясь буквально в шаге от финала… У нее все тело аж сладко сводит — оно напрягается до предела, воздуха в легких не хватает, а Лали все жмется и жмется как можно ближе к Давиду, в талии выгибается, навстречу ему двигается, буквально на пальцы сама и насаживаясь, и… Сама обнимает его за плечи, губами неравномерно по шее скользит, но в момент, когда происходит это… Это блять, как ебучий ядерный взрыв — в эпицентре полный пиздец, не остается никого и ничего живого на многие километры, но даже далеко от него, куда доходит взрывная волна, вибрирует все, что, сука, может… Лали не осознает совершенно, как бешено сокращаются мышцы, как она вся сжимается вокруг пальцев Давида — она чувствует лишь то, как та самая волна прокатывается по всему телу, что немеют пальцы и на руках, и на ногах, а в глазах на мгновение темнеет… и в ушах немного звенит… Так же неосознанно она и… Да, они оба в одежде, за исключением отсутствия на нем штанов, но это не мешает ей впиться невольно выпущенными когтями ему в спину, раздирая ткань футболки до кровавых борозд на коже, а зубы… зубы сомкнуть на его плече. Даже в человеческом обличии у ягуаров самая сильная хватка среди кошачьих. Самый мощный укус из возможных. Надавила бы сильнее — ключицу бы сломала, пришлось бы потом самой и зализывать… И все это, разумеется, сопровождается таким восхитительным вскриком, что… Лали даже немного охрипла. Это осознала лишь тогда, когда, изнеженная и разомлевшая до предела, без сил упала на подушки, сипя: — Ладно… Возможно, вот так я бы сама… не смогла… А потом замечает проступившую четко в форме отпечатка зубов кровь на футболке и… — Прости, пожалуйста… — и шепот-то такой… задыхающийся… — Я не… не специально… А этот, блять, влажный звук, с которым он освобождает свою руку из-под ее одежды… И блядская смазка, блестящая на его пальцах… да по всей ладони почти… Пиздец. — Возможно? — заторможенно переспрашивает Давид. — Возможно?.. Ему что, надо было сейчас страшно оскорбиться?.. В шутку, разумеется — у самого-то, блять, аж голова закружилась от осознания, как ей хорошо. И вроде, блять, ну… опытный. Даже слишком. А эмоции внутри такие яркие, как будто впервые в жизни девушку удовлетворил. Нет. Просто… До этого не было Лали. Ее укус на плече приятно ноет, как и изодранная спина, и Давиду искренне жаль, что уже через пару минут все эти отметины исчезнут. Синяк набухает, повторяя контур ее челюсти, а Давиду… Давиду тоже хочется все еще немного подразнить. Это вот за «возможно». Иногда он умел страшно цепляться к словам. И потому сейчас Деймур, как ни в чем не бывало, по-кошачьи проходится языком по своей ладони, чтобы собрать остатки ее смазки. Слизывает и с пальцев, медленно-медленно, пока у самого внутри… фейерверки, блять, взрываются. Кошки гораздо чувствительнее к таким вещам, чем кто-либо другой, и лев внутри абсолютно дурел и от запаха… и от вкуса. — Сладкая, — совершенно невинно комментирует Давид, расплываясь в лукавой улыбке. — Так о чем мы говорили? А она, все ещё лежа под ним и по-прежнему рефлекторно мелко подрагивая, пялится в ответ так… так… — Знаешь… — совсем сбивчиво выдыхает Лали, ощущая, что тело остывать и не планирует… оно, блять, наполняется жаром по новой… — Разговаривать я сейчас не очень хочу… И аккуратно, чтобы не напрягал раненую ногу, тянет Давида на себя, чтобы теперь… поменяться с ним местами. А пока Лали перемещается, вся эта скопившаяся между ее ног влага продолжает призывно хлюпать при каждом движении… Но сначала она впивается в губы Симбы поцелуем, терзает их зубами, пока теперь уже ее ладонь… ложится на, блять, ахуеть какой твердый стояк через ткань белья. Член реагирует даже на такое легкое прикосновение едва заметной пульсацией, и… — Пиздец… — снова стонет Лали Давиду в губы. — И ты его от меня прячешь… Ну типа… даже наощупь… Там реально очень много… И сначала она тоже зацеловывает его шею, лишь то легонько порхая по всей длине самыми кончиками пальцев, то едва ощутимо массируя… А ведь прям в белье и не лезет. Ну, сначала хотела так же сделать, да. Ей ведь… правда понравилась мысль, что сейчас все происходило в одежде, что сохранилась интрига и так далее, но… О, ради Геи, а почему она должна себе в чем-то отказывать, а? Вот ее пусть Давид увидит полностью открытой перед собой потом, а она… Ну, ей можно. Она слишком долго терпела. И теперь Лали сползает ниже, наслаждаясь этим замешательством в его глазах… не ожидал ведь? Возможно, даже сейчас до последнего не рассчитывает? А она, с видом кошки, объевшейся сметаны… ну или только планирующей это сделать… аж мурлычет, когда тянет его белье вниз, с лукавой улыбкой комментируя: — Что? Может, я тоже хочу, чтобы мне вкусно было… Запретишь что ли?.. И сама же… зависает, когда член и видит. Залипает и на размер, и на форму, и на вены, и… А глаза-то у нее в этот момент аж черные, как у настоящего хищника, дыхание тяжелое, глубокое… Конечно, внутри присутствует легкая тревога, что… Ну, Давид-то опытный, искушенный… Может ли она вообще его чем-то… впечатлить?.. Но постарается уж точно. На ее стороне… сама любовь. И с непередаваемым мурчащим звуком Лали очень-очень медленно, смотря Давиду в глаза, касается головки кончиком горячего языка. Сама при этом на четвереньки встает, приподняв таз кверху, чтобы опереться на локти — стоит в позе потягивающейся кошки. И сама втягивается в процесс, что пиздец, одновременно стараясь для него, и одновременно… абсолютно осознанно кайфуя и дурея в ответ. От одной мысли, что, блять, сейчас делает, от вкуса, от… ее так сильно ведет… Она ласково гладит всю длину ладонью чисто интуитивно, пока кончиком языка продолжает обводить головку по кругу, с уздечкой играет… а потом… — Я не обещаю, что смогу сразу, но… — шепчет она, намеренно не разрывая такого контрастно невинного зрительного контакта, глазками хлопает… А потом берет член в рот. Да, может, целиком пока и не осилит, но… У кошек есть одна особенность. Так называемая «мурчалка». Та непередаваемая вибрация гортани, создающая легендарное тарахтение, от которой обычно ведет все тело. В этом помогает и строение подъязычных костей — ни у кого больше из животных подобного нет. И теперь, когда Лали буквально урчит в член, ему и необязательно упираться в самое горло, чтобы ощутить на себе… всю мощь. Давиду приходится прокусить себе губу. Прямо в кровь. Прямо в мясо. Но даже эта легкая боль никак не останавливает его от вот этих пиздец каких блядских, на самом деле, звуков. Ебучие стоны… Вообще-то, он всю жизнь был из тех мужицких мужиков, которые во время секса могут максимум жарко пыхтеть и дышать почаще. Особенно стонать любила Оля — выдавала целый вокальный перфоманс, с рычаниями и почти визгами. Давида обычно это даже раздражало только, заставляя вжимать ее в матрас, чтобы звук был хотя бы немного тише. А сейчас… Он не наслушался стонов Лали. Совершенно. Она явно продемонстрировала самый минимум своего диапазона, а Давиду хотелось услышать весь. И увидеть больше — у него из головы все не шел тот халатик, который хотелось… просто сорвать. А теперь… Есть мнение, что до этого он был тихим в сексе, потому что это был секс не с теми женщинами. Лали вытворяла что-то сумасшедшее. У него буквально голова закружилась от этой вибрации, а в жар бросило еще сильнее. И впервые настолько слабый перед девушкой Давид метался по кровати, понятия не имея, куда деть руки. По итогу ладонь кладет ей на затылок, чтобы иметь возможность перебирать волосы, а сам все… Заткнуться не может. Вообще. Пускай ни о каких горловых пока речи не было, ему было более чем достаточно ласок ее языка, губ и рук. И все вместе, а особенно осознание того, что это Лали, просто сводило с ума. Она чередовала едва ощутимые ласки с убийственным для первого раза напором, а он просто… Когда Лали поднимает на него взгляд на секунду… Кажется, сейчас большой страшный лев просто обкончается. А она именно этого и добивается. Всеми силами. И едва видит в его глазах вот эту тотальную уязвимость… Есть вероятность, что и сама сейчас, даже без касаний, повторно кончит просто от происходящего… Но сначала желает добить сама. Осознав, что ему понравилось, она теперь не отводит взгляда вовсе. Особенно в момент, когда всего на мгновение с пиздецки пошлым причмокиванием выпускает член изо рта, обдает его, мокрый от ее слюны, своим горячим дыханием, проводит головкой по своим же губам, а потом… Вновь берет в рот… Даже почти целиком. Она нигде такому не училась. О, Гея, да хорошая девочка Лали даже порнуху не смотрела… Смущалась страшно, вечно уверенная, что за ней в этот момент подглядывают, что все всё узнают, что на нее непременно снизойдет кара Твари, и все тому подобное… Да и как она сама могла, по сути, подсматривать за другими, когда всю жизнь именно это в оборотничестве и ненавидела? А вот сейчас, с Давидом… из нее что-то интуитивное полезло, первобытное абсолютно. Она училась на ходу, так же, как и он до этого, ориентируясь на его вздохи, стоны, дрожь в теле, на звериную тьму в глубине зрачков… И сама выпустила из себя самую развратную кошку, аж поражаясь… Насколько ей самой сейчас кайфово. И вот теперь… финалочка-добивочка. Более-менее привыкнув, но решив обязательно почаще потренироваться, Лали опускается совсем низко… Головка почти достает до горла, и тут… Да. Лали опять врубает «мурчалку». Вибрация и от домашней кошки обычно расходится на весь матрас, если она просто рядом лежит, а что уж говорить о ягуаре, у которого буквально сегодня при защите любимого впервые за всю жизнь опасный рык прорезался… В момент, когда она чувствует… Как ее рот наполняется спермой, блять, Лали и сама опять невольно царапает Давида кошачьими когтями в районе бедренной косточки и пока оставляет свою несчастную… или очень даже счастливую… анаконду отдохнуть. Лали, тяжело дыша, медленно-медленно распрямляется, чтобы слизать последние белесые капли со своих припухших губ, глядя Давиду четко в глаза, а потом… демонстративно глотает. — Ты слаще, — и теперь абсолютно невинно улыбается, беспардонно зеркаля его недавнее поведение. — Так о чем мы говорили?.. Параллель Давид оценил. И не только параллель. И сейчас он тянет ее, коварную соблазнительницу, на себя, чтобы поцеловать в губы. Плюс быть оборотнем — ты не брезгливый по определению. И сейчас… Давид просто не может не издать этот утробный звук, от которого грудная клетка ходуном ходит, когда чувствует, как восхитительно смешиваются из-за переплетения языков их вкусы. — Ты… — Он задыхается. — Я отомщу… И месть моя будет страшна. Вы пробудили зверя, моя госпожа, и засыпать он не собирается… Теперь-то ведь у них… все должно быть хорошо? Или нет.