Апокалипсис

И новое утро в кругу окончательно сформировавшейся семьи оказалось… гораздо более мирным. Минус вайб был разве что в том, что за пять дней, когда в квартире никто не жил, а лишь, дай Гея, периодами заходили взять какие-нибудь вещи, большая часть экзотических продуктов, являющихся довольно скоропортящимися, скоропостижно скончалась, и пиршество вышло не столь масштабным… Но, может, оно было и неплохо. Никому не хотелось проводить параллели с тем днем, когда все едва не рухнуло — Давид и Лали в тот раз очень глупенько совершенно друг друга не поняли, после чего аж едва не расстались, а Серафима просто спиздили у Глеба из-под носа. Хотелось начать все… с нуля. И новый день должен был открыть двери в новую жизнь. Хотя, разумеется, Голубин все равно доебался до всех их поставщиков, в том числе, из Японии, чтобы их с сестрой любимые лакомства доставили новыми свежими партиями в ближайшее время. А пока… завтрак ограничился несколькими коробками пицц и упаковками с роллами, и большую часть все равно съел ненасытный Глеб. Серафима сейчас стоило кормить ещё в меньших количествах, чем обычно, чтобы не перегружать организм после длительного голодания. А Давид и Лали… — Это ж твой любимый лосось, — хмыкает Глеб, глядя на то, как сестра отодвигает от себя недоеденную «Филадельфию». — Типа дохуя белка и все такое, не? — Зна-а-аешь… — внезапно лукаво тянет Лали, невозмутимо подливая себе ещё редкого китайского молочного чая, который, к счастью, испортиться и не мог. — Есть мнение, что в моем организме сейчас белка достаточно… Тут-то брат своей порцией чая и давится. Это она… про сперму сейчас пошутила?.. — Ты, блять, че с ней сделал? — и он пытается звучать как можно более грозно, в упор глядя на Давида, но потом… выдает себя с головой, когда нещадно сыплется: — Ты в курсе, что она в детстве даже юбочку задирать боялась, в слезы чуть что кидаясь? Когда вот был тот вайб осознания, что у мальчиков и девочек там все разное, а мы тусили втроем — я, Лалька и Анька из Пумонок… — К слову, — продолжает даже чересчур спокойно парировать сама Лапина, вновь заставляя Голубина недоумевать… типа, в ней вот вообще привычной нервозности больше нет. Говорит, не стесняется. Это вот так выглядит Лали, когда удовлетворена, а? — Вчера я тоже никакие юбочки не задирала. Ни одной вещи не сняла. Так что подъеб не засчитан. Глеб выгибает бровь, откидываясь на спинку стула. Сам кладет ладонь Серафиму на коленку, потому что теперь нуждался в постоянном, блять, параноидальном подтверждении, что его ворон рядом и никуда не пропал, а потом вновь обращается к Давиду: — А ещё она в детстве страдала одной хуйней… Знаешь, как многие дети из-за мультиков часто уверены, что все кошки — это девочки, а все собачки — это мальчики… Так вот Лалька была уверена, что из кошек настоящими и правильными мальчиками только львы являются, потому что грива есть, а у других котов ее нет. Наши отцы страшно оскорблялись, и я вместе с ними. А теперь… Все походу встало на свои места. Вот оно — объяснение… Шебуршащего под столом микро-грифона он предпочитал игнорировать. — В мультиках — это еще хуйня, — самым серьезным тоном начинает Давид, которому стоило огромных трудов не заржать и не сказать… что он очень хочет эту самую юбочку задрать. Или не юбочку. Или просто хочет. Но при брате как будто лучше в подробности не распространяться. — Я не знаю, обратил внимание кто-то или нет, но я — берберийский лев. И грива у меня не только на голове и шее, а дальше по самые локти. Ну, надо сказать, повышенной волосатостью он отличался и в форме человека — борода росла, как сумасшедшая, и приходилось бриться чуть ли не каждые два дня. Давид раньше шутил, что если бы побрился налысо, у него бы очень быстро на голове полезли пеньки свежих волос. И из этого вытекало другое… — А еще у берберийских львов, чаще всего, самая темная грива. Не полностью, а именно вот этот… нижний слой, в общем. Все, что дальше морды, короче. Чем темнее грива, тем больше у конкретного самца тестостерона. И… — Барабанная дробь. — У меня она черная. Их новоиспеченный ребенок по-птичьи клекочет от неожиданности, когда из мгновенно ослабевших пальцев Лали вываливаются палочки. И даже притихший с самого пробуждения Серафим прыскает от смеха, уткнувшись Глебу в плечо. А между делом успевает скинуть под стол один из роллов, мгновенно отвлекая грифона… По-хорошему, конечно, кошачья сторона рано или поздно затребует мяса. Но прелесть птенцов воронов в том, что они, технически, всеядны. Что родители принесли, то и едят. И сейчас грифон с повышенным энтузиазмом ковыряет ролл, разбирая его на запчасти. Лосось улетает мгновенно, всосал по-кошачьи, а вот рисинки принялся клевать, как истинная птица. Весело, одним словом. — Что? — самым невинным тоном интересуется Давид, гладя Лали по спине. — Я исключительно озвучиваю факты. Теория про то, что львы — самые правильные мальчики, оправдывается ведь. А она в ответ… абсолютно открыто берет его руку, опуская чуть ближе к своей пояснице. Тогда-то… с чмонным намеком прям на бедро свое клала, а сейчас действует абсолютно расслабленно и уверенно. А ещё она вновь забросила эти свои мешковатые шмотки в дальний угол шкафа. К развратным пижамкам, конечно, не вернулась, но… Сейчас сидела в легком розовом летнем платье. Достаточно открытое, но не вульгарное. Милое, хоть и короткое и не лишенное декольте. В общем… Лали просто снова стала собой. Без крайностей. И сейчас она довольно улыбается самыми уголками губ и объявляет: — Знаешь, я только что придумала нам отличный план на день. Я ведь вчера… не рассмотрела, считай. Да, кошки отлично видят в кромешной тьме, но… вчера было поздно, и темный лес — это не то же самое, что… например, иметь возможность рассмотреть все блики каждого из оттенков гривы по слоям в солнечных лучах. В лаборатории тоже было не лучше — мертвый, холодный свет, да и лампы нещадно мигали… и действовали они быстро… А Лали, может, во всей красе насладиться хочется своим львом. Ну и как бы… Вчера она не помацала смешную кисточку на хвосте, хотя хотела. Все потому, что под хвостом… у львов в обращении как бы слишком многое выпирает… А уже вернувшись домой, Лали все не только видела, но и… В общем, можно ничего не смущаться и вполне радостно пялиться. — Сгоняем за город? — продолжает она. — Я считаю, это отличная возможность… Дрязняще раздеться и самой, чтобы побегать кисами вдали от людей, как Симба с Налой в том оазисе в «Королеве Льве». За исключением того факта, что Лали не львица… к счастью. Они, оказывается, суки такие истеричные… — …оставить новоиспеченных родителей наедине со своим новым статусом, — улыбается Лапина чуть шире, уже оборачиваясь к брату, пока сама, в ответ на поглаживания поясницы, почесывает Давиду голову от затылка до того самого чувствительного места за ухом. Теперь свои палочки роняет уже Глеб. Но мелкий под столом уже и не шугается, слишком сосредоточившись на склевывании рисинок… Пока Лали не подгоняет ему со своей стороны ещё и кусочек пиццы. Ну типа, на колбасу же не триггернется и не захочет никого заживо жрать?.. — Вы хоть куда уезжайте, — хмыкает Голубин. — Ваще похуй. Можете вообще не возвращаться… ладно, только если отчитаетесь. Но… Он бы с радостью остался с Серафимом, да. Но именно что… вдвоем. И теперь сжимает его колено неосознанно чуть сильнее, не имея никакого представления… Как, блять, взаимодействовать с этим пиздюком. — Я случайно спиздил твой телефон и случайно заказал все эти кошачьи погремушки, в которых надо всякие головоломки ковырять, — как ни в чем не бывало комментирует Кайнов. — И сразу несколько, потому что есть ощущение, что с клювом он считерит. Как раз через полчаса привезут. Утром-то все равно подорвался. Беззвучно почти, благо, иначе бы точно разбудил Глеба, даже несмотря на то, что того после адских пяти дней срубило почти намертво. Лежал, в потолок пялился… И, сука, пиздец как боялся, что вот это вот все — и дом, и вцепившийся в него теплый Глеб, и то, что у него наконец-то нихера не болело — окажется очередным сном, который даже хуже, чем кошмары. Даже опять чуть не зарыдал. А пиздюк, как чувствовал, подполз и в палец его клюнул. Так сказать, прямым текстом сообщил — «пап, ебанный рот, тебя уже спасли, выдыхай». Серафим предательски начинал проникаться такой вот… чисто родительской нежностью. Вжился, блять, в роль. Папаша. И все-таки, хотя бы на время отсутствия Лали и Давида ворон рассчитывал на свои обязанности еще немного подзабить, оставив ребенка развлекаться с новыми игрушками… А то, блять… — Я так рад, что ты сам это предложил, — совершенно ангельским тоном продолжает Давид, уже свободной рукой ковыряясь в телефоне. — Я как раз снимаю нам номер в отеле, и сегодня вы нас точно больше не увидите. Потому что он всерьез задался целью услышать весь вокальный диапазон Лали. И в этот раз, когда он отоспался и отдохнул, а нога не болела, Давид точно не будет… ограничиваться только пальцами. Анаконду, блять, в ход пора пускать. — Слава Гее! — в сердцах восклицает Серафим. — А то сидят тут, блять, мартовские коты… А ему, сука, вообще-то, тоже хочется. Всякого. В душе не ебал, не триггернется ли как минимум сначала, но пока Лали вчера возносилась от своего первого сексуального взаимодействия, Серафима… все-таки похуевило. Утром причем уже, но не суть. Так проебать первый раз — это прям… хуевое достижение, да. Хотелось Глеба. Страшно, блять. И с ним же эту ебань из головы… стереть. Перекрыть. Иначе Серафим был уверен, что просто поедет кукухой. У него, сука, почти неделю отношений просто выдернули, пока Лали своего льва лобызала — Серафим не знал ведь, что за хэппи-хаус у них тут происходил в его отсутствие. Но сейчас он очень красноречиво, с мольбой смотрит именно на лучшую подругу, которая точно должна была его понять. А лучшая подруга, тем временем, сидит все в той же расслабленной позе… но на этот раз прилагает реальные усилия, чтобы такое спокойное выражение лица сохранить и никак не выдать, что… Что Давид только что сказал?.. Он типа… ну, реально номер им снимает?.. Лали мельком косится в его телефон, и… бля… он прям… бронирует… еще и типа… аж коттеджи смотрит?.. Вот этот мистер «надо подождать» сейчас просто взял и… Заявил о конкретном таком намерении… Ну, то есть, не для того же, чтобы сериальчики смотреть и бой подушками устраивать, он там так тщательно и придирчиво «Циан» листает, да?.. — Что ж, — улыбается она брату и Серафиму. — Спасибо большое за завтрак, это был вайб, прикол и вообще восторг, но нас ждут великие дела, косплей «Короля Льва», жаркое солнце и выжженные подмосковные поля за неимением африканских степей… И теперь поднимается из-за стола, чтобы, очевидно, пойти собрать всякие необходимые вещи по мелочи… но тормозит, вновь переводя задумчивый взгляд на Коракса. На самом деле, так придурела от этого невозмутимого тона Давида, что вообще не вдуплила, что своим взглядом хотел донести до нее лучший друг. Туго у нее с намеками стало, когда весь мир до одного мужика сузился, ой туго… Потому… — Си-и-им, можно тебя не секундочку?.. Нет, ну подслушать-то их Давид и Глеб смогут, если что, как нехуй, но… Пусть о своем попиздят, раз так спелись за время совместных тренировок… Серафим вздыхает. Вот его не было дома пять дней. И хотя ему это показалось ебучей вечностью, по факту-то — не так уж и много времени прошло. А ощущение, будто они с Лали лет пять не общались, и за этот срок успели полностью потерять свою связь и способность понимать друг друга с полувзгляда. Нехорошо, совсем. Это что, с какой-нибудь Аней они вообще как чужие друг другу фера будут?.. Интересно, а ей хоть кто-нибудь сказал, что он живой вообще, епта? Он и так-то, блять… Как будто из жизни как выпал, так все никак не мог в нее обратно вписаться. И даже за завтраком в итоге спизданул хуйню только под самый конец, да и то — прям хуйню. И типа… Настроение, скачущее от состояния дна до вознесения, редко скакнуло как раз к стремному. Свинтил бы в комнату, наверное, если бы Глеб за коленку не держал. А так… Нехорошо, блять. Как… чужим вдруг себя почувствовал. И когда они с Лали отходят, по сути, на другой конец квартиры, что все равно никак не помогло бы им от подслушивания их прекрасных мужиков, Серафим в итоге вздыхает: — Ну чего?.. Ну типа… ну завидно мне чутка, да. Даже пиздеть не буду. И типа… Короче, да. Это не то, чего хотела услышать сейчас счастливая Лали сейчас. И потому Серафим спешно исправляется: — Извини, пожалуйста. Просто типа… пидорасит еще чутка. Короче, я намекал, что буду страшно рад и за вас, и за нас, если вы свалите побегать кисами, ниче серьезного. — И не может все равно не вздохнуть: — Ебать, а раньше друг друга с одного взгляда понимали… — Ну ты чего-о… — тянет она, мгновенно поджимая губы и ступая на шаг ближе, чтобы положить руки ему на плечи и заглянуть в глаза. — Во-первых, прости ты, мне просто немного… разум затмило. Или не немного. А во-вторых… Это не значит ни в коем случае, что у меня тип нет времени на тебя, или пропал коннект с тобой или ещё чего… Просто, знаешь… у нас тоже все нормально только вчера и решилось. По-честному… Ну, сутки назад я, возмо-о-ожно, немного шизела… Возмо-о-ожно, немного решила, что порчу Давиду жизнь, возможно, хотела расстаться и… Возможно, совсем чуть-чуть думала героически подохнуть в бою за тебя. Поэтому ты это… Я знаю это чувство, когда, ну… Настроение вот так скачет. И сама воровато оглядывается. Знает, что Давид бы намеренно подслушивать не стал. Брат так делал время от времени, поэтому хуй знает, но… Поделом ему. — Слушай, — продолжает Лали, трепля друга по кудряшкам. — А давай как-нибудь все же проведем тот наш обещанный друг другу девичник, а? И Аньку позовем. Есть мнение, что она так отхуярит, если мы будем держать ее в неведении… Или наорет. Именно в образе пумы. А это страшно… Да, ей от Давида отлипать категорически не хотелось. Лали искренне желала даже не то что навеки слипнуться, а буквально… Врасти в его душу. Но здоровые отношения — это, в том числе, про личное пространство. И про партнера, и про твое собственное. Нельзя забывать друзей и близких. А Лали ведь… ну, не хочет быть такой, какой была тогда, когда в момент тотального психоза… Возможно, ей бы стоило сейчас ещё и поумничать после набранного опыта, мол, все у Серафима с Глебом тоже будет обязательно, типа не мгновенный секс — это не про отсутствие желания, а про… Беспокойство во многом тоже. Давид вот беспокоился за то, чтобы с Лали все было… Не то чтобы правильно, а соответствующе их любви, а не так, как у него было до. А Глеб… вполне резонно мог опасаться стриггерить Серафима после… недавних событий. Но Лали не та, кто любит умничать, кичиться чем-то вот таким и прочее. По себе знает, что подобное бы и не помогло, а только заставило бы ее лучшего друга решить, что она вообще перестала понимать его и его чувства. Что ещё, не дай Гея, осуждает. Ни в коем случае. Лали-то как раз… знает, блин. И потому сейчас она просто Серафима обнимает, выдыхая: — Я очень рада, что ты снова с нами. Прости, если не показала этого сразу. Вот как… надо. Настолько расшатанная была, что и сама боялась, что, вникнув в то, что с тобой сделали, сорвусь, — он ведь как никто другой знает, как она умеет чувствовать чужую боль почти как свою. — И этим тебя заново сорву… И как бы вроде для тебя лучшим лекарством был в тот момент именно Глеб, и я сама чуть Давида не потеряла, и короче, да… Намешалось. Но все, ничего не знаю, мы должны наверстать упущенное!.. И теперь уже тише заговорщически добавляет совсем ему на ухо: — Особенно будет важно поделиться впечатлениями, если мой брат не будет тупить и порадует тебя… Как тебе этого хочется. Серафим прыскает от смеха, качая головой, и тянется, чтобы ее обнять. Благо, что выше ее был совсем ненамного, и можно было прилипнуть так, чтобы устроить подбородок у нее на плече и вздохнуть: — Я что, блять, тогда так старательно выпихивал твоего брата из хаты, терпел Виолу, терпел оры Виолы после своего каминг-аута, чтобы вы поебались и поняшились, а ты мне ща такая «ой, мы чуть не расстались, а еще я вообще планировала умереть»?.. Вы, блять, серьезно? Ебанный в рот… И должен был-то звучать страшно-негодующе, а на деле получилось страшно-переживательно. Потому что, как первый, Давида увидевший, Серафим считал, что непосредственно приложил к их отношениям крыло, а значит и переживал больше всех. — Я типа уже охуительно придумал, что если у вас будет сын, то будет Серафим, естественно, а если дочь, то Серафима, а вы там чуть не расстались? — И ведь умел Серафим бухтеть так, что сразу понимаешь, что он по-доброму. Просто не умеет иначе. — Да я… хуй вы от меня теперь куда денетесь, никого одних нельзя оставить… И только крепче Лали в объятиях стискивает. Собственная идея начала казаться пиздец какой глупой, потому что Серафим был уверен, что Глеб ни себя коснуться не даст, ни к нему пальцем не притронется, и будет совершенно прав, потому что за свои реакции Коракс, как выяснилось, не отвечал вообще, и как бы хуй знает, триггернет чисто невольно или нет. А так как быть проблемой Серафим не хотел, то как бы… — Я очень соскучился, — на выдохе продолжает ворон. — Не обращай внимание, если я какую-то хуйню порю, я просто… на самом деле, да, пиздец бесоебит, но я типа не со зла, ты не обижайся, и я очень хочу девичник… Только… В этот момент к ним смешно топает грифон. От того, что под столом он нахватался всего подряд, гепардий живот округлился, придавая ему еще более комичный вид. Видя, что папка обнимается с Лали, статус которой ребенок пока еще не идентифицировал, он просто… сворачивается клубочком на их ногах и притихает. А Серафим вот выдыхает, когда отстраняется от Лали, чтобы поднять его на руки — довольничающий ребенок устроился четко на предплечье, что-то пища. — Думаешь, стоит?.. — опасливо уточняет Серафим. — Я типа… про Аню. Я ебать как хочу вместе потусить, но… Но он не знал, как Круппова отреагирует на грифона. Зато знал, что если Аня будет против, то Серафим… возможно, ее заклюет и сам поляжет, но пиздюка не отдаст. — Ну-у-у… — тянет Лали, смотря в эти абсолютно детские невинные черные птичьи на глаза… на кошачьем теле. — Анька стала куда взрослее и ответственнее с тех пор, как ее брат стал Бон Бхатом, это факт, но мы с Глебом ее практически с пеленок знаем. На самом деле, она ни за что не выдаст, если ее попросить. Даже Сеге. Не факт, конечно, что не захочет им всем пальцем у виска покрутить, но, вдоволь поворчав, успокоится. — И я тоже соскучилась, Сим, — вновь улыбается она. — Затусим обязательно. Только… Лучше тут тоже с чистого листа все, как это утро. Не будем говорить о том, что было. Ибо, хоть она и отлично знает лучшего друга и понимает, что всерьез бы он ее никогда не осудил… Ну, резануло немного. За последние события Лали осуждает себя и сама, но… очень надеется расслабиться окончательно и когда-нибудь смочь отнестись к случившемуся… как к опыту. Простому этапу, через который надо было пройти, чтобы получить все то, что имеет сейчас. И в этом ей отлично должен помочь сегодняшний день… — Все, пойду собираться, — и вновь треплет Серафима по волосам. Взять-то нужно не так много в теории, ибо что может пригодиться кошкам, резвящимся на свободе? А вот о коттедже… Стоит задуматься? Аж колени подкашиваются от одной мысли… А пока шел этот разговор старых друзей… Глеб бы, может, и хотел подслушать, но буквально на начальном же этапе отвлекся, ведь… то, чем с ним вдруг решил поделиться Давид, оказалось… Весьма важно. Давид ведь сразу совершенно верно подумал о том, что Бастет осталось слишком мало, чтобы пропавшая кошка из его родного Питера и… мать их грифона могли обе относиться к Сварам просто по чистой случайности. Но сегодня утром, каким-то чудом пробившись сквозь влюбленные мысли о Лали и о том, как восхитительно они проведут время, Деймура настигло озарение. Озарение, которым он решил поделиться только с Глебом, искренне опасаясь стриггерить Серафима, а тем самым слишком взволновать Лали. Переживал ведь. Очень. — Я не уверен на все сто… — начинает Давид издалека. — Но мне кажется, что тебе стоит узнать. А что Глеб будет делать с этой информацией… пусть уже разбирается сам. Они ведь… на самом деле, заметно легче стали относиться друг к другу за время совместных тренировок. Давид изначально воевать и не хотел, но нападки терпеть не собирался. — Я уже потом понял. У нас в Питере… Дядька один есть. Свара как раз. Ну, хороший мужик, мы не особо общались, но если сталкивались, прям… хороший. Короче, у него дочь пропала. Вроде так и не нашли. И ему вроде ближе к пятидесяти, а той девочке, дай Гея, восемнадцать было… Внешне вроде не очень похожа, но смерть искажает черты, Давид знал. Да и… ну не бывает таких совпадений! Сега и Макс должны были ее похоронить, но Деймуру показалось, что по-хорошему… надо было сообщить убитому горем отцу, что произошло. Если постараться, контакты Давид бы нашел. — Я подумал, что это важно, раз Серафиму… это тоже было важно, — продолжает Давид, избежав как будто бы более жесткого слова «зациклился». Истерику Кайнова на тему погибшей Свары ведь видели все, а это он еще не знал, как именно они впервые увидели грифона. — Но я не буду никакого шороху наводить, если ты скажешь, что это хуевая идея. Короче, если решишь, номер найду. А там… как пойдет. — Не хуевая, — внезапно быстро отзывается Глеб. Ведь… да, Давид был вполне прав, сказав, что Серафиму это важно, и… подумав, что он немножечко так… зациклился. Голубин по-прежнему нихуя и не понимал. Вернее… механизм-то сам вроде ясен. Несчастный Коракс на многое насмотрелся. Видел жестокую расчлененку младенца, при нем умирала молодая девчонка, которую потом… поюзали как скорлупу. Жалко, да. На психику давит. Не могло не давить. Но… Можно объективно понимать головой процесс мышления, но не понимать субъективно своими личными чувствами. Глеб, конечно, далеко не такой мудак, как многие о нем думают, у него имелись свои принципы, нормы морали, но… Правда в том, что ему обычно похуй на чужих. Важны только свои. Тогда, в лаборатории, его волновало спасение лишь Серафима. Ему в голову не пришло проверить базу на наличие других подопытных — об этом думала его сестра, другие… но не он. И самому так-то и на девку-то, труп которой они нашли, поебать… Но не поебать Серафиму. И вот это… сложно. Изначально Глеб ведь и Давида от полиции прикрывать не собирался — делал это исключительно ради сестры. Он искренен со своими близкими и может вынужденно защищать тех, кто так же близок и им. А потом Голубин сам проникся к Деймуру доверием и уважением, когда раз за разом наблюдал его бережное отношение к Лали, когда он, имея полное право этого не делать, вызвался искать Серафима с ними, биться бок о бок, когда не страшился самых тяжких нагрузок на тренировках, и когда сестра рядом с ним светилась… вот как этим утром. Но это — другое. Этот Симба — живой, который сам лично добился повышения в глазах холодного, жесткого и подозрительного Балама. А Свара та… труп и труп. Но ещё раз… Серафиму это важно. Пусть и как-то… слишком болезненно. — Если найдешь, буду благодарен, — выдыхает Глеб. — Да и так… Спасибо большое, Давид. Вон, реально аж по имени звать стал. И вот так-то вскоре обратно на кухню и влетает Лали, которая, перебрав половину вещей, психанула… и просто взяла с собой маленькую сумочку, в которую пихнула-то чисто расческу, предметы личной гигиены и зарядку для телефона. Одежда… минус. Кошкам не надо, а людям… в кровати вообще-то тоже. Это платье справится со своей задачей… большую часть валяться в сторонке… так что второе не нужно. Белье… тоже минус. По тем же причинам. И так далее, тому подобное… Кстати, всякие примочки Давида вроде зубной щетки и прочего она тоже заранее собрала и положила к себе. Хотелось… побыстрее отправиться в путь. Когда следом на кухню вошел Серафим с цепляющимся за его руку существом… Глеб вздохнул. Оно вообще когда-нибудь от папы отлипнет, а?.. Но про развивающие кошачьи игрушки он на самом деле запомнил… и оценил. Хотелось бы хтонь отвлечь. Глеб никогда не планировал становиться родителем и вот так… Тем более. Это Лали со своим материнским инстинктом ко всему маленькому, пищащему и пушистому начала оттаивать вслед за Серафимом, а ее брат… Да, в еще был в ужасе. И вот так они и остаются в квартире… втроем. Лали и Давид уезжают почти сразу. Садятся в его BMW, которую она вчера лишь чудом не поцарапала, сбивая все возможные ограждения, пока была за рулем… И тут же Лапина с лукавым азартом кусает губы, наблюдая за тем, какой именно адрес вбивает Деймур в навигатор. Где-то в Красногорском районе, ага… Судя по всему, коттедж построен в отдалении от населенных пунктов и даже СНТ, буквально стоит посреди леса, и… Это значит, что… Что ж. Платье можно будет скинуть еще там и не надевать до самого утра, отправляясь на увлекательное кошачье сафари сразу из снятого дома. Лали от одной мысли невольно ерзает на пассажирском сидении, откинувшись на спинку так, чтобы любовно смотреть на то, как Давид ведет машину, и лукаво тянет: — Неужели я выполнила обязательное условие, м? — ну не могла не подразниться!.. — Позвала тебя на кошачье свидание… а ты прям сразу такой… на весь день и всю ночь решил увезти… Или мы чем-то иным займемся?.. Но ответом на последний вопрос вдруг становится… Яркая фиолетовая вывеска. Чтобы попасть в Красногорский район на северо-западе, из центра надо было ехать по Тверской, дальше — по Ленинградке, и… У Белорусского вокзала между ними имелся… интересный магазин. В окнах — цветастые изображения в стиле поп-арт с Сашей Грей, черным властелином и прочими… фольклорными героями мира разврата. А звалось это место… «Шпилли-Вилли и Нефритовый Жезл», блять. Вот такой вот сексшоп практически в центре города. И… около него они и притормозили. Нет, это было очевидно, что простые презервативы с касс супермаркетов Давиду не пойдут, больно, блять, маленькие… Ему нужны которые прям увеличенного размера, Лали-то вопрос изучила, но… Стоп. Они сейчас… пойдут… прям туда?.. Прям вдвоем?.. Ну и кто тут, спрашивается, царь ре только зверей, но и байтов? И ведь Давид специально не просил Лали пойти с ним — а она пошла. Выскочила следом из машины, цепляясь за него весь путь непосредственно до магазина… и надо было видеть, как покраснела, едва они переступили порог. Вокруг — обилие секс-игрушек самых разных форм и размеров. Огромный черный дилдо, которому позавидовал бы любой черный властелин, все еще на месте, и Давид даже вздохнул. Интересно, кто-нибудь купит?.. Половина магазина была отведена под костюмы для ролевых игр — от самых невинных медсестр до латексных доминаторов с маской с молнией на лице. А еще плетки, стеки, наручники… Их встречала молодая девушка с неоново-розовыми дредами. И надо было видеть этот ее оценивающий взгляд на его пах, когда Давид озвучил, что именно им вообще надо. Он вот не увидел, потому что смотрел на Лали, у которой все так… красноречиво на лице написано было. И сколько эмоций сменилось на нем, пока Давид самым серьезным образом выбирал себе презервативы. От всяких охлаждающих и разогревающих, до пупырок и усиками, ребристых, с самыми разными вкусами, цветастые и нет… Очень внимательно слушал, блять, выбирал, пока на Лали со всех сторон пялились огромные резиновые хуи. Отвлекся только на секунду. В дороге ведь успел написать парочке питерских котов, чтобы поделились контактами. И оказалось, что за время его отсутствия в Питере интересующий его дядька, Марк, успел стать Бон Бхатом. Ожидаемо, ведь по сути, до этого он просто был им неофициально, но… Вздохнув, Давид просто пересылает контакт Глебу. Разберется. — А еще я могу предложить дополнительную смазку, — самым ангельским тоном продолжает консультантка, когда Давид в итоге останавливается на классике. — И у нас есть духи с феромонами. Хотите посмотреть? Деймур прыскает от смеха. Оборачивается к Лали, пока в глазах пляшут настоящие черти, и лукаво интересуется: — Лаль, берем? А она в ответ смотрит на него просто убийственно. Нет, к Давиду-то у нее вопросов нет, но эта овца за стойкой, поглядывающая на его ширинку, выводит из себя, а вокруг эти сраные вибраторы и дилдаки, и ее вот законтрить решили, когда она сама хотела первая забайтить, и… Если захотел поиграть, будет ему игра. — А тебе что, моей смазки мало?.. — капризно поджимает губы Лали. — И с моими феромонами что-то не так, что ли?.. Специально намекает на вчерашнюю ночь и на то, как вообще-то и сама отлично справляется без всяких там… дополнительных… А кошачьи феромоны так-то одни из самых сильных, и вот тут намек уже пошел на то, вот Лали-то от его львиного мускуса и так дуреет, а он от нее нет что ли… Конечно, вот в этот раз доебки шли совершенно не всерьез. Но ответ услышать все равно были весьма интересно — желательно при вот этой слишком заинтересованной продавщице. А пока… Лали, делая вид, что вообще ужасно обижена и глубоко оскорблена, отворачивает голову к одному из стендов и… — А это что такое? — О, это сатисфаер, — бодро отвечает девушка за прилавком. — Вакуумный стимулятор для клитора. Имеет несколько режимов вибрации… — Типа, как кошки урчат? — невозмутимо уточняет Лали, играя страшную заинтересованность. — Э-э… — а несчастная консультантка аж теряется. — Наверное? Эта вещь пользуется большим спросом, многие покупают и хвалят, отлично подходит для самоудовлетворения… И теперь уже Лапина подавляет рвущийся наружу смех, чтобы все с таким же задумчивым, но одновременно укоризненным выражением лица спросить у Давида: — Как думаешь, мне стоит себе взять по-кошачьи урчащую штуковину для самоудовлетворения?.. Лицо Давида в этот момент приняло выражение непередаваемой ревности, тотального ахуя и едва ли не паники. Он немедленно обнимает Лали за талию, делая это так, что она едва не хрустит, и почти рычит ей на ухо: — Во-первых, твоя смазка и твои феромоны — это мой, блять, личный сорт героина. А во-вторых, ее обилие подтверждает, что моя по-кошачьи урчащая штуковина справляется с твоим удовлетворением, разве нет? Кажется, раскованную консультантку в жизни ни к чему подобному не готовили. А Давид теперь на все эти замечательные хреновины для удовлетворения косится, как на личных врагов. Изначально у него даже… возникла шальная мысль попробовать. Чтобы, так сказать… превзойти границы удовольствия. А теперь… Он, блять, и сам прекрасно может справиться. И Лали сейчас точно снова пробудила зверя, ведь теперь Давид… еще сильнее хотел это доказать. Или она этого и добивалась, а? Приревновал, блять, к резиновым хуям и сатисфаерам. Он торопливо расплачивается, оставляя даже чуть больше положенной суммы, и уводит Лали за собой. И едва они снова садятся в машину… Деймур ее целует жадно, кладет ладонь ей на колено, медленно продвигаясь выше. Входя в эту их своеобразную игру, прикусывает ей кончик языка, чтобы потом, опасно кружа пальцами по внутренней стороне бедра, выдохнуть: — Ладно, ты выиграла. Это было… удар ниже пояса. А ему как теперь, блять, вообще везти их… не в арендованный коттедж? А Лали только коварно хихикает, намеренно придвигаясь ближе, прижимаясь к нему настолько плотно, насколько позволяет салон авто, руками шею обвивает и… Эструс подходил к концу. Сегодня был последний день. И… правда была в том, что Лали так-то хотела Давида вообще всегда, потому что его желала не только ее внутренняя кошка, но и человеческая часть. Со всей возможной силой. Но со стороны могло показаться, что они немного поменялись ролями, и теперь она стала контролировать себя лучше. Было удобно ссылаться именно на окончание течки, но чисто, чтобы дразниться, мол, увы и ах, сколько шансов потерял… Потому что на деле Лали и сама сейчас вся мурашками покрылась просто от того, как Давид ее поцеловал и по бедру погладит, но все равно… Да, сила воли у нее стала покрепче. — Поехали, — выдыхает она ему в губы и даже не пытается сдержать лукавую улыбку. — Тут слишком много свидетелей. Прямо перед машиной стояла какая-то жуткая бабуля, которая осуждающе качала головой и цокала языком, глядя на то, как Давид шарился рукой у Лали под юбкой. — Какой срам, совсем молодежь обнаглела!.. А Лапина смеется только. Сама вновь Симбе загривок чешет и жарко шепчет: — А твою по-кошачьи урчащую штуковину я ещё не познала между прочим. Только ты мою. А, может, я бы тоже я бы тоже хотела, чтобы в меня наурчали… Но если вдруг нет, то адрес «Нефритового жезла» я запомнила. Спасибо, что показал. Вошла во вкус, блять. Кто ж знал, что прежде совсем не азартная Лали так любит играться?.. — Это звучит как вызов, — выдыхает Давид. Самое смешное, что даже машину у него получается завести не с первого раза — так знатно руки ходуном ходили. Ну… вроде как… с тем, чтобы завести кое-кого другого, он справлялся все-таки лучше, а? Хотя вот как будто именно сейчас Давид безнадежно проиграл, но был… совершенно не против. — Вызов, который я с честью приму. В жизни ни в кого… не урчал по-кошачьи, блять. От него и не требовали, хотя общество и было исключительно матриархальным. Но сейчас… Слишком свеж в воспоминаниях ее сладкий вкус. И сейчас Давид все-таки выдыхает провокационное: — В конце концов, я все еще хочу попробовать твой вкус во всех положениях и смыслах. А потом они на такой бешеной скорости срываются с места, что обоих даже в сидения вжимает. Давид, впрочем, понижать ее никак не собирается. Пускай он точно нарвется на пару штрафов. Пускай им сигналят все, кому не лень, а светофоры ощущаются как самая страшная пытка. Пусть. Это все однозначно того стоит. На средней скорости навигатор утверждал, что до коттеджа, находящегося в районе Нахабино, им ехать сорок две минуты. Давид намеревался уложиться в тридцать. Потому что вот сейчас… думал он совсем не головой, если честно. А самым прекрасным было то, что несмотря на сумасшедшую скорость, в какой-то момент Давид все равно освобождает руку, чтобы переместить ее на колено Лали. И мысли в голове… самые безумные при этом. Так долго держал себя в руках, чтобы в один момент просто с катушек слететь. — Я очень жалею о том, сколько шансов с тобой проебал, — выдыхает Давид. — Честное слово, жалею. А она только мурлычет в ответ и ближе жмется. Ногу бы на него закинула, да неудобно. А Давида в этот момент раздражает даже сам факт того, что на ней… все еще есть белье. Они влетают на территорию, чуть не сшибая забор — случайно, да. Давид криво паркуется, забирает ключи, и он всерьез был настроен завести Лали в дом прямо сейчас… А она останавливается. — Ты куда?.. — и невинно глазками хлопает. — У нас вообще-то планы. У нас свидание. Разве нет? Ох уж это страдальческое выражение лица… заставляющее Лали все же немного смягчить уровень троллинга и продолжить… чуть более легким, но от того не менее контрящим: — И ты мне столько про свою гриву утром говорил, а я ее при свете солнца рассмотреть хочу, — ведь очевидно, зайди они внутрь прямо сейчас, то… до заката не выйдут точно… а может и потом тоже… — Так что так не пойдет. И говоря все это, уже стаскивает с ног туфли. Да, она верно поняла — вокруг дома на несколько километров ни души. К счастью, никакой хозяин их не встречал, просто уведомив, где они могут найти ключи от коттеджа — естественно, ведь он получил на карту сумму, значительно превышающую стоимость аренды на одну ночь… А теперь… Лапина стягивает с себя через голову это летящее розовое платьишко, оставаясь в такого же нежного оттенка кружеве… — Можешь не отворачиваться, — самым невинным тоном разрешает Лали. — А я вот отвернусь. И щелкает застежкой лифчика за своей спиной, но чашки удерживает, чтобы ничем лишним не светануть, а потом… действительно поворачивается к Давиду спиной и только после этого отбрасывает этот элемент белья в сторону. Тянет вниз и последний, четко улавливая сверхъестественным слухом, что Деймур пытается к ней подойти… У него ж даже Дар бесшумного кошачьего шага вмиг отключился… Но прикоснуться к ней он не успевает. Ему остается сделать всего пару шагов, а в это же мгновение только что светящая голой задницей Лали… оказывается на четырех лапах, покрытая белой шерсткой в черное пятнышко. И только теперь оборачивается обратно. Садится на землю, невозмутимо по-кошачьи умывается лапой и тормозит лишь на секунду с таким по-человечески читаемым в глазах вопросом: «что-то не так?». Давид от разочарования рычит, не скрываясь. Хотя вот то, что он успел увидеть до обращения… ему очень даже понравилось, но раздразнило лишь сильнее — это факт. Ему хотелось увидеть больше. Желательно — вообще все. И вот сейчас, пока Лали невозмутимо умывается, Давид… Он с раздеванием не торопится. Сначала неторопливо стягивает с себя толстовку, потом берется за штаны… и не может аж не подскочить на месте, когда понимает, насколько пристально Лали смотрит. Буквально глаз не отводит. Получается, провокация не удалась? И самое смешное, что сложно было сказать, кто тут кого провоцировал сильнее. Ведь когда Давид в итоге даже быстрее, чем планировал, стягивает с себя штаны вместе с бельем, становится очевидно, что у него стоит. И стоит, как каменный. Что называется, в полную мощь. И… По сравнению со львиной формой, габариты сильно не разнились — девятнадцать сантиметров просто превращались в двадцать восемь. Но когда огромный лев тоже опускается на четыре лапы, между задними… все еще болтается половой орган. И с точки зрения природы, это логично. Он достаточно долго находился рядом с самкой в самый разгар эструса, не исполняя при этом свои прямые обязанности, и даже логично было… немного ошизеть. Но сейчас царь зверей подходит к ягуарессе, бодая ее громадной по сравнению с ней головой, буквально… умоляя о помиловании. Он не выдерживал. Но нет. Так тоже не пойдет. Не кисами же они будут это в первый раз делать?.. Помилует она его обязательно. Когда закончит игру «перевозбудим, но дадим попозже». Давид-то тоже, пусть и неосознанно, с ней в такую играл все последние дни, вот Лали и научилась… терпеть. Хотя ей увиденное тоже весьма понравилось. Вчера уже видела, да, но могла смотреть бесконечно. И сейчас она мурлычет в ответ на то, как он о нее головой трется, сама же делает это в ответ, но потом… Она же сказала, что рассмотреть хочет своего льва со всех сторон. Потому сейчас и отходит чуть в сторону, невозмутимо болтая… по-леопардовому длинным и пушистым для простого ягуара хвостом из стороны в сторону. С видом максимально заумно-ученой кошки на Давида и смотрит, вглядываясь… во все, во что только можно. И нельзя тоже. Сначала взгляд скользит по гриве. Густая, пышная и… теперь-то Лали знает, что означают эти черные слои… И кошка, которую она сейчас выпустила на волю, буквально с ума сходит. Она и не скрывает довольного урчания. И по кругу его пару раз обходит, рассматривая со всех сторон. Как на выданье, ага. Но в последний момент… не у морды тормозит, а сзади. Довольно играется с кисточкой на хвосте, как глупенькая домашняя киса с перьями на палочке, чтобы потом… Мягкой лапой, разумеется, без когтей, словно бы случайно задеть то, что тонкий львиный хвост не может скрыть чисто физически… И пока огромный и за счет этого не такой поворотливый, как ягуар, царь зверей, не обернулся с этой своей мордой с субтитрами, Лали изящно нагибается, словно потягивается, и… практически под ним подползая, языком по стояку мимолетно и проходится… Шипастому хую шершавый язык… Вряд ли природа подобное предусмотрела ради таких случаев, но… А после этого Лали игриво срывается с места прямо в лес, с самой лукавой мордочкой и оборачиваясь, мол, давай, догоняй. А она действительно быстро бегает… Льву весом в четверть тонны и гривой по самые локти догнать — тот еще квест. Но Давид втопил. Втопил, насколько хватало сил Симбы, и был уверен, что другие самцы его сейчас подгоняли… и даже сочувствовали. Когда он догоняет Лали, то просто… У нее так соблазнительно длинно торчал хвост, что Давид этим пользуется — прикусывает его, но слегка, на себя тянет, заставляя упасть так, чтобы в мягкую траву покатиться. И пока она лежит, нависает над ней, чтобы… Нагло пройтись широким языком по мордочке, слюнявя так, что ягуарессе пришлось от него отфыркиваться. Со стороны — ну точно сцена из «Короля Льва». Или из «Сумерек». Они скачут по лесу, нещадно пугая всю местную живность, милуются, как домашние кошки. Хотя людских замашек и не лишенные. Давид сдувает на Лали целый ворох одуванчиков, уже не желтых, а белых и пушистых, чтобы этот пух ее облепил. А потом трется об нее, утробно урча, чтобы… его прихватили за ухо и снова поскакали вперед. В какой-то момент тормозит и сам Давид. Солнце пекло, ему было страшно жарко, и Лали в итоге вернулась к нему сама. Человеком бы была — хихикала бы сейчас. И пока они сидят, урча друг другу на уши влюбленные кошачьи песни, Давиду на ухо садится огромная оранжевая бабочка… От которой белая ягуаресса тоже стартанула. Слишком резко вылетела. Да и все видели ведь эти страшные лапки! А под хвост ей Давид не лезет. Потому что да… для первого раза это было бы слишком. Но перевозбужден — это факт. И когда предпринимает чисто рефлекторную попытку понюхать… ему прилетает хвостом по носу. Понял-принял, да. Больше не повторится. В лесу красиво. Очень. И им… так счастливо сейчас. Просто вот так. Вдвоем. Свободными… да вообще ото всяких предрассудков. Но в какой-то момент лев просто заваливается на ковер из травы — перегрев близко. Ему нужно было охладиться. А Лали, войдя во вкус, неслась все дальше… К полю. А ведь… эти пожухшие и немного выжженные солнцем поля, как она и сказала за завтраком, очень даже напоминали… африканские степи. Те самые, в которых… обычно охотятся львицы. Оля ждала. Впервые в жизни она проявляла безграничное, блять, терпение, пока всерьез ожидала, что Давид сломается и приползёт к ней сам. Поймёт, что львам место в прайдах. Разочаруется в этой девчонке. Подумает о львенке. Но… он вообще не пытался с ней связаться. Хотя даже вот элементарно поинтересоваться ее самочувствием, спросить о ребенке… Нет, блять, она сидела одна в другом отеле почти десять дней. Всеми забытая и никому не нужная, Оля просто наблюдала за тем, как у нее растет живот и… ненавидела его. Даже а человеческой форме котята развивались так же быстро, как и у реальных кошек — требовалось каких-то три месяца. И сейчас, когда ее срок составлял ровно половину… Живот становился все заметнее. К концу июня ребенок начал бы толкаться… Оля в полную мощь применяла Дар ищейки. Следила и за Давидом, и за этой Лали. Она обещала себе потерпеть неделю максимум, а потом… Они оказались порознь даже раньше. Целых пять дней не контактировали вообще, что… заставило ее расслабиться. Зря. Вчера Оля поняла, что они вновь вместе. Но… она никак не могла застать их врасплох. В квартире появиться было бы глупо — она бы и сама ничего не смогла сделать чисто физически, и Давид был рядом, и второй Балам… Но вот сейчас… представилась идеальная возможность. Оля следила за ними весь путь, а когда поняла, что они уехали далеко от людей… И вот, блять, картина маслом — девчонка вся светится, игриво хихикает, телом своим красуется… И сама на Давида пялится… Они были так одурманены феромонами друг друга, что запах Оли и не почувствовали. А львицы, как никто другой, умели подолгу сидеть в засаде и… совершенно неожиданно и быстро ее покидать. Обращение — мгновенный аборт. Реального львенка может выносить только львица, а человеческого младенца — человеческая женщина. И формы менять нельзя всю беременность — ДНК ребенка просто не успевало мгновенно перестроиться вместе с организмом матери, потому что его тело еще не было развито до конца и не могло существовать самостоятельно. Оля отдавала себе в этом отчет, когда хладнокровно обращалась. Ей… нечего терять. Ребенок, который не нужен Давиду, ей автоматически без надобности тоже. Он мог бы стать отличной манипуляцией… Но чувства и желание к этой Баламихе перевесили отцовский инстинкт, да? И стоит Лали вынестись на открытое пространство… Львица, гораздо ее крупнее, сбивает ягуарессу в прыжке. Они кубарем катятся по траве, и по округе расходятся львиный рев, пусть и не такой мощный, как у самца, и испуганное мяуканье домашней кошечки. Лали очень, блять, повезло, что это случилось не в лесу — она, как ягуар, рефлекторно бы вскарабкалась на дерево, стараясь забраться как можно выше… но ведь львицы тоже так могли. В дикой природе они спокойно таким образом загоняли в западню других пятнистых кошек — леопардов. И Давид, как лев… Не смог бы сделать ничего. Слишком грузный, выше пары метров он бы не поднялся физически. Но сейчас… В Лапиной, обычно пугливой, никогда ранее не участвовавшей в драках… вдруг просыпается настоящий боец. Она тоже быстро соображает, что это значит… Что Оля настигла ее львицей. Ребенок Давида мертв. Он, вероятно, до сих пор находится в ее утробе, навсегда… застывший. На таком сроке у нее не могло быть обычного выкидыша… Обратившись обратно, Оле пришлось бы испытать схватки, чтобы… выдавить из себя мертвое недоразвитое тельце. И она пошла на это совершенно осознанно. Да, Лали… было неприятно от мысли, что где-то там все это время развивался его ребенок от другой женщины. Да, она заталкивала эту мысль глубоко на задворки сознания, потому что не хотела быть эгоистичной сукой, но… Правда была в том, что она просто боялась. Боялась, что, когда львенок родится, над ним возымеет власть отцовский инстинкт, и он просто… уйдет от нее обратно в свой прайд. Но даже несмотря на это… Сейчас Лапина злится. Злится на Олю за то, что та настолько не уважает Давида, его чувства, волю и решения, что… Намеренно ведь убила их дитя, чтобы он еще и виноватым себя чувствовал. А теперь… планировала убить и Лали. И очень сейчас старалась это сделать. Но ягуаресса уворачивается, хоть и оказалась в самом неудачном и уязвимом из возможных положений — лежащей на спине. Морда львицы вспарывает землю, втыкаясь носом в муравейник. И пока она злобно фыркает, Лали умудряется вывернуться и… старается успеть что есть мочи укусить ее за заднюю лапу. Челюсти ее вида легко бы раздробили кость… Но и Оля реагирует быстрее ожидаемого. И все равно без травмы не обходится — вместо лапы Лапина хватается за хвосты, давит зубами… Слышится хруст. Болезненный рев, граничащий с человеческим воплем. Хвост с облезлой кисточкой… падает на траву вместе с кровавыми брызгами. Но у львиц все еще мощнее удар. Одной лапой Оля вновь Лали роняет, но теперь придавливает к земле не спиной, а животом. Предусмотрительно, блять, лишает ее возможности вгрызться ещё куда-нибудь. И… Львица не сломает ей череп силой укуса. Она так не может — это факт. Но… Они обычно свои жертвы… насмерть душат. У Оли намного больше масса. Она сильнее физически. И действует она на чистой ярости и ненависти, желая не столько сделать больно, потому и не пытается соперницу порвать на части клыками и когтями, а именно… как можно скорее умертвить. И когда Лали реально перестает хватать кислорода, и она лишь тихо-тихо беспомощно хрипит… Нет, блять, нет, она не умрет, не познав долгожданной близости со своим мужиком… Раздается настоящий львиный рык. Такой, какого Лали ещё не слышала — даже предыдущие разы были потише. Возможно, смачно обосрались от страха даже почти в десятке километров отсюда люди на железнодорожной станции… Одним мощным ударом лапы Давид сносит Олю с Лали как можно дальше. Львица немедленно вскакивает на лапы, снова несясь в бой, но теперь ее встречает гораздо более серьезный противник, искушенный множеством боев. Он мог не успеть. Огромному льву не было возможным угнаться ни за легконогой ягуарессой, ни за быстрой львицей, но Давид бежал так, что большое сердце чуть не выпрыгнуло из груди. И сама мысль о том, что он мог потерять Лали сейчас, лишь сильнее распаляет Деймура. В отличие от Лапиной, в этот момент он даже не подумал о своем львенке, о том, что Оля осознанно лишила жизни того, кого носила под сердцем, что особенно ядовито-иронично смотрелось на контрасте с Серафимом, подобравшим грифона. Нет. Давид видел перед собой ту, что пыталась убить его действительно любимую женщину. А он такое не прощает. Обычно так дерутся самцы — вставая на дыбы, страшно рыча, прописывая друг другу мощные кошачьи удары. Но сейчас он Олю не жалеет, когда вынуждает ее встать так же, как и она не жалеет его, пытаясь разодрать когтями морду. Однако в момент, как она поднимает лапу, Давид впивается в нее зубами, заставляя дуреющую от боли Олю тонко взвыть. Она пытается огреть его второй, но лев выдерживает удар, который приходится на защищающую его шею гриву. Через такие заросли еще попробуй пробиться, блять. Он отшвыривает ее в сторону, но в этот раз не дает подняться. Это не было похоже на бой с Геннадием, которому Давид сначала поддался, чтобы вымотать, а потом просто добил. Сейчас он задавливал Олю своим весом, своей мощью и превосходящей ее силой, и теперь уже львица оказывается уязвимой, лежащей на спине… Оле не помогает даже Дар, которым были награждены все Бастет — вихрь когтей, ведь даже те удары, которые попадали по Давиду, не могли пробить его кожу. Зато для него она оказалась открытой. И это был бой не на жизнь, а на смерть. Ведь в моменте Давид останавливается. Смотрит на нее сверху вниз и по глазам понимает, что Оля… понимает тоже. Секрет, что знали они оба. То, что разрушает даже непокорную львицу… И позволяет Давиду с силой сомкнуть клыки на ее шее, ломая позвонки. В рот потоком хлынула кровь, и это… ощущалось иначе. Тогда он убивал Балама, чужого для себя, ублюдка, что издевался над своей племянницей и сыном. А сейчас он убивал… свою. Львицу, с которой… Нет. У них бы никогда не могло ничего получиться. Хруст переломанных костей становится этому подтверждением. Он дарит ей достаточно легкую смерть, хотя Оля и успела ее осознать. Но… сердце ее останавливается быстро. Глаза закрываются, но Давид держит, пока не прозвучал последний стук. Она хотела родить львенка. А вместо этого — умерла кошкой, в чреве которой навеки останется застывшая жизнь. Однако Давид ни на секунду не задерживается около трупа. Мгновение — и он уже на двух ногах. На нем — ничего серьезнее кровоточащих царапин, которые начинают зарастать в ту же секунду. Давид на них внимание и не обращает. К Лали спешит. — Ты в порядке? Все целое? Она тебя укусила? Блять, превратись, пожалуйста, покажи… Он ошибочно принимает кровь на белой шерстке за ее собственную. На самом деле, сама она до сих пор не обратилась обратно только потому, что… все ещё пыталась отдышаться. Когда лев налетел на львицу, Лали успела только, хрипя, перевернуться на спину и… так и лежала глупенько лапками кверху, завороженно наблюдая… за убийством. А теперь хлопала кошачьими глазками уже на вернувшегося к ней человеком Давида. Он… он реально только что убил… Олю?.. За то, что та… едва не убила Лали?.. Это уже второе совершенное им убийство ради нее за весьма короткий срок, но сейчас и Лапина понимает, что… этот раз отличается. Вот именно тем, что незнакомца убить куда проще, чем ту, что… вероятно, по-своему Давида любила. Неправильно, нездорово и максимально собственнически, но… Да, боль иногда толкает на страшные поступки. Лали и сама это знала. Оля собиралась Давиду родить, она желала его всеми способами, а он… Даже не обернулся на ее труп, когда поспешил к Лали. И это было ещё одним показателем, что… он не мстил сейчас горе-матери за своего львенка, например. Нет. Он именно… защищал ее. Свою Лали. И она себя ещё большей дурой сейчас чувствует, потому что… реально же ещё вчера допускала мысль, что он может не так уж ее любить, что мог бы вернуться к Оле и восстановить свою прежнюю жизнь, сама, блять, ему тогда во дворе об этом говорила… А этот рык… Это явно было даже выше ста четырнадцати децибел, на которые обычно способны львы. А Лали… Лали и вне эструса реагировала на него… очень, очень чувственно… И теперь она действительно, как он и просит, все ещё лежа на спине, обращается обратно в человека. Обычно, по вполне понятным причинам, она делала это вдали от чьих-либо глаз, пряталась всегда. И будь сейчас рядом не Деймур, уже бы стыдливо грудь прикрывала руками, колени бы плотно-плотно сжала… А вместо этого Лали только на локтях приподнимается, чуть нервно смеясь: — Всё в порядке, она мне ничего не сделала, это не моя кровь. Я ей… типа хвост отгрызла. И легонько кивает в противоположную от трупа сторону — в паре метров от самой Лапиной действительно валялся обрубок с ощипанной кисточкой на конце. Но, едва мазнув по нему взглядом, Лали вновь смотрит снизу вверх на Давида… — Она так спешила меня задушить, что подрать и не успела, — выдыхает она, а потом… понижает голос до шепота: — Но есть мнение, что вот от этого трупа стоит избавиться. Если менты, и так связывающие тебя с тем убийством, узнают, что новый труп экзотической кошки нашли неподалеку от коттеджа, снятого на твое имя… Будет нехорошо. Но ведь… можно сделать это попозже, да?.. Это поле скрыто несколькими довольно трудно проходимыми для человека пролесками, полными оврагов, оно ничем не засажено, а какие-нибудь несчастные грибники, любящие блуждать по дебрям, появятся тут не раньше рассвета… И как бы технически можно… Наконец, блять, и себя не держать. Давид сделал достаточно, чтобы выпросить то самое помилование. И теперь Лали, так и лежащая на траве весьма расслабленно и даже и не пытающаяся прикрыть грудь… Ещё и ноги медленно-медленно, не разрывая зрительного контакта, раздвигает пошире, еще и ещё… Так, чтобы стоящему над ней Давиду вообще все так прекрасно видно было. И под солнечными лучами особенно, блять, заметен блеск вмиг скопившейся на складках смазки… Насколько это нездорово по шкале от одного до десяти, что Лали так сильно кроет от мысли, что Давид… за нее всех и каждого в прямом смысле в клочья рвет?.. Возможно, на весь дециллион. И поебать ей. Нет, это не намек, чтобы он взял ее вот прям тут, на примятой траве и неподалеку от трупа… Хоть им и не привыкать как бы, как минимум, страстно целоваться рядом с мертвыми телами… Но Лали просто импульсивно поддалась искушению, чтобы показать себя полностью открытой только перед ним и не перед кем другим, блять. И если он все еще хочет, то… Самое время вернуться в дом?.. Все, поиграла достаточно. Давид только что победил, и Лали… с удовольствием примет свое поражение. — Мысли? Мнения? — очень и очень томно спрашивает она, лежа, блять, в самом ебануто пошлом положении нараспашку. Мысль у Давида была только одна — исключительно неприличная, потому что взгляд от нее он оторвать не смог. Да и сделал это исключительно для того, чтобы снова обратиться. И теперь… Огромный лев негодующе рычит, когда стартует с места, а потом оборачивается и понимает, что Лали подниматься не собирается. А ведь на двух ногах продраться сквозь лес будет тем еще испытанием, которое займет… гораздо больше времени. Времени, которое можно было потратить на гораздо более приятные вещи. Поэтому он подходит снова, ворчит по-кошачьи, тычется башкой ей в колено… А так ведь запахи ощущаются еще острее и еще более дурманяще. И Лали все-таки приходится обратиться тоже, потому что взгляд Давида даже в кошачьем виде был очень красноречив. Удержаться… было все сложнее. И тогда они несутся обратно. И хотя лев значительно уступал ягуарессе по скорости, сейчас на некоторых участках Давид Лали даже подгонял. Специально бежал за ней, след в след, чтобы иногда… просто подкусывать. Не сильно, а скорее игриво, чтобы просто поторопить. И поэтому таким благословлением ощущается, когда они выбегают к дому, уже на ходу становясь людьми. О самой важной части — презервативах, оба благополучно забывают, ведь они остались в сумочке Лали, а она была в машине, а они прямым ходом направились сразу к дому, ведь даже ключи были не так уж и нужны… Давид впивается в губы Лали своими, прижимая ее к двери. Щелкает замок, открываясь под воздействием Дара, и они влетают в дом. Обстановка весьма аскетичная — кровать и пара тумбочек, но… А что им еще надо было? Давид укладывает Лали на кровать, останавливается лишь на секунду, и… — Я запомнил. Про урчащую штуку, — отрывисто выдыхает Деймур, прежде чем снова ее поцеловать. Ведь, как бы самому уже не было дурно от желания… Лали надо было подготовить. И сейчас с ее губ он мажет по шее, опускаясь с дорожкой поцелуев ниже. Задерживается на груди, обводя языком соски, чтобы потом начать спускаться ниже… Лали млеет. Она никогда раньше и подумать не могла, что может быть… вот такой. Хорошая девочка из приличной семьи. Буквально домашняя кошечка, которая раньше никогда не следовала зову инстинктов. Оборотень, которая терпеть не могла эту их фишку с обращением голышом, потому что не хотела ни на кого-то смотреть, ни себя показывать, когда всем вокруг… да нормально, в принципе, было. А сейчас она творит это. Никогда не могла вынести даже мысль о чужой смерти, а за этот месяц… Сердце и не дрогнуло, когда она увидела фото трупа своего дяди. Вчера вот целовалась около тела несчастной девочки, которую проковыряли изнутри. А сегодня… ноги, блять, раздвинула, когда с одной стороны в нескольких метрах валялась поверженная соперница, а с другой — ее же хвост. И самое интересное, что… сбавлять обороты и не хотелось. Только не сейчас, когда они с Давидом так долгожданно друг до друга дорвались. И ощущать его руки на своем теперь уже обнаженном теле, его губы и язык… это пиздец какое блаженство, вышка капитальная, даже не седьмое небо, а гораздо, гораздо выше… Или наоборот, ниже? Типа как температура земного ядра… И тело откликается в ответ — ему достаточно и того, как кода мурашками покрывается, как соски набухают и пульсируют от каждого прикосновения, но вот это предвкушение… добивает. И Лали… вчера вроде-то тоже исстоналась вся, на финале аж голос сорвала, но сейчас… Вот этих звуков от нее ждал Давид, да? Особенно в сочетании с тем, как она в его руках вся трепещет, бесконтрольно вздрагивает, как к нему жмется, вроде одновременно и покоряясь, и сама требуя больше, больше и больше… Но когда дорожка влажных поцелуев доходит до низа живота… — А это потому, что я попросила, или потому, что сам захотел?.. — вдруг спрашивает Лали и… Сама смеется громко и заливисто, буквально прыская. Ну не может она прекратить шутить на эту тему… Нравится его бесить и заставлять утробно рычать. Но… не учла, что, когда он на ней, прямо между ее ног, фактически лежит, то… вибрация от самого мощного из всех кошачьих рыка прямо там сильнее всего и ощущается… — Бля-я-я, все, не прерываю, прости-и-и… — и все это звучит на пиздец каком жалобно скулящем, буквально умоляющем стоне. Кажется, вот сейчас счет уже перевешивал в пользу Давида, и он абсолютно ни о чем не жалел. Между ее ног все блестит от смазки, которой выделялось еще больше. И он уже прекрасно знал, что возбужденная Лали… может принять в себя… достаточно много. Вот вчера Давид готов был поклясться, что добавь он третий палец, он бы вошел очень легко. Но… Ему просто жизненно необходимо было доказать, что он — лучше любого, даже самого навороченного сатисфаера, блять. В крови еще шумел адреналин после недавнего боя. Но вдобавок ко всему, она буквально кипела от осознания, что вот сейчас… это наконец случится. Давид ведь и правда по-настоящему корил себя за то, что потерял столько возможностей… просрал столько времени зря… Но с другой стороны — как будто даже… это того стоило? Чтобы в итоге все получилось… вот так. В жизни этого не делал, ага. Но сейчас Давид мягко раздвигает языком ее влажные складки, чтобы потом… еще немного подразнить — чуть подуть на клитор. И у самого все внутри еще сильнее разгорается, когда он так близко видит эту… пульсацию. Слышит, как у нее сбивается дыхание, как она скулит, умоляет… И как громко звучит ее стон, когда Давид в первый раз проходится по клитору языком. Сначала — самым кончиком, но потом усиливает ласки. Слишком яркая реакция не заставляет себя ждать, только сильнее его раззадоривая. И теперь… лижет, блять, аж причмокивает страшно пошло, потому что… сладко. Очень. Утробный рык в этот момент вырывается уже рефлекторно. И он не позволяет Лали от себя ни на миллиметр отодвинуться. Даже наоборот — обхватив за бедра, подтягивает ближе, чтобы… еще сильнее чувствовала. А еще у него, блять, все еще есть руки. И Давид снова, как будто бы даже легче, чем вчера, погружает в нее сразу два пальца, начиная двигать ими в такт движений языка. Вторая рука поднимается выше, чтобы иметь возможность касаться груди… И тогда — ужас. Самый кошмар хорошей девочки, которую он так коварно развратил. Ведь Давид останавливается лишь на секунду, чтобы выдохнуть: — Пока не попросишь, не остановлюсь. Можно ли это было считать маленькой местью за то, что она… засомневалась в его желании? Вполне. Но… слишком ему понравилось ее изводить. Лали в ответ открыто хнычет. И это вот он, когда она тогда выдала монолог с упоминанием жесткой немецкой порнухи, которую даже в жизни не видела и про которую только от брата и слышала, аж кривился, сейчас выдает вот это?.. А она-то… добилась, чего хотела, ага. Во всех смыслах. И сейчас… Она, блять, хочет. Никогда в жизни не подумала бы, что будет настолько мечтать, едва ли не галлюциногенно грезить о том, чтобы почувствовать кого-то в себе… И все равно сама продлевает этот миг — и потому, что за невнятным жалобно-наслажденным мяуканьем слова пробиться не могут просто физически, и потому, что… С ума, блять, сходит. На этот раз — как надо. В правильную сторону, а не теряет рассудок от скорейшего желания прекратить свое существование. Не-е-ет, вот сейчас Лали очень, очень сильно хочет жить. Чтобы повторять все это снова и снова, опять и опять… Вчера было хорошо. Пиздец как. Но сегодня клитор вместо пальцев ласкает язык с этим ебанутым звуком, как у кошек, когда они сметану слизывают, аж на весь дом чавкая, внутри нее все так же толкаются пальцы, доставляя удовольствие и с другой, более глубинной стороны, а ещё и… Наурчал, блять. Даже скорее нарычал. Самый мощный звериный рык во всей природе, ага… Тогда от него аж стены и пол в квартире задребезжали, у соседей люстра закачалась, а сейчас… А сейчас у Лали от него все к херам перегревается. Это будет уже не ядерный взрыв, как вчера казалось, а… явление суперновой звезды, блять. И до этого мига осталось совсем чуть-чуть… Давид точно должен чувствовать, как мышцы вокруг его пальцев сжимаются до предела, готовясь к ритмично-хаотичному сокращению, он должен заодно и оглохнуть от того, как громко Лали кричит, и… одуреть от ее собственного напора, потому что она и не понимает, что зарылась пальцами в его волосы и прям… оттягивала. — Стой! — и вот теперь ей все же удается протолкнуть слова сквозь потоки не просто стонов, а настоящего вокального совершенства в несколько октав. — Подожди, остановись, я тебя… прошу… Но стоит Лали увидеть вот эту коварную улыбочку… а на губах у него ее смазка блестит… Она не сдерживается. Сама едва не рычит, как вчера у лаборатории… за волосы его к себе и подтягивая, чтобы выдать: — Хотя нет. Я не прошу. Я умоляю, блять, тебя, чтобы ты прям сейчас мне засадил так, чтобы я имя свое забыла. А Давид ведь — дитя абсолютного матриархата. И… желание женщины — закон. Кто он такой, чтобы вообще ему сопротивляться? Про презервативы, оставшиеся в машине, все еще никто даже не вспоминает. Ведь сейчас вот это — действительно, импульс, блять. Чистая эмоция. Оголенные нервы и… бесконечное в своем абсолюте желание. Деймур снова поднимается, чтобы впиться в ее губы. Кусает, целует так, что даже возможности вдохнуть не дает. Пальцы он убирает, делая это слишком медленно, чтобы и сквозь стоны и влажные звуки терзающих поцелуев было слышно… это хлюпанье, с которым они покидали ее лоно. Но саму руку не убирает — только едва ощутимо кружит вокруг клитора, заставляя балансировать на грани удовольствия, но не давая прийти к финалу. Нет. Так быстро все не закончится. Еще буквально утром имело место… определенное волнение. Давид ведь ни разу не становился первым. Но сейчас, когда Лали смотрит на него с такой мольбой, когда жмется ближе, пачкая смазкой, чуть ли не сама пытается насадиться на колом стоящий член… Он, блять, знает. Знает, что скорее сам бы умер, если бы позволил… кому-то другому хотя бы пальцем ее тронуть… — Кусай, если больно будет, — выдыхает Давид, зацеловывая ее в висок и одновременно с этим… замирая около входа. — Не жалей. Мне ведь, блять… только понравится. И сам же, блять, едва не скулит в моменте, когда входит буквально только головкой. Потому что… узко, блять. Очень узко и жарко. И несмотря на то, как легко входили его пальцы, сейчас Лали так обхватывала его внутри, что Давид просто… с ума сходил. Он не останавливается. Входит в нее дальше. А потом толчок, и… Давид не чувствовал запаха крови. Разве что совсем немного, буквально капля-две… Но дальше двигаться не спешит. Привыкнуть дает, пока в шею целуя, выдыхая абсолютно искреннее: — Я тебя люблю… Я даже не знал, что так вообще… любить можно… А сама Лали… в моменте было немного больно, когда она сама ощутила, как растягивается, но… Возможно, одурела совсем, да? Потому что ей даже… понравилось, блять… Вот этот контраст ощущений, когда одновременно чувствуешь легкую тянущую боль на самом входе, но в следующий же момент головка, благодаря размеру члена, упирается максимально далеко, словно попадая в какую-то особенную точку… И при этом Давид так и не убрал пальцы с клитора, едва его задевая, чтобы отвлечь — хотя Лали отвлекаться и не требовалось. Ей нравилось чувствовать все и сразу. И он же ей, блять, в этот же момент о любви говорит, и смотрит вот так, и сам реагирует на близость, а ещё… Вон, аж львице горло совсем недавно перегрыз… и… — Я всегда знала, что смогу любить самозабвенно, — так и скуля абсолютно блаженно, выдыхает Лали в ответ. — Но твое появление… все ожидания превысило… А теперь-то… Вот это капитально новое и необычное ощущение наполненности… От него так хорошо, но хочется… ещё лучше… И это заставляет Лали начать потихоньку двигаться самой. Первой. Она делает это весьма неспешно, но достаточно уверенно — на первых порах ещё немного тянет, но так, блять, аж мазохистически приятно… Но когда с каждым толчком он тычется в самую глубь снова и снова… В ее криках, уже не стонах даже, нет и намека на боль. Наоборот, тело входит в режим абсолютного животного желания, и все, что следует дальше… Не от боли идет, а от того, что тело с таким удовольствием словно и совладать не может. Космическая нирвана, блять. И в забытье Лали снова Давиду спину царапает, неосознанно продирая куда глубже вчерашнего, и… — Кусаться… не буду… — между сипящими вскриками уведомляет она. — Если я в таком состоянии… это сделаю… перемолотую в крошево ключицу тебе… даже я не залижу… Да и, на самом деле, Давид найдет ее рту гораздо более приятное применение. Зачем тратить время на зализывание ран, когда можно… просто слушать ее восхитительные стоны? Он ведь… он ведь явно услышал еще не весь диапазон. И потому теперь Давид возвращает контроль над ситуацией себе. И в момент, когда он входит на всю длину, вбиваясь в нее одним мощным толчком, Лали даже… уже не стонет. Просто рот беззвучно открывает, как рыбка, прочувствовав на себе… всю мощь. А Давид добивает, выдыхая ей на ухо: — Сейчас — девятнадцать, а львом — двадцать восемь. Имей в виду. И даже осознать ничего не дает, когда еще сильнее вжимает ее в матрас, начиная двигаться. Он сейчас в ней по самые яйца, блять, а за счет того, как близко прижался, каждый толчок… Можно сказать, что он и не выходил из нее вовсе. Просто беспощадно втрахивает в матрас, придавливая своим весом, но все-таки контролируя ситуацию так, чтобы не сделать именно больно. И чтобы если даже и было… это была… приятная боль. Но животное начало все равно берет верх. И чем дольше Давид находился в ней, тем более беспорядочными становились его ласки. Одной рукой продолжал ласкать клитор, специально подстроившись так, чтобы каждое круговое движение совпадало с толчками члена. Второй — ласкал большим пальцем сосок, в шею целовал… Черные следы засосов в какой-то момент даже исчезать стали медленнее. Регенерация за его напором не успевала, а он и рад только, блять. И в доме не слышно ничего, кроме срывающихся стонов Лали, раскатистого рычания Давида и этих пошлых шлепков двух тел друг об друга. А темп ведь не замедлялся ни на секунду… Ведь зачем было растягивать удовольствие, когда… Одним разом никто ограничиваться и не собирался? Как и одной конкретной позой. Начинать именно с такой, прямо-таки классической, было совершенно логично, ведь именно миссионерская наименее травмоопасна для первого раза… Но у Лали шибко живое воображение уже рисовало и иные варианты на будущие разы, что действительно явно сегодня и произойдут… заставляя ее распаляться пуще прежнего от одной мысли, что Давид ее и так сейчас беспощадно имеет, а она уже хочет ещё и ещё… И как бы… — Львиный меня тоже… заинтересовал… — уведомляет она, прилагая титанические усилия, чтобы вообще мочь говорить, ибо… вот все эти ощущения сразу, и физические, и психологические, они… — Но я бы, знаешь… и кошечками… попробовала по-разному… Ну, учитывая, что они в звериных формах сохраняют человеческое сознание… Кто сказал, что только раком надо? Можно и брюшком кверху полежать, что в мире животных считается актом абсолютного доверия из-за уязвимости, и применить… свои шершавые языки… Ей вот тогда, когда только обратились, зашло, да. А ещё в природе простые кошки вряд ли вообще думали о том, что, если попробовать вот эту же миссионерскую, то угол входа совсем другой будет… И вот сейчас… Когда Давид вдруг голову поднимает и ей в глаза смотрит так, словно его настигло какое-то совершенно особенное осознание… Лали от того, что он аж невольно замедлился, вновь призывно урчит и мяучет: — Что?.. Я что-то не то сказала?.. Она ж ведь… понятия не имела, что во все, хоть и многочисленные, предыдущие разы в своей жизни Давид… так-то занимался сексом совершенно иначе… И так же точно Лали и не понимает, какие эмоции вызывает вот этим… зрительным контактом. Это ведь тоже… про доверие. И про любовь, несмотря на то, какими страшными развратами они сейчас занимались. Потому что Давид никогда… даже не хотел видеть лица. Думал только о собственном удовольствии. Вжимал в подушки, трахая исключительно раком, не хотел не видеть, не слышать. Просто… чтобы закончилось все скорее. И сейчас… только когда Лали про другие позы заговорила… — Все шикарно, — выдыхает Давид, расплываясь в улыбке. — И кошками будет… и по всякому, блять, будет… Ведь, оказывается, если смотреть на все без тени своих прежних заебов… Живется так, блять, замечательно. И теперь больше не звучат разговоры — ни у нее, ни у него не было сил на что-то, кроме стонов. Только на признания в любви и прерывались. Давид целовал, ласкал, чувствуя, как и сам, на самом деле, очень близок к финалу. Сказались почти сутки абсолютного, блять, перевозбуждения. Но в итоге все происходит, как в самых романтичных фильмах. Ведь в момент, когда Лали, окончательно срывая голос, начинает сжиматься вокруг его члена, Давид изливается тоже. Задыхается от того, насколько это было… ярко, от желания прямо сейчас повторить еще раз, потому что, несмотря на оргазм, у него все еще стоял, и Деймур даже смеется, пока на контрасте с тем, как трахал ее сейчас, ласково зацеловывает лицо, так и не выйдя из ее тела… Не выйдя, блять. Вот теперь осознание накатывает уже другого толка. И когда Давид все-таки выходит… Вслед за членом между ее ног скатывается белесая капля спермы. — Ой, — только и может выдохнуть Давид. А вот это он… во всем обилии чувств… и не предусмотрел… Но и она тоже. И сейчас, тяжело дыша, Лали неловко закусывает нижнюю губу… и все равно тянет его за шею обратно к себе. — Ну… это… — лепечет она, стараясь успокоить то ли его, то ли себя. — У меня последний день эструса… Как бы шанс маленький… И ведь кошкам же обычно прям минимум несколько раз надо, да?.. Поэтому ничего страшного, обойдется точно… На самом деле… в моменте Лали действительно запереживала, но не потому, что не хотела бы котенка от Давида, а… потому что буквально не так уж давно он своими же клыками убил Олю. Олю, которая уже была беременна от него, и… Он убил ее львицей. И все знают, что… это автоматом означает. Их ребенок в этот момент уже был мертв. Его развитие было безжалостно остановлено ненавистью его же матери… к безразличию отца. И они это, одурманенные друг другом, даже не обсудили. В моменте Лали даже немного чмонно становится, ведь… Давид так переживал, не ранена ли она, а она в ответ даже и не спросила… в порядке ли он сам. Именно ментально, потому что в том, что он отделался лишь легкими царапинами, быстро убедилась сама. И теперь… Она с задумчивым видом его нежно гладит от плеч до шеи, перемещает руки на острые скулы… И глаза у нее такие… напуганные, как бы ни старалась этого скрыть… Экстренная контрацепция для людей на оборотнях могла и не сработать. Обычно с кошками, если до них добирались коты, а хозяева котят не желали, поступали куда более… неприятно. Практически вымывали изнутри. Лали бы очень сильно хотела подобного избежать, но… Если надо будет… — Прости, пожалуйста, я должна была тоже об этом думать, — тихо шепчет она. — Презервативы-то в моей сумке остались, и… Прости… Ты в порядке?.. Ну, я имею в виду после… поля… Запоздало, блять, поинтересовалась, нормально ли ему было убить… ту, что так сильно хотела быть ему женой и матерью ребенка. — Нет, нет, — спешно возражает Давид. — Нет, ты… с чего ты подумала, что ты в чем-то виновата? И в эту же секунду сам и понимает. Ему не было жаль Олю. Он пытался сделать… как лучше. Не отказывался от нее, готов был прийти на помощь ей и ребенку, если бы ей это потребовался. Но сразу сказал прямо, что вместе быть не желает… да никогда и не обещал обратного. Но она выбрала свой путь. А он терпеть такое не собирался. Ему не было жаль и львенка. Бесспорно, это грустно — когда прерывается такая маленькая жизнь. Но… Давид знал Олю. Она бы не смогла стать матерью. Она бы превратила жизнь ни в чем не повинного львенка в настоящий Ад, заставляя его жить с ощущением того, что он виноват… просто потому, что родился. Это было бы ужасно. Отвратительно. И потому… Это был самый мирный конец, который могли подарить ему родители. Умереть, жизнь даже не познав. Но то, что Давид увидел в глазах Оли за секунду до того, как лишил ее жизни… Она поняла. И у него сейчас тоже случилась вторая волна этого осознания. Поэтому Давид ложится рядом с Лали, подтягивает ее к себе, чтобы устроила голову на груди, а он мог ласково-ласково гладить ее по волосам, и тогда… он выдыхает. За эти слова его должны были убить. — В природе лев может убить львицу. Мы тоже так делаем, когда приходим захватывать прайд, а отдельная самка слишком непокорна и не хочет сдаваться так просто. Но фишка в том, что… речь идет о чужих львицах. Незнакомках, по сути. А первая Ява Симб… Это все ведь было очевидно для него. И потому так важно… рассказать это и Лали. — Лев не может навредить своей женщине или позволить сделать это кому-либо другому. А он только что убил Олю, не дрогнув. И буквально озверел, когда она напала на его Лали. И вот тут-то она… сначала замирает, потому что дыхание перехватывает, но уже в следующее мгновение подрывается. Ей сейчас очень нужно Давиду в глаза смотреть. Но лежать, прижавшись к нему, было тоже приятно, и… собственно, Лали решает совместить приятное с полезным — просто карабкается на него, кладя свою грудь на его. И… Смотрит. Прям пристально. Сказать что-то хочет как будто, но рот глупенько открывает и сразу обратно захлопывает, аж зубами щелкая. И в глазах… аж слезы от полноты чувств стоят. Кажется, ведь… тоже поняла. Явы у Бастет — это некий свод правил что ли. Совокупность трех секретов, которые нельзя рассказывать даже другим кошкам… Под страхом смерти, да. У каждого племени Ява своя. И сейчас, когда Лали услышала один из пунктов Симб… Все на свои места так четко встало. Аж с щелчком. Давид убил Олю, вообще не мешкая. Потому что она… не его женщина. И вот как раз его женщину пыталась убить. Лев… не мог этого допустить. Так же точно он убил и Геннадия Голубина — тот тоже желал Лали навредить. И… он так и не смог навредить ей сам, когда они только встретились. И боялся сделать это до последнего… Отказывался от… многого, потому что ей могло бы быть больно. Это ведь… про то самое, про что Русик говорил? Про судьбу, да? Если бы ею была Оля, очевидно, она бы не просто сейчас была жива… Давид бы в принципе не смог от нее уйти, зная, что ей будет без него плохо. А Лали… Он даже не знал ее, а все в нем уже противилось в тот день тому, чтобы… Собственно, как угодно ей навредить. А сейчас, пока он не испугался, что она едва не плачет… — Все в порядке, — убеждает она, вдруг аж облегченно смеясь. Тянется к нему ближе, у самой слезы очевидного счастья все же немного выступают, смачивая ресницы, а Лали все равно лихорадочно, но очень нежно его лицо зацеловывает. — Я просто преисполнилась немножко. Осознала, что… А, нет. Стоп. Осознала-то ещё не все, блять!.. Упустила главное! Яву рассказывают под страхом смерти, блять. Если этим делятся кошки друг с другом… Это, блять, наивысший жест доверия между Бастет. А если рассказать какому-то другому фера, иного вида, то… свои же этого кота будут обязаны казнить. Порвать на части. Но даже среди своих другие кошки… чаще всего не доверяли именно Симбам. Их считали горделивыми и стремящимися к власти… И однажды один прайд, что прозвал себя Черным Когтем, узнав Яву другого племени, едва всех и не выкосил… Потому что кошачья Ява — это всегда про слабости, которые не положено знать другим, которыми так легко можно воспользоваться. И сейчас… — А знаешь самую главную Яву Баламов?.. — делится Лали в ответ. Ей это было важно. Давид только что, по сути, рассказал ей… то, что подвергало определенной опасности всех остальных львов. Потому что… просто, блять, хотел успокоить ее и в очередной раз доказать, как ее любит. Она сделает для него то же самое. — Ягуары были священными животными ацтеков, — едва не задыхаясь, продолжает Лапина. — И у них был термин про наши перья. Разумеется, это не перья в прямом смысле… Это именно про амулеты из перьев. У каждого Балама такие есть. Освещенные там, на землях наших предков, они несут в себе… вот тут как раз в прямом смысле… всю нашу жизнь. Если сжечь перед Баламом его перо, он мгновенно умрет. Иронично, но у Глеба было перо… черного ворона. А у Лали — изящное градиентное перышко розового фламинго. Символ изящества, красоты и… любви. — Мое перо у нас дома, — и сердце-то у нее стучит запредельно просто. — И я думаю, что… Хочу отдать его тебе. Так Лали одновременно показывает, что доверяет Давиду настолько, что отдает ему главное оружие против себя… И вместе с этим — если перо будет у него, она не доберется до него сама. А ведь… в приступе безумной боли недавно реально думала… самой его и сжечь… А теперь пусть ее Симба знает, что она жить хочет. С ним. Ради него. И пусть ему самому будет спокойно, ведь… Никто не сможет защитить и ее перо, и ее саму так, как он. И сегодня он в очередной раз это доказал… заодно и исполнив собственную Яву. Не дал навредить своей женщине. А сейчас они буквально… заключили самый равноценный обмен. Она только что отдала ему свою жизнь. Буквально. А он… еще в момент, когда убил ее жестокого дядю, отдал сердце и душу. Равносильно ведь, да? Они теперь буквально… принадлежали друг другу. И внутренне, и физически — он ведь только что полноценно сделал ее своей. И теперь Давид снова тянется к Лали с волной шальных поцелуев, покрывая ими лицо, шею, ключицы. И останавливается как раз губами там, где под ними билась сонная артерия, чтобы выдохнуть самое влюбленное: — Я… я буду беречь его, как зеницу ока. Так же, как и тебя, моя прекрасная госпожа. И за всем этим они… так благополучно забывают о важном событии, которое только что произошло… — Я тебя люблю, — все повторяет Давид. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю. Но он был готов… доказать… И не единожды. В теории, им бы пойти поскорее избавиться от тела львицы… Но, наверное, как истинным Бонни и Клайду, им стоит лучше сделать это в ночи? А солнце ещё высоко, летом закаты наступают ой как не скоро… Потом они просто ее закопают. Криминальный тикток, который любил смотреть Глеб, утверждал, что, чтобы тело никогда не нашли, если нужно закопать на глубину не меньше четырех метров, а то и больше, иначе доберутся лесные обитатели и раскопают… Но вдвоем лев и ягуаресса точно с подобной задачей справятся легко. К тому же… Лали не просто не сомневалась, а уже точно знала, что Давид может делать очень многие вещи очень глубоко. И сейчас, когда он вновь всю ее нежит и целует… Она в блаженной улыбке расплывается, по новой в его руках и под его губами млея и распаляясь… — А я все равно люблю тебя сильнее, — довольно шепчет она, и… ладно, всё же где-то на задворках мысль о том, с чего этот разговор вообще начался, мелькает: — Но есть мнение, что до машины мы за моей сумкой не дойдем… И знаешь… Я не против, если что, пополнить свой организм белком, как вчера, ещё… Здоровое питание и все такое… Не пропадать же… ценности просто так?.. *** Пиздюк на деле оказался достаточно сообразительным. Если сначала Серафим был уверен, что единственное, что успело созреть за пять дней — это тело, потому что навыки у него были уже почти как у месячного вороненка, то в итоге оказалось, что и думалка у него работала по-своему неплохо. По крайней мере, он быстро сообразил, как надо катать мячики по круглой хуйне, похожей на детскую пирамидку. Колокольчики в них дребезжали, правда, страшно, но ребенок явно был в восторге. Зашло ему и перышко на пружинке, которую надо было ловить — им венчалась верхушка этой пирамиды. И пусть для этой штуки пиздюк был еще маленьким, он тут считерил — просто взялся летать вокруг, пытаясь словить отскакивающую от него хуйню. — Много не летай, устанешь, — вздыхает Серафим. И хуй знает, понимал ли он вообще полноценно именно человеческую речь, но обороты все-таки немного поубавил. Головоломка, где надо было сдвигать в сторону разные штуки, чтобы получить вкусняшки, тоже пошла на ура. Только сначала ребенок все равно взялся долбить их клювом. Пришлось брать его на ручки и показывать, что это надо ковырять лапками — сообразил. Когти в помощь. А охотился он на разобранную по кусочкам пиццу. А то, что больше идентифицирует себя, как ворон — это… это хорошо. По крайней мере, вселяло уверенность, что Серафим сможет всех убедить, что он не опасный. В остальном — менталке было очень не хорошо. Шатало из стороны в сторону, но… забавно, что пиздюк, который должен был его пугать, на деле ее даже стабилизировал. Отвлекался на заботы о ребенке. Но идея с развратами с Глебом казалась все более глупой и чмонной… В общем, пиздец. Кошачий тоннель ребенку зашел только тогда, когда он обнаружил, что там круче всего играть со светящимися мячиками. На всякий случай, чтобы не пугался, Серафим еще провел его по тоннелю, чтобы показать, что выход оттуда есть. А еще ему страсть как понравился другой мяч, побольше, который убегал от него сам, потому что на батарейках. И когда ребенок его поймал… Выяснилось, что за этот кошачий захват он тоже уже шарит. Это че, блять, генетика? В общем, в гостиной был организован настоящий парк развлечений — благо, место позволяло. Ребенок был счастлив. И Серафим как-то невольно бросает: — Развлекайся, короче. Я потом приду и во что-нибудь еще вместе поиграем. Но когда ушел в коридор, все равно почти сразу вернулся назад. А пиздюк-то явно осознал, что папка ушел, но… отпускал его, что ли? Играл себе, как ни в чем не бывало… Серафим выдыхает. Ровно до момента, пока возвращается в спальню Глеба. Дверь, на всякий случай, оставляет чуть-чуть приоткрытой — ровно на уровне, чтобы мелкая лапка смогла ее открыть, если дела будут совсем плохи. И, когда заваливается к Баламу под бок, совершенно невольно пялится на экран его телефона, который Глеб отвернуть не успел… Мужика на аватарке телеграмного контакта Серафим не знал. Зато знал девчонку рядом с ним. Даром, что видел ее в состоянии гораздо хуже. А на фотке ведь — улыбалась, радовалась… С папой, которого звала перед смертью, обнималась?.. Уже через секунду Серафим на кровати сидит — подорвался мгновенно. — Это че?.. — медленно-медленно сипит ворон, которому в моменте стало очень дурно. — Так-так, спокойно, — а Глеб тут же телефон едва ли не отшвыривает, чтобы в ту же секунду оказаться рядом с Серафимом и обнять на плечи. Он не хотел, чтобы Коракс узнал об этом… вот так. И сам-то, на самом деле, лежал, все на этот контакт пялился, на фотку… И думал. Вспоминал увиденное, блять. У Голубина совсем не было ощущения, что все случилось… вчера. Что вот вчера он лично видел, как из обнаженного худого трупа этой замученной насмерть девочки выклевал себе путь на свободу… вот тот пиздюк, который сейчас резвится у них в гостиной. Лицо той Свары навеки застыло, в чертах действительно поменялось, исказившись в смерти, но… все равно оказалось вполне узнаваемым. И как можно было сказать об этом Серафиму, который и без того… пережил ад?.. Который с ней пытался говорить, когда она была ещё жива?.. — Послушай, — вкрадчиво шепчет Глеб, параллельно успокаивающе гладя его по спине, намеренно медленно обводя кончиками пальцев сначала одну лопатку, а потом другую. — Эта девочка… Она в Питере пропала. Это — ее отец. Его знал Давид. И было бы правильно… Чтобы он знал, что с ней случилось, и… Не надеялся на чудо. Да, ее смерть была жестока и ужасна, но… Всегда лучше знать правду. Надежда — это слишком… страшная вещь. — Прости, пожалуйста, — выдыхает он вновь, теперь целуя Серафима в висок. — Я хотел сказать об этом иначе, я… Ему-то самому поебать в общем-то, но… Кайнова эта история затронула даже слишком сильно. И если бы он узнал об этом позже, то… Наверное, и сам корил бы себя за то, что не связался с отцом этой девочки?.. Фактически, блять… С дедом своей кракозябры. — Я не смогу! — Невольно у Серафима даже голос срывается. Только потом он добавляет гораздо тише: — Я не смогу… Это было бы… правильно, да. Рассказать. Как бы больно не было узнать правду, любой родитель бы хотел знать, что произошло с его ребенком… в последние дни. Серафиму не к месту вспоминаются все эти глупые обещания, которые он надавал этой несчастной Сваре, как она его слушала… как потом она билась в судорогах на кровати и полузадушенно хрипела, потому что тело до последнего пыталось бороться за жизнь, даже когда сердце уже отказывало… Ей бы еще жить да жить. Пиздюка растить. Того, первого. Но в этот момент в голове накладывается одно на другое, и Серафим позволяет себе даже совершенно отвратительную мысль, что… грифона бы тогда не было. Вообще. Никогда. Пять дней мучений и изнасилование — все еще не предел его мечтаний, но… Пиздюк сейчас гремел своими игрушками. Утром наелся до отвала, покатался на ручках, радовался любому вниманию к себе. Летать любил. И мячики светящиеся ему зашли. И пока Серафим его таскал, он все чаще ловил себя на том, что ему даже… полегче, как будто. Что ему этот несмышленный ребенок нравится не просто как Лали, в плане, что просто миленький и хорошенький, а именно что… по-родному как-то, что ли. И это ебануто запредельно. Что он радуется, когда у пиздюка что-то получается. Заботится о нем. Привязывается. Что вообще позволяет себе… такие мерзкие, омерзительные, тошнотворные мысли… Типа… Лали прониклась, потому что девчонка. Ну и просто потому, что это Лали. Давиду похуй, и это тоже логично. Глеба он уже этой хуйней неимоверно заебал. Ну… чувствуется же. Серафим сам в своей адекватности уверен не был, а ему было даже страшно представить, как все выглядело в глазах Глеба. А как будет выглядеть в глазах убитого горем отца? Он ведь… рассчитывал показать ребенка всем. Как минимум потому, что он растет, и даже если он вырастит размерами меньше обычного гепарда, в какой-то момент скрывать его станет очень трудно. И вот это… тоже хуй пойми, как пройдет. Но если узнают все, значит… и ее дед тоже должен знать. И… — Он его убьет, — выдыхает Серафим, нервно кусая губы. — Убьет. И будет совершенно прав. И ты бы убил, если бы я не заистерил. Я знаю, что я ебанутый… что зря… притащил… Зря привязываюсь… Я просто, блять, я… Вот именно то, о чем он и подумал, пока разговаривал с Лали. Неадекватный же, блять. От любой хуйни пидорасит страшно. А еще, блять, на что-то надеялся, ага… — А что я ему, блять, скажу?.. Вашу дочь не спасли, она умерла… умерла страшно, в мучениях… А я вот, живой, решил вам правду рассказать? А он мне скажет, что лучше бы я сдох, чем она… и будет… Это, сука, отвратительно. Думать о таком. Говорить такое Глебу. Но за последние пару часов он успел задеть Лали, зачмониться самостоятельно, а теперь… опять пугает своими истериками самого любимого ягуара. Сказать-то ведь хотел, что если отец девочки выдал бы такое, то был бы совершенно прав. — Я тогда… ну, в палате… хотел себе руку сломать… Думал, ну хоть вытащу себя… проблемой не буду… В итоге, сука, сам себя превзошел… и не просто проблемой, а проблемищей… Притащил нахуй никому не нужного, кроме него самого, монстра, от которого никто не знает, что ожидать, с собой. Вынуждает скрывать его ото всех. Опять впадает в недоистерику. Разучился вообще существовать… дома. Нормальным, блять, вороном, как раньше, который всегда всех спасал. Не может сказать правду человеку, который, наверное, этого заслуживал. И в итоге эти… мерзости говорит… которые лучше бы и дальше в дурной голове сидели, а он их на Глеба вывалил… Страшно ведь, блять. — Так-так-так, стоп, — просит Голубин, окончательно теряясь, но пересаживает Серафима так, чтобы они теперь сидели не просто рядом, а напротив друг друга, и кладет ладони ему на оба колена. — Подожди. Во-первых, ты никакая не проблема. Не проблемище и даже не крохотная проблемка. Неубедительно звучит, да?.. Блять. Глеб вдруг паникует и сам, потому что… ну, он привык быть защитой. Весьма агрессивной защитой. Но успокаивать, слова подбирать правильные… не умел никогда. Даже вот тогда не мог, когда сестра полумертвая домой вернулась после первого похода к Симбам. В итоге с утра только Серафим и смог разговорить, помочь, а сам Глеб… Серафим и ему помогал. Вот тогда, когда он про смерть отца узнал. Именно Серафим, блять, сделал для него собственную квартиру настоящим домом, и… Если Глеб сейчас не постарается в ответ, он в жизни себя не простит. — Во-вторых… — вновь выдыхает он, пытаясь не показать, как боится сам, а стараясь стать не только защитой, а… еще и опорой. Звучать уверенно. — Послушай, в этом нет абсолютно ничего страшного, что тебе… плохо, Сим. Ты всегда всем помогал. Всего себя отдавал. Ты пережил полную жесть, и ты имеешь право чувствовать себя так. Имеешь право это выражать, об этом говорить. Имеешь право справляться с этим состоянием так, как получается, так, как действительно легчает. Если для этого нужен грифон — замечательно. И если я ещё не привык… Это не значит, что я его ненавижу. Окей? И… Ради Геи, не задыхайся ты так. — В-третьих, не твоя вина, что эта девочка умерла, а ты жив. Ты тут вообще не причем. Если бы мы успели раньше, спасли бы и ее. Ты сам никак не ускорил процесс ее смерти, а помочь не мог. Просто не мог. И не из-за себя, а из-за этих уродов. Отец имеет право знать, да… Но если ты не хочешь этого, то пошел он нахуй. Потому что мне вообще поебать на всех и каждого, кроме своих близких. Я здесь на твоей стороне, а не на чьей-либо ещё. А если ты решишь ему сказать… То это лучше сделаю я — как кот коту. И если вдруг он что-то скажет против тебя… Ладно, тут можно не продолжать… — И наконец… Сим, если бы ты там сам себе навредил, лучше не было бы никому. Вот если я узнаю, что ты делаешь себе больно, вот тогда разозлюсь. Потому что я тебя люблю. Люди вроде так делают, да. Типа когда больно внутри, сделать себе больно еще и снаружи, и типа, ну… фокус внимания смещается, что ли. Забываешь о том, как хуевит в душе, пока кровью истекаешь. Вроде… вены же режут, да? Ну, или просто какие-нибудь части тела… Скорее всего, Глеб и сам не осознавал, насколько сильно ему повезло, что вот этот Серафим — Русик же там плел про разные альтернативные вселенные — родился птицей и некоторые людские приколы все еще не догонял. — Я виноват, — все равно упрямо возражает Кайнов. — Я дал ей… надежду… Надежду, которую оправдать… не смог. Да я даже, блять, я даже пиздюка сейчас… привязываюсь, его к себе привязываю… А я же не могу… Не мог гарантировать, что он вообще доживет до взрослого возраста. Что его не убьет кто-то до этого. И как будто бы с такой точки зрения… милосерднее было забрать жизнь, когда он еще не успел ее познать. Но от навязчивой мысли о том, как ребенка корежит в предсмертных судорогах или как под ним растекается пятно крови, Серафиму самому на мгновение показалось, что у него сердце остановилось. — Да я даже за себя, блять, отвечать не могу… — И все равно хотел заткнуться. Обычно, когда что-то проговаривал, будто бы легче становилось. А сейчас только… словно еще паршивее было. — Типа… Я до Лали доебался, что типа ебать, ну и уезжайте… потому что, блять… Кайфуют там, а я от кошмаров… шарахаюсь… Ну и подумал, что может быть… А потом сам себя стопорнул, что не, нихуя, я ж неадекватный, триггернусь опять… Ну и вот, видишь, а я блять… размечтался, короче. И как же у него невъебенно в голове насрано сейчас было. С мужиком поговорить надо. Сказать все так, как есть. С пиздюком вопрос решать. Ему никто не поверит, если он притащит монстра, который только к нему полноценно и привязан, признает Глеба и вроде не боится Лали. А если его убьют… Серафим не выдержит. Уже, блять, не выдерживал даже самого себя. Все понятно, меньше суток с возвращения домой прошло, и накрывать еще долго будет, но, блять… — А еще я сегодня подумал, что типа… как чужой стал. Не в плане того, что типа… не нужен, а типа… Обратно вписаться не могу. Как… как раньше. Хочу, как раньше, чтобы не расстраивать всех по хуйне, чтобы просто тебя любить, а не мозги ебать, и просто, блять… Заткнись уже, наконец. Всем лучше будет. — Извини, — совсем тихо выдыхает Серафим, вцепляясь в ладони Глеба на своих коленях. — Ща я успокоюсь, я ща… Чет типа… перекрыло совсем… — Говори, — настаивает тот в ответ. — Если надо — говори сколько угодно. Это ведь лучше, чем если бы молчал, переживая все в себе, самого себя, по сути, и переваривая в желудочной соке, да?.. — Но и меня послушай, — вновь просит, даже… молит Глеб. — Пожалуйста. В чем ты можешь быть виноват, если ты сам пережил пиздец? Ты… Пожалуйста, Сим, не взваливай на себя всю ответственность, а затем ещё и всю вину мира. Ты никому не ебешь мозги. Ты… Мы вернули тебя домой вчера. Совсем ночью, блять, считай. И ты уже держишься гораздо лучше, чем держались бы многие… и даже я. И это несмотря на то, что все мы, и ты, и я, были уверены, что уже никогда тебя и не вернем. Действовали и жили только за счет отчаянной надежды. Я же… ты не представляешь, как я тут… Он же реально и сам ошизел в эти пять дней максимально. — И с чего ты не вписываешься? С того, что тебе плохо? Ты реально думаешь, что нужен всем нам только тогда, когда веселый, поддерживающий и… удобный?.. А вот тут… идет часть посложнее, потому что Глеб намеренно отвечал на каждую часть Серафима… в обратном порядке. — И мелкого никто в обиду не даст. Я ж теперь мамка, блять. Нет, ну это логичный вывод весьма, ты на мою кареху посмотри, ага… Ох уж эти попытки глупенько пошутить… Которые вряд ли удаются, да?.. И теперь Глеб забирает свои руки из его хватки, но только для того, чтобы теперь обхватить ими лицо Серафима, чтобы заставить четко в глаза себе посмотреть. Особенно тяжелая часть. Стейдж босс, блять. — Сим, у меня лично нет никакого заеба на тему того, чтобы… сделать то, чего ты хотел. Я честно думал, что будет, что я не таким гибким в отношениях буду, потому что… Такого опыта даже у меня не было. Но это не проблема. Вообще. Потому что ты у меня ахереть красивый и ебабельный ворон. Особенно в черных шмотках своих. И если я сейчас торможу, то не из-за себя. И нет, не делай снова вывод, что ты проблема или что-то в этом роде. Я… Да, он действительно боится триггернуть. Это факт. И сейчас обрывается, не договаривает, потому что… аж мозг закипел в судорожных попытках подобрать правильные слова. Но Глеб ведь… старается… В жизни ни для кого так не старался. — Поверь, я хочу показать тебе, как все должно быть на самом деле. Но… А как это сделать прям сейчас, когда Серафим едва не плачет? Как будто… не так надо?.. Или… а так еще хуже будет?.. Если просто сейчас его повалить?.. А если нет?.. А молчит Серафим достаточно долго. Для себя — вообще рекордные сроки. И вроде… слышал же все прекрасно. Слушал. Резона не верить Глебу ему не было никакого, потому что… если не верить Глебу, то кому вообще тогда верить?.. А вот так, чтобы всех врагами считать, Серафим не мог совершенно. Просто… На деле — у него всегда была достаточно мирная жизнь. Да, родителей сожрали на его глазах, но у кого такого не было? Они ж тут все — сироты. У кого Гару напали, у кого «Пентекс»… Только Глеб позже всех отца и лишился. Да, у него были трудности с принятием своей ориентации, прицепившаяся к нему влюбленная ворона, но это как бы тоже… не смертельно ведь. Его все любили, со всеми он дружил, и даже сейчас ни у кого, кроме Замая, не возникло и мысли, что Серафима можно сдать на опыты. И даже проблема с неразделенной любовью в итоге решилась идеально и гораздо быстрее, чем он ожидал. А потом — похищение, и все разом покатилось по пизде. Вот крышняк и поехал, наверное, да? Когда-нибудь же… ну, должно отпустить? Сейчас вроде отпускает. И Серафим, на мгновение прикрыв глаза, выдыхает… и опять по-кошачьи об ладонь Глеба трется, ластясь. Только потом выдает: — Мамка, блять… Это че, мне теперь не переучивать его?.. Уже можно шутить шутки про полноценную традиционную семью, а? Ну, подумаешь, что сын при этом — грифон, который идентифицирует себя птичкой… У всех семей должна быть какая-нибудь странность. А раз пиздюк сам решил, что ему мамка нужна, то как бы… зачем ребенку мозги ломать? Им уже одного… переломанного… хватает. И в этот раз Серафим сам к Глебу тянется. Получилось страшно неловко, как будто и целоваться разучился — просто неловко клюнул в уголок губ, но в итоге так и завис, уткнувшись носом в щеку. — Мне еще про красивого и ебабельного понравилось… А то я тогда подумал, что ты мои старания не заценил… — продолжает Кайнов. Даже улыбочку слабенькую выдавить получилось. — Все, я вроде в себе. Вроде нормально… Хотя тему со всякими сексами и развратами в итоге заминает сам. Типа… услышал, да. Но как будто… вот сейчас — это тоже должно было быть в некотором роде изнасилование? Ну, когда против воли. А изнасилованных в этом доме тоже уже хватает… Серафим вот, вопреки словам Глеба, решил взвалить все эти статусы на себя. — Надо чет поделать, что ли… — добавляет он уже совсем рассеянно, потому что на деле-то в душе не ебал, куда себя приткнуть. — Я пиздюка на час-два занял точно, пока не выбегается и не уснет… — Зна-а-аешь, — тянет Глеб на выдохе. — Я очень оскорблен тем, что ты мог думать, что я не заценил твои старания… Ладно. Сейчас вот он… успокоившись, когда понял, что ему удалось успокоить самого Серафима, максимально расслабился и даже преисполнился. Как оказалось, ещё одним его главным кошмаром, помимо страха на Кайнова как такового, является ещё и ужас перед тем, что он считал себя каким-то не таким. Пообсирался Голубин в течение разговора знатно, но… У него, блять, получилось. Не так уж он и безнадежен, а? — И час-два… — лукаво продолжает он. — Это звучит вполне неплохо. Потому что… не такая уж он и сама невозмутимость. И как в гневе страшен, так и… во всем остальном эмоциональном, видимо, тоже? И раз его страдалец настолько ему доверяет, что аж после пережитого все равно всерьез захотел, то… А чего и ему возможных триггеров пугаться? Он же долго делал вид, что все воспринимает спокойно, ибо моменты были неподходящие. Вот вчера, например, когда Серафима раздели, чтобы залечить, они оба так-то без одежды спать на всю ночь и остались. И всякие разные мысли от себя гнать пришлось, потому что буквально несколько дней назад его птичку жестоко травмировали, и… это было бы нехорошо. Неприлично и неуважительно. А тут оказалось, что птичка и сама о всяком думала… Потому сейчас Глеб, подавляя этот мгновенный кошачий бросок, чтобы не напугать резким движением, особенно мягко давит Серафиму на плечи, заваливая его на спину, чтобы самому нависнуть сверху. — Так о чем ты там… размечтался, родной?.. Птичка-то в своем познании уже преисполнилась и готова была… ну, дожить до этого эфемерного «потом». Хотя бы до момента, когда пидорасить перестанет по поводу и без. Или когда он станет хотя бы немножко опять за себя отвечать. А в итоге сейчас вот… Улыбка-то — счастливая-счастливая, хотя вот еще сутки назад Серафиму казалось, что у него этот навык атрофировался напрочь. Кончики светлых волос щекочут лицо, заставляя глупенько отфыркиваться и поклясться самому себе, что теперь кое-кого заплетать — это дело чести. И хуй бы кому другому эту задачу доверил. Даже самому Глебу. А пока можно просто… одну ладонь в волосы запустить, а второй в наглую под одежду скользнуть, чтобы как бы между делом пробежаться пальцами по пояснице. Больно вчера… реакция понравилась… — Ну-у-у… — многозначительно протягивает Коракс. — Не то что бы это было что-то конкретное… Потому что птичья ебля клоаками — это, ну, интуитивно понятно и ясно… к сожалению. Тут тоже травма, ага. А вот человеческая — это сложно. И ведь… Ебанный пиздец. Это че, у него уже второй износ за всю жизнь? Первый, частично удавшийся, от птички Виолы, а второй вот, ну… в пизду. — Слышал же вчера, как Лали заливалась? — не менее лукаво продолжает Серафим. Триггернуло как бы, но… триггернуло так, что наоборот сильнее хочется. И типа… — Так во-о-от… А у самого все внутри трепещет от того, что можно вот сейчас прижаться губами к его шее. — Я, в теории, и похлеще выдать могу… Но это пока только теория… Интересно, а если бы у них был обычный человеческий ребенок, их бы уже лишили родительских прав, да? — Давай, пожалуйста, не говорить в наш момент о том, как ебут мою сестру, — утробно рычит Глеб, но звучит это не угрожающе… а максимально довольно и расслабленно. Ягуары-то мурлыкать не могут. Только так. И он все еще травмирован утренним высказыванием Лали о белке. То есть типа… глотала что ли?.. А значит, перед этим… Нет, блять, это определенно не то, что Глеб хотел бы знать вообще когда-либо, но сейчас — тем более. Потому что вот сейчас гораздо лучше и приятнее концентрироваться на иных ощущениях — чисто физических. На том, как Серафим гладит его поясницу, пуская по коже мурашки. Был бы в обращении — уже бы довольно хвост задрал. И кошки, и коты так чисто рефлекторно делают. А ещё на том, как он его в шею целует, заставляя… прислушиваться к собственному телу, осознавая, что… Да, девчонки у него были. Возможно… даже слишком много. Бедняги Лали и Аня, как его бывшие одноклассницы, знают. Против своей воли, разумеется, ибо слухи, распространяющиеся по всей школе даже среди учителей, было не остановить. Но все то… Ну, будто бы совсем как-то инстинктивно и почти механически было. Биология — не более. А сейчас в Глебе не только внутренний ягуар рычит, но и… человек буквально тает. От знания, что его любят. И любят так, как никто и никогда до. От знания, что его так сильно желают, что даже закрывают глаза на… пиздец травмирующие события. И… настолько доверяют, что верят, что он сможет все прошлые воспоминания перекрыть. Разъебало котика, да. А ведь раньше, когда Глеб с годами становился все менее способным контролировать свою звериную ярость, Аня как-то шутила, что, когда коты ведут себя неадекватно, хозяева их… кастрируют. Как шелковые становятся. Ага, блять. Оказалось, что, чтобы сделать Глеба ласковым, надо… применить прямо противоположный ход. И теперь он уже сам пробирается под свою же, блять, футболку, которую Серафим бессовестно приватизировал… А Глеб и не против. Он гладит его кожу, позволяя себе… совсем невесомо пройтись по ней совсем чуть-чуть выпущенными когтями, без царапин, чисто для контраста ощущений, параллельно отстраняясь, чтобы уже самому припасть губами к вороньей шее. Если Серафиму так понравилось целовать его, то что будет, когда он подобное испытает на себе, а? А в сущности-то, ворон не припиздел — получилось… достаточно громко. Не то что бы при обычных обстоятельствах Серафим был хоть сколько-нибудь тихим, да и весь «Пентекс» заебал, пока орал, но вот сейчас… впервые за долгое время это был не крик боли и даже не мольба о пощаде, а наоборот — стон. Просто от того, что его вообще, блять, трогают, и делает это не кто-нибудь, а самый замечательный и самый любимый ягуар на свете, о котором он еще недавно мог… только мечтать, блять. У Серафима-то ведь возможности хоть что-нибудь осознать не было. Вот сначала — его собственное, охуеть какое глупое признание, сопровождающееся истерикой… И внезапный поворот — Глеб его не оттолкнул. И первый поцелуй на крыше. Представлял себе, да. Всякое глупенькое и невозможное. А реальность в итоге… была гораздо сказочнее, чем любая самая смелая фантазия. Потом всего одно совместное утро. Полдня вместе, проведенные в таком любовном дурмане. Потому что… не верилось. Он и не успел осознать в полной мере — потом началась агония, сопровождаемая искренней уверенностью, что… Это Гея ему такой предсмертный подарочек подкинула. Ну, чтобы умирать было не так уебищно. Дурея от боли, сходя с ума от ужаса, срывая глотку от криков, когда его снова проверяли на регенерацию, Серафим все равно звал Глеба. Знание того, что где-то там, за стенами ебучей лаборатории, он все еще есть, оказалось единственным, что держало ворона на плаву и позволило не тронуться кукухой, особенно тогда, когда он проторчал хуй знает сколько времени в одной палате с трупом девчонки, которую правда хотел спасти. И Глеб пришел. И потом просто… ответное признание, возвращение домой, осознание, что для своего прекрасного ягуара это он — самый идеальный, блять, даже несмотря на то, какая смачная хуйня в голове творилась… И вот… вот этот вот, блять, момент… И это, блять, реальность. Вот сейчас… сомнений не было никаких. — Хочешь — укуси… — с предательски заплетающимся языком выдыхает Серафим, сильнее зарываясь пальцами в его волосы и чуть оттягивая их. Птичка-то, оказывается, страсть какая чувствительная… вообще во всех смыслах. Вряд ли со стороны Глеба сейчас произошло что-то особенное, а вот для самого Серафима… каждая секунда вместе, блять, особенная. — А я прям… пиздец довольничать буду… Технически, с их челюстями Глеб бы мог ему и шею сломать. Просто случайно. Но и это… тоже про доверие ведь. Абсолютное. Ведь кого угодно шугануться мог, но сейчас… только не Глеба, блять. А пока регенерация еще хуевится, не войдя в полную силу, а держась еще только на Гураловской магии, то как бы даже… и след останется… А Глеб только смешно по-кошачьи ему в шею фыркает, усмехаясь. Понятия не имел, что сестрица его вчера своему льву чуть ключицу зубами не сломала — а она гораздо меньше и слабее брата. А что будет, если укусит он, полноценный мощный ягуар? А учитывая, что он, блять, на всю жизнь себе на подкорке выгравировал, что у Серафима вообще-то кости полые. Хрупкие и ломкие. Там пальцем-то ткнешь — и все, пиздец… Но кто он такой, чтобы идти против желаний любимого?.. И потому сейчас Голубин, предварительно пройдясь по его шее языком, чтобы выбить новый стон… Одновременно с тем, как он звучит, смыкает исключительно передние зубы, исключительно подцепляя кожу, чтобы не пробить артерию, блять. И все равно… насквозь проштамповал. Когда отпустил, осталось два маленьких следа… Как проколы от вампирского укуса. Что там по параллельным вселенным?.. — Я не буду просить тебя меня в ответ клюнуть, — шутит Глеб, слегка отстраняясь, чтобы, так и нависая сверху, посмотреть Серафиму в глаза и продемонстрировать, что у самого аж черты в глубине зрачков хороводы водят. — Хотя, если очень захочется… Ведь Кайнов был совсем не прав, полагая, что для Голубина происходящее… не было особенным. Он ведь не любил никогда. Бывало, девчонки в любви признавались, да… Но он никогда не считал их чувства настоящими. Ведь они… Именно истинного его и не знали-то. Типа… ну, красивый и уверенный в себе одноклассник, ага. Увидели бы его ягуаром, узнали бы, насколько он травмированный, как гневаться умеет… Разбежались бы с мышиным писком врассыпную. А Серафим… — Я тебя люблю, — продолжает Глеб, приникая к его губам. — Просто напоминаю. Сейчас это сказать было… пиздец важно. Потому что уже в следующее мгновение его рука проникает под домашние спортивные штаны, тоже Кораксом у Балама и спизженные… Если мышцы расслабятся, могут начаться проблемы с кровотоком. Не встанет и все. Оно все еще сидит на подкорке, напоминая о себе. Именно вот, блять, сейчас. И если Серафим умел, он бы сейчас зарычал, потому что… Пошли нахуй, триггеры ебанные. Только вот не в их момент, блять. Потому что у него стоит, вообще-то. В этот раз — по собственной воле и без каких-то болезненных манипуляций, ведь да… тогда было больно. А телу-то было поебать, механику в действие включили, значит поебать, наслаждаемся. А сейчас дело было не в каких-нибудь… наминаниях. Глеб его даже коснуться толком не успел, только вот самыми кончиками пальцев, а Серафим уже заскулил, как ебучая порно-звезда, пытаясь к его руке ближе прижаться. На шее приятно ныли эти две маленькие дырки от зубов. Даже кровь немного пошла, но Кайнов опять захлебывается стоном в момент, когда Глеб проходится по ним языком. И еще больше ведь уверен — такое точно было. — Между прочим… — с трудом подбирая слова, потому что после каждого срывался на стон, начинает Серафим. — Русик тогда сказал… что в семи из двенадцати вселенных… мы вместе, прикинь?.. Это… поменьше, чем у Давида и Лали, но Серафиму навязчиво казалось, что просто… в оставшихся пяти он своего Глеба не нашел. Или нашел, но просто… Даже если не парочкой, они сто процентов все равно рядом. И вообще… если Русик говорил про узлы… Их прелесть в том, что даже самые прочные можно развязать и перевязать заново… Потому что без Глеба Серафима бы не существовало. И это был бы тоже Серафим, но… другой. Какая-нибудь не совсем правильная копия. Забагованная. Он не знал, блять, как без своего Балама… вообще жить мог бы. И сейчас, когда его ладонь обхватывает член, начиная двигаться и выбивая новую волну громких стонов, Серафима просто… несет. Ну не ебал его никто, блять. Ну вообще. Максимум — эксперименты с собственной рукой, потому что любой корвид знатно охуевал, когда вместо клоаки у него отрастал хуй или пизда. А сейчас… языком по шее медленно-медленно проводит, повторяя контур татуировки, по спине беспорядочно руками скользит, а в итоге к самому уху поднимается, сквозь стон выдыхая: — Клюнуть его, блять… А чем поинтереснее, значит, ты мой рот… занять не хочешь, да?.. — Ну, я говорил про клюв… — беспощадно контрит Глеб, ощущая вот эту… власть, блять, абсолютную. — А вот со ртом можно что-то куда приятнее придумать, это факт. Белок, блять. Какой ужас… Но пока Баламу не слишком хочется думать о собственном удовольствии. Впервые в жизни, блять. Особенно это иронично потому, что раньше он только ради удовольствия сексом и занимался. Детей не хотел. Отцовский инстинкт на нуле был. Это вот чисто было ради… того, чтобы отвлечься от перманентной боли. Если вот некоторые люди заглушали душевную боль физической, то Глеб делал это с помощью плотских утех. От этого ему становилось одновременно и легче… и хуже. Потому что он знал, что никогда бы не дал развития отношениям ни с одной из тех девушек. В какой-то степени ему даже… хотелось чувствовать себя подонком в их глазах. Он считал, что большего и не заслуживает… Потому был уверен, что просто однажды станет копией своего отца. Серафим доказал обратное. Он… увидел в Глебе личность. Ну и немного тело, конечно, тоже, да… Но это нестрашно. Даже… наоборот. Самому Голубину его тело, вот, тоже очень нравилось, что он и намеревался доказать, когда… потянул штаны вместе с бельем вниз. Право же, не в трусы же кончать… Особенно учитывая, что это опять были именно Глебовские… Ну и… Да сто раз он его член видел. И вчера, и до этого. Как-то всегда было… ну, хуй и хуй — так всегда среди оборотней было принято. Но вот увидеть его в стояке, зная, что его реально именно ты и вызвал… Это заставляет Глеба довольно рыкнуть и в лукавой улыбке расплыться. — И часто у тебя так стоял… на меня?.. — словно бы между делом уточняет он, играясь с членом практически по-кошачьи, намеренно не продолжая прям… двигать рукой. И дразнился, и… точно хотел даже хотя бы случайно не повторить то, что делали с Серафимом в лаборатории. — Тебе прям… в подробностях?.. — немедленно интересуется ворон. — Так-то, блять… примерно… всегда?.. Самым тяжелым в таких ситуациях было делать вид, что все заебись. Особенно тяжко на первых этапах было, когда Глебу достаточно было просто… рядом оказаться. От этих ягуарьих феромонов, которые на нем работали так же, как на Лали львиные, Серафиму приходилось в страшно неудобные позы скрючиваться, а то и вообще спешно съебывать, потому что иначе было… прямо очень нехорошо. И это тогда, блять, Глеб при нем еще не обращался. Серафим-то перманентно устраивал стриптиз, а вот своего Балама голым в первый раз увидел, когда тот Виоле жопу откусил. И ведь все еще, блять, в подробностях помнил. — А ты типа думал… хули я на тебя тогда пялился так?.. — Выговорить продолжение про сломанную спину у Коракса не получилось уже физически. А при этом всем язык развязался страшно, заставляя говорить всякие страшные откровенности: — Это ж, блять… предел эротических фантазий был… И правда едва не хнычет уже, потому что даже сам двигаться пытался, а Глеб тормозил его. Не дослушал он, блять. Отлично. Сейчас… услышит… всякое… — А еще, блять… иногда… Вот прям так смачно пидорасило… и нет, со своей рукой вообще… не то… Но ты бы, блять, знал, сколько раз… представлялось… всякое… — О да. Вот таким завуалированным образом и признался, что все предыдущие эксперименты с собственной рукой и хуем проходили исключительно под фантазии о Глебе. — И ты даже не знаешь… сколько, блять… я тебя хотел… А ведь еще совсем недавно даже не думал, что когда-нибудь вообще такое скажет. А сейчас жмется только ближе, беспорядочно целуя везде, куда дотягивался, и реально умоляет: — Блять, родной, пожалуйста… Я ж блять, и так… на колени встану… как нехуй… А сейчас просто… аж на ухо стонет самым порнушным образом. Глеб довольничает. Жестко. И тогда и решает все же… спустить на ворона кошачью милость в виде собственной ладони. А то ведь так и игрался… туда-сюда… туда-сюда… — Успеется, родной, — тихо смеется он, наконец-то, блять, полноценно и приступая. И все же… Да, с ним все по определению должно быть иначе. Ведь его движения не какие-то механические, не заученные, как, блять, по учебнику, чисто чтоб материал выдавить… Нет, Глеб действует интуитивно, именно полагаясь на каждую даже едва заметную эмоцию Серафима, он бесконечно ласков, когда касания становятся то напористее, то мягче, в зависимости от вздохов, стонов, закусывания губ… Вот как раз когда Серафим их кусает, Глеб его целует — но так же легко и невесомо, не отдаваясь поцелуя целиком, чтобы иметь возможность чуть отодвигаться и следить за его выражением лица. Хорошо или нет, триггерит или нет… И когда понимает, что на первый вопрос ответ — однозначное «да», а на второй — «нет»… Довольничает ещё хлеще, улыбки и не скрывая. Он не массирует, не давит, а именно… Гладит всю длину, добавляя совсем немного дразнящего напора. Головку гладит не так, чтобы… блять, унизить, как было тогда… А чтобы самому впитать каждую искреннюю эмоцию. Старается, сука, намного сильнее, чем с самим собой. И все равно о своей любви напоминает и напоминает: — Пиздец, как бы я без тебя жил, а, воронье мое?.. И хуй знает, что из этого в итоге добивает Серафима сильнее — его ласки или сам факт того, что Глеб сейчас говорил. Ведь раньше, вообще-то… ворон и не задумывался, насколько важно ему было знать, что его просто… любят. Что вот он нужен вне зависимости от того, шизует или нет, удобный или все-таки… проблема. А Глеб так филигранно… по всем самым болезненным местам прошелся. Вот как кошки раны зализывают, так и он сейчас… И то, что он сейчас вытворял и рукой, и губами, и просто, блять, одним фактом своего существования… Поэтому сейчас у птички башку и сносит. В момент, когда удовольствие достигает своего пика, он срывается на что-то бессвязное, но при этом влюбленно-умоляющее, и… И в итоге обкончался так, что аж выгнуло всего, прямо до хруста в не так давно сломанном позвоночнике. И буквально аж, блять, в ушах зазвенело, и… И, сука, так хорошо никогда не было. И сейчас яркость ощущений напрочь перекрывает всю болезненность и унизительность первого раза, заставляя буквально плавиться в руках Глеба во влюбленную лужицу. — Хуево бы жил… прям… нехорошо бы… А я бы без тебя… вообще не жил… — сбивчиво воркует Серафим, пока губами хаотично мажет везде, куда дотягивается. Лицо, висок, губы, шея, не забывая непослушными руками по спине гладить… — Потому что типа… ну… а зачем, если… У него ведь всякие мысли были. Серафим же правда считал, что если Глеб его отошьет, то просто… ни в чем больше смысла и не будет. А сейчас — едва не хнычет, утыкаясь носом ему в волосы, и страдает: — Так нечестно-о-о… Меня довел… аж руки не шевелятся… А сам как?.. А я, блять… Было такое мнение, что если Серафим сейчас пойдет геройствовать и впервые в жизни возьмет в рот хуй, скорее всего, от переполняющих эмоций просто в обморок и хлопнется. А Глеб только смеется, опадая рядом с ним так, чтобы позволить на себя практически улечься. Но… так, чтобы кое-что в штанах не почувствовал, а то ж… явно его тогда не остановишь. Но сейчас его, расслабленного и разомлевшего, отлично удается отвлечь… — Куда ты торопишься, — шепчет он куда-то Серафиму в кудряшки и не удерживается от поцелуя в макушку. — Лежи, отдыхай. Вот сил наберешься и… Голубин хотел сказать, что, может, уже и к вечеру дойдут… до всякого… Ведь регенерация, тыры-пыры… Но его прервала самая смачная контра из всех возможных — Кайнов ведь оставил эту блядскую щелочку у двери… И теперь ее очень легко можно было толкнуть даже крохотной кошачьей лапкой. Что сейчас, блять, и происходит. Наигрался в свои игрушки, ага. Стоит теперь на пороге и глупенько смотрит черными глазками, по-птичьи вертя головой. Хорошо, что не додумался взлететь. Конечно, такая мелочь вряд ли что-то понимает вообще, и своего папашу в голом виде уже лицезрела, но… Это же нормально, что Глебу стыдно перед пиздюком в тот момент, когда взаимодействия были именно… эротического характера?.. — Так, блять, — ворчит он. — Сейчас на тебя штаны напялю. Лежи. Типа… а че он хочет-то? Жрать что ли? Никто так и не выяснил, понимает ли грифон их речь, но… Может, как собачка домашняя или кошечка на определенные слова триггерится. Потому что вот сейчас… Детеныш неуклюже плюхается на пушистую котеночью задницу, тут же открывая птичий клюв в полной боевой готовности. И это ведь было вполне логично. При условии, что ребенок идентифицировал себя птичкой, есть он требовал тоже как птенец. А Серафим уже и не помнил, что сам, будучи мелким, жрать требовал каждый час-полтора. И так с половины пятого утра до девяти вечера… Как же сильно им повезло, что ребенок у них все-таки совсем не обычный. Даже ведь… сообразил. До последнего, блять, выждал, чтобы обозначиться, что голодный. И сейчас, когда Глеб обратно натягивает на него штаны, у совсем разомлевшего Серафима хватает сил только на то, чтобы на живот перевернуться, чтобы в его подушку носом уткнуться — свои вещи он признавал исключительно в моменты желания повыебываться. Но сам-то Голубин… встает. И даже идет к грифону. А тот все верещит, явно радуясь: — Мама-мама-мама! Умел бы урчать — сейчас бы, прижимаясь к его ноге, уже бы тарахтел, как трактор. Но для этого надо было гортань кошачью иметь, а ребенку голова досталась от папки, птичья. Но сейчас, смотря на то, как пиздюк пытается на четырех лапах по-птичьи скакать, страшно Глебу радуясь… До Серафима доходит. — А ты чего… сам его кормить собрался? — просто не может не спросить ворон. И как-то вот даже и не пытался эту глупенькую улыбочку скрыть, потому что… Для него это правда значило так много. — Тип прям… без меня? Он-то бы, может, и встал, хотя даже лежа на кровати ножки тряслись. Но как-то… прям… Правда хочет? — А че делать?.. — ворчит Глеб, но… Уже как-то совсем не так, как до этого. Ещё с утра пиздюка игнорировал принципиально, а вчера и того больше — от одного вида раздражался. Сейчас же… сам больше для виду всё ещё играет в… строгую и вечно всем недовольную мамку. И все равно даже сам грифона с пола поднимает. Делает это, конечно, по-кошачьи… Но ведь видит, что чуть выше холки как раз заканчиваются перья и начинается пушистая шерстка. Потому за шкирку, как котенка, и берет, чтобы на свое предплечье усадить. Если бы думал, что может быть больно… поднимать бы таким образом не стал. Но мелкому реально по-кошачьи нормально, пусть и считает себя птичкой. Когда-нибудь он осознает, что вообще грифон на самом деле… — Не скучай, — вздыхает Глеб. — Пожрем и вернемся. И сам, блять, не заметил, что заговорил, как все эти типичные яжмамки, которые про любое действие ребенка говорят «мы»… *** А вот следующее утро было уже не таким расслабленным, как хотелось. Изначально Лали с Давидом не собирались возвращаться домой до обеда — и это как минимум, а в процессе задумались ещё и о том, чтобы вовсе продлить бронь ещё на сутки… Но днем вынужденно пришлось вернуться к первоначальному плану. Позвонили из полиции. Сначала все забили на расследование из-за пропажи Серафима и личных драм. Так и игнорировали любые звонки и сообщения, отмазки постоянно придумывали. Потом… уже наступил момент воссоединения — как всеобщего, так и локального, и… как-то снова не до того было. Но теперь… Если первоначально менты ещё могли поверить в то, что им наплел Глеб про то, что никто понятия не имеет, что случилось с его отцом, все страшно скорбят, он его не видел давно, а Лали с Давидом не дождались у аэропорта, то теперь… Исчез другой ключевой свидетель. Разумеется, от Оли они тоже внятной информации не добились, в участок она не приходила, даже когда звали, а по телефону страшно рычала, но… К счастью, она по понятным причинам не стояла на учете по беременности. У фера было сложно с законным рождением детей из-за их феноменально быстрого развития, и обычно, если они рожали людьми, то беременные мамочки являлись на консультации перед самыми родами, играя дурочек, словно реально были в положении все девять месяцев, но просто не доходили до врачей. А если оборотни рождались в зверином обличии… Потом, когда они учились в обычных детей обращаться, родителям приходилось приплачивать за поддельные свидетельства о рождении и прочие приколы. У Оли был слишком маленький срок, чтобы провернуть подобный финт. Но даже не зная о беременности, полиция сделала очевидный вывод — Лали увела Давида у его гражданской жены из Питера. И ее бесноватое рычание, пусть и невнятное, по телефону эту теорию подтверждало. И если сначала сотрудники поверили, что к пропаже Голубина-старшего и трупу экзотической кошки их личная драма отношения не имеет, то… Теперь они не могли связаться и с Олей, которую все же для протокола тоже планировали допросить. Нет, так-то им вряд ли что-то будет, ведь… Ни Геннадия, ни Олю никогда не найдут. Каких-то зацепок по ним — тоже. Ягуар вообще был убит львом. Ни отпечатков пальцев, ни прочего ДНК. Лали будет продолжать оставаться алиби Давида в любой непонятной ситуации, а Глеб и Серафим — это подтверждать. К счастью, вчера, в перерывах между забегами в секс-марафоне, она реально записывала и брату, и лучшему другу кружки в телеграме, показывая небольшой, но очень уютный коттедж. Они были за городом вдвоем, а никто не сможет доказать, что Оля тоже здесь была. Не приебешься, как бы менты не любили раскручивать версии, в которых жестокие любовницы со своими мужиками убивали их жен ради личной выгоды. А собственно… Какой? Оля и Давид даже женаты не были. Ему не перепадет от нее ничего. И… как и нет дела, если нет тела… Нет мотива — нет преступления. Как бы подозрительно все не выглядело, их логику полиция постичь не сможет никогда., Но наведаться, когда зовут, все же надо. Давид скажет в отделении, что не видел Олю с того расставания в отеле уже больше недели. По сути… и не соврет. Вчера это была не Оля в человеческом понимании. Саму Лали пока не вызывали даже по делу о дяде — вместо нее вновь вызвали Глеба. И раз так совпало, что их обоих не будет дома… Сначала Лали рвалась пойти в участок с Давидом, но он резонно подметил, что ей не стоит привлекать к себе внимание самой, и потому и подвез ее домой. Забрал Глеба, чтобы они отправились к оборотням в погонах, но не фера, вместе, и… Лали и Серафим, воспользовавшись ситуацией, пригласили к себе Аню. Она обещала принести из «Кислотного дома» все для самых убойных коктейлей… ведь они, бывало, даже в мохито вместо обычной мяты клали кошачью. И вот — лучшие друзья сидят вдвоем на кухне. У Серафима ещё не до конца зажил след от вчерашнего укуса на шее, а у Лали, пусть и вчерашние черные засосы ушли, утром Давид ей добавил новых, и вот они ещё не рассосались… Искра, буря, безумие… лукавые взгляды на шеи друг друга и… — Рассказывай! — не выдерживает Лапина. — Или я расскажу?.. А-а-а, с чего бы начать… Ведь вчера они почти беспрерывно ебались до самой темноты… Это, типа… Считая и первый раз, всего раз… девять примерно по часу, да?.. Потом труп закопали… В дом вернулись… И там ещё где-то столько же развлекались до рассвета… И уснули-то, когда солнце уже припекало. Разбудил звонок из полиции днем… Ой, а ведь так прям вот это сразу не вывалишь, надо сначала про само убийство Оли рассказать… А секс-успехами хотелось бы и с Аней поделиться, вроде скоро придет… Лали от нетерпения аж ерзает на стуле. Сидит все в том же платье, что и вчера… которое ещё до утра, как оказалось, на траве у машины и провалялось… — Да подожди, не суетись, — даже смеется Серафим. — Я предлагаю самое развратное оставить до Ани и бухла. А пока… У него, на контрасте с Лали, вайб был максимально преисполненный, хотя тоже немного нервный. И прилипчивый. Поэтому, пока Глеб собирался к ментам, ворон, обняв его со спины, просто ходил по пятам и мешал одеваться. В итоге только Давид и отобрал, и теперь Серафим страшно скучал. Его не было пять дней, и поэтому даже самая микроскопическая разлука ощущалась прямо особенно болезненно. Но при этом ожидание было таким по-особенному сладким, что ли… Хотя тревога внутри все равно сидела. Без Глеба было нехорошо. Совсем. А еще в последний раз, когда они разошлись по вполне мирному поводу, Серафима спиздили. И да, Голубин сейчас не один, и с ним Давид, да и Глеб сам, кого хочешь, сожрет, но… Нехорошо, блять. Зато… — Я разговаривал с отцом его матери, — внезапно легко признается Серафим. На коленях у него, естественно, нежился грифон, который тоже… другую свою мамку потерял. И скучал, видно же. — И он не попытался меня убить. Ее звали Ева. Тишман Ева Марковна, да. А батя — Марк Иосифович. И Серафим просто… в один момент забрал телефон у Глеба. И позвонил. Сам. Вывалил все, как на духу, в моменте все-таки начав захлебываться слезами… А дядька этот его даже успокоил. Серафим не почувствовал в его голосе и тени осуждения. Сказал, что все в порядке. Пожелал скорейшего выздоровления после всего пережитого ужаса и сказал, что в течение пары дней приедет в Москву, потому что… ну, не телефонный разговор это все-таки. Серафим покивал, ему еще раз даже искренне нажелали всего хорошего, а потом, едва он положил трубку, все-таки разревелся. Глеб, который просто вышел в душ, найдя ворона в углу комнаты, рыдающим в пушок вырывающегося грифона, прихуел знатно. — Короче, вроде все даже… хорошо. Насколько это возможно. Сказал, что приедет в Москву, и в теории… к тому моменту надо бы вече собрать. Ребенка им показывать. — Хотя, судя по тому, как Серафим сейчас прижимал к себе детеныша, он все еще был… не готов к этому морально. — Но это я так. В пизду грустное. А то слишком много грустного, блять, было. И вообще, он обещал молчать, но… — Между прочим, пока я вчера лежал выебанный и очень счастливый, твой брат нянчился с ребенком один. И даже его прямо покормил. И сегодня чуть-чуть возился. И типа… ну ты прикинь, да? — Серьезно что ли? — и Лали аж глаза округляет. Нет, ну… Так-то она всегда знала, что глубоко в недрах души ее брата спрятано очень много любви. Помнила же его в детстве. Вредный был всегда, это факт, но… Со временем менялось слишком много, и он все больше скрывался от мира и любых чувств, кроме ярости и боли. Лали даже… всегда вот его с тем моментом сравнивала из второй части «Короля Льва» про дочку Симбы Киару, когда сам он разговаривал с ее возлюбленным Кову. Тот ведь, как приемный сын Шрама, не знал ничего, кроме тьмы и злости, а Симба тогда, приняв его в свой прайд, гулял с ним по пепелищу… И в качестве метафоры о том, что даже там, где, казалось, уже не может прорасти ничего живого и светлого… Все равно всегда оно находилось. Симба провел по пеплу лапой, и под ним оказался крохотный зеленый росточек. Вот… это и был Глеб. В этом весь ее брат. И в их случае от пепла, мешающего ему прорастать, избавился именно Серафим. — Тогда я считаю, что нам нужно будет поднять тост за то, чтобы окончательно оставить все темное в прошлом, — светится она. — Правда… Ладно, об этом чуть позже. Тоже в тему «Короля Льва», блин… — А ты молодец большой, Сим, — продолжает Лали. — Ну… что связался с отцом ее. Это прям… Это очень круто и правильно, но я представляю, как было тяжело для тебя. Так что… Я очень сильно тобой горжусь! Давид ведь успел ей рассказать про то, что послал Глебу контакт. Ну, когда они копали могилу и просто болтали обо всем на свете от любимых фильмов, песен и мультиков детства до семейных приколов и… разумеется, прямых обещаний, что ещё они они попробуют, как только вернутся домой и вместе в душе отмоются от земли… И теперь Лали и сама с теплом смотрит на малыша-грифончика. У него все тельце было покрыто вот этим смешным пушком, как у котят гепардов, только окрас был полностью черным. А крылышки уже казались такими мощными для детеныша, что… Размах-то во взрослом возрасте будет метров семь, наверное? Логично, чтобы вес удержать… Лали тут внезапно… очень преуспела в математических подсчетах… длины там всякой… Мелкий капец как жался к своему папке. И ей тут снова подумалось… — Короче, только пить я не буду сегодня… — уже потише делится она, словно… большой секрет рассказывает. — Я просто… Вчера много что случилось. Мы бегали кисами, как и планировали, и… Короче, меня пыталась убить Оля. Львицей. Понимаешь, что это значило для… ну, львенка ее… — и намеренно говорит про него так, словно он только Оле и принадлежал… потому что теперь знала, что и сам Давид всегда именно так считал. — А потом как бы… взрыв, эмоции, страсть, любовь и всё дела, и… В один из… по-моему, наших примерно восемнадцати раз, Давид в меня и… Ну, как бы, в остальные технически тоже, только… не туда. И теперь Лали просто… Она не знала, готова ли сама по себе стать матерью именно сейчас, ведь до этого дядя сводил сей процесс к ее функции чисто по умолчанию, и она была готова сделать это… Потому, что от нее только это и требовали. Она и не задумывалась, смогла бы или нет… Просто покорно кивала, а потом плакала и плакала… Но сейчас речь шла о Давиде. И кое-что Лали знала вот прям точно. Да, это был последний день эструса. Но если вдруг… что-то там получилось… Она в жизни не станет рисковать даже в таких мелочах, как употребление алкоголя. Она не навредила бы их с Давидом потенциальному… лигуаренку, да?.. Потому что это часть него. А Лали автоматом любит все, что связано с ее львом. А единственное, на что хватает Серафима сейчас, это, хлопая глазами, выдохнуть: — Нихуя себе! Одно дело — это шутить про Серафима-младшего чисто гипотетически. Естественно, они, как родители, имели право выбрать вообще другое имя, но Серафим без лишней скромности уже окрестил ребенка в честь себя. А совсем другое дело — это когда… пиздюк-то гораздо более реальным становится. Не, ну понятно, что может и пронести, но… Это ж, типа, обычно так и происходит? Ну, по чистой случайности происходит великое чудо. И хоть и сейчас у него на коленях пищало чудо генной инженерии, как бы… любая жизнь — она прекрасна сама по себе, да? И сейчас Серафим, хоть улыбку и тянет старательно, продолжает все равно искренне, прямо от всего сердца: — Классной мамой будешь, Лаль. Ну типа прям… прям вот идеальной мамой. И типа… если прям сама хочешь, я буду скрещивать пальцы и пиздюка научу, честно-честно. И это прям классно, да. Типа… вот в ком-ком, а в Лали он никогда не сомневался. Лали вот будет той самой мамой, с которой ребенок никогда не будет ощущать себя каким-то не таким. Она окружит его запредельной любовью, воспитает… как это говорится? Счастливого члена общества? У этого пиздюка будет самая лучшая мама, а еще, ну, Давид так-то тоже ебейшим батей будет. А еще Лали будет той самой мамкой, которая даже за своего огромного взрослого пиздюка будет грызться с самой Смертью, но никому его не отдаст. Это факт. И Лали… заслужила. Именно вот такую здоровую классную семью, в которой все будет вот так вот… именно слащавенько-хорошо. Триггернуло его не это. Зацепился Серафим только за восемнадцать раз подряд. И типа… с девчонками-то пиздатее ебаться, наверное? Там можно по-всякому… И много раз подряд… А у Глеба бабы были. Сам говорил. И хуй знает, сколько. А еще… у той же Лали, допустим, не ебучие полые кости, которые от любого неосторожного тыка сломаются… А еще… Слава Гее, но у Лали не было никакого травмирующего сексуального опыта, к счастью. И над ней тоже в этом плане трястись не надо было. Вот тебе и восемнадцать раз. И… Поток мерзких едких мыслей прерывает звонок в дверь. Грифон у него на коленках осоловело хлопает глазами, среагировав даже не столько на гостью, сколько на то, что глупого папку опять в шизу бросает. Но Серафим все равно старательно лыбу тянет, прося Лали: — Подмажешься к ней, ладно? Ну, чтобы хотя бы сразу не начала кричать, ох уж эти вопли Пумонок… Она в ответ чуть заторможенно кивает. Знает же его, как облупленного… Дружат же уже год почти — вон, в конце месяца первая годовщина будет… И у Коракса, в принципе, всегда лицо в субтитрами было, но и помимо этого Лали знала и понимала его слишком хорошо. На том ведь и подружились же… На этих гипертрофированных эмоциях своих. Это было в прошлом июне. Раньше на великом вече Баламов представлял только Геннадий. Ему всегда были важны всякие условности, и, пусть Глеб и перманентно рвался в бой, никогда ни его, ни Лали с собой на важные встречи не брал. Говорил, что мелкие слишком. Подростки ещё и все такое. Вот школу пусть сначала закончат… Так и вышло. Год назад оба выпустились из одиннадцатого класса, и вот только после принесенных домой аттестатов Голубин-старший и выдохнул свое многозначительное: «время пришло». Взял их с собой в Тагаирм, а Серафим в то время уже давно выполнял главную функцию Кораксов — занимался разведкой. А Лали в брюликах своих на их первое вече пришла, совершенно не зная об этой вороньей особенности — любви к блестяшкам. Бастет тоже далеко не все ею отличались, а вот Лапина была… типичной такой кошечкой из комиксов — самые известные из них, Селина Кайл из «ДиСи» и Федиция Харди из «Марвел», были именно воровками, с ума сходящимися от ювелирных изделий. Это было одной из ее отличительных черт. Так и затусили. И… Так Серафим и на Глеба засмотрелся… В свое время Лали и о его чувствах к ее брату сама догадываться начала, прямо спросить думала, но Кайнов ее опередил — признался сам. И вот сейчас… Она тоже чувствовала, что что-то не так. Кошки же буквально по запаху могут почувствовать чужие эмоции… И вот это до боли родной, совершенно непередаваемый запах чмонства… Лапина никак не могла сообразить, что не так сказала. Дело в сексе так таковом? Триггерится на… воспоминания? Да вроде нет, тогда бы не изъявлял желания попробовать с Глебом, ну и не звучал бы так довольно, называя себя «оттраханным и счастливым». Ну, было же всё, значит, и… Хорошо прошло, да? А может… Все дело в том, что она на возможную беременность намекнула? Ну… Сын Серафима появился неестественным путем и все такое… Да тоже нет. Слишком любовно он на грифончика смотрит. Тогда… Звонок в дверь повторяется. И звучит в этот раз дольше и нетерпеливее, заставляя Лали на ноги буквально подорваться. Она летит в прихожую, все ещё витая в мыслях где-то в попытках пробиться в разум лучшего друга, отпирает замки… Да, Аня притащила с собой все возможное для самых убойных «мохито». Газировка, светлый ром, лаймы, тростниковый сахар и… разумеется, кошачья мята. И вот как ей, такой счастливой, что друзья о ней наконец вспомнили, сказать, что Лали пить не будет?.. Впрочем, Круппова словно догадывается о чем-то и сама. Вдруг с подозрением щурится, чуть к подруге нагибаясь, чтобы ее обнюхать… и крайне загадочно хмыкает. — Так, а куда Симу опять дели? — без словесного приветствия Аня чмокает Лали в щеку, сразу проходя с пакетами в прихожую, чтобы находу и разуться, налавливая одним кроссовком на пятку другого. — Я старалась не тревожить после… того, что было, но пиздец ждала, когда вы додумаетесь со мной связаться сами. Соскучилась же, блин!.. — Стой-стой-стой, Ань!.. — а Лапина тщетно пытается этот кудрявый вихрь догнать… Но ловкую пуму не провести. Она, пусть и тащит целую спизженную из их с братом клуба ношу, оказывается на кухне быстрее хозяйки квартиры. А грифончик-то на коленях Серафима настолько маленький, что его сразу и не замечает… сначала сгружая продукцию их сегодняшнего мини-бара на стол. — Так, — бодро выдыхает Аня так, словно страшно устала все это нести, хотя на деле и не запыхалась даже. — Кто-нибудь объяснит мне, почему от Лальки пасет кошачьей спермой так, словно она из нее целые ванны принимала, а от Симы… Это чем пахнет-то?.. Так вроде обычно то ли котята, то ли птенцы, то ли… Ну… детский абсолютно запах такой… И вот он — момент истины. Круппова смотрит на мелкого. Мелкий хлопает глазками на Круппову. И она все сообразить не может, типа… Она знала, что ее брат и Макс какой-то труп убирали из двора этого дома. И вроде как этот труп по запаху и привел их к нужной лаборатории… Но при этом даже Сега не знал подробностей и не мог сложить два и два. Типа… Зачем мертвую Свару подкинули именно сюда? Чем помог ее запах? И… почему у нее весь живот распорот был?.. Аня сейчас тоже не вдуплила. Просто пыталась понять, какой расы может быть этот явно детеныш, если у него… Кошачье тело и кошачий хвост, но при этом… голова и крылья ворона… — А это… кто?.. — но задаёт вопрос она… неожиданно спокойно. В шоке что ли?.. Но и спросила при этом не «что», а именно — «кто». Чисто инстинктивное желание ребенка спрятать Серафим в себе подавил с трудом. Да и сам грифон вряд ли бы прятаться захотел бы — сидел сейчас, аж распушившись для важности, и по-птичьи голову наклонил, явно желая с гостьей скорее познакомиться. Аня ведь — первое новое лицо, которое он вообще видел. Еще и кошка — никого, кроме Баламов и Симбы, не знал ведь. Даже прям… родную мать не помнил. Ему интересно. Очень. Ребенку ведь невдомек, что далеко не все в их мире будут добрыми и дружелюбными. Что кто-то может увидеть в нем монстра просто потому, что он отличается от других. И что папка, вообще-то, страшно боится за то, что его, мелкого и хрупкого, могут обидеть. Навредить. А самое страшное — убить. Но это ведь… Аня. С ней Серафим был знаком даже чуть дольше, чем с Лали и Глебом — у Сеги-то ведь не было приколов, что ты становишься Пумонкой только по достижению восемнадцати, хотя и именно дружить с Крупповой Коракс начал, когда она стала постарше. И хотя он правда боялся так, что сердце опять ребра ломало… Это же Аня. И она не должна обидеть, по сути, ребенка. Особенно… — Веди себя хорошо, — просит Серафим, косясь на пиздюка. Мордочка грифона, несмотря на то, что птичья, выражала крайнюю степень озадаченности — это когда это он себя плохо вел, пап, ты че, ебу дал? — Ань, это… мой сын. Типа… грифон. Я так и не могу придумать имя… Не то что бы то, что Серафим сразу воспринимал грифона именно как ребенка было чем-то удивительным и новым, но сыном он его назвал впервые. И как-то даже… самому легче от этого внутри стало. Признал очевидное, блять. И отсюда вся сложность с именем, потому что… оно точно должно быть человеческим. А под Серафимовича, блять, еще хуй что подберешь… Серафим еще искренне уверен был, что ребенок и человеком становиться научится. Со временем. Да, он появился искусственным образом. Да, развивался химерой в теле Свары, которая была человеком, что уже было против природы. Но… он родился от двух оборотней. И может, это произойдет позже, чем у обычных детенышей, потому что из-за ускоренного темпа появления на свет в чем-то он преуспевал, а в чем-то, наоборот, отставал, но… Серафиму упорно казалось, что однажды это все равно случится. Для него ведь пиздюк не какой-то не такой, а просто необычный. В самом хорошем смысле этого слова. — Ань, он правда очень хороший. И добрый. И мухи не обидит. — Пиздеж. Муху вчера и сожрал. Прямо растерзал. — И я его… правда, скоро всем покажу. — Хотя от одной перспективы даже сейчас руки тряслись. — Просто Сеге пока… не нужно знать, короче. Понимаешь?.. Круппова, на самом-то деле, реально многому у брата научилась, да. Например… Действовать не на эмоциях, а… анализировать. И не говорить Сеге… это логично, да. Потому он, хоть и мудрый и серьезный Бон Бхат, в первую очередь будет думать о безопасности. О том, что… Этого детеныша даже нельзя назвать фера. Все оборотни, так или иначе, хоть и являлись существами сверхъестественными, брали начало от реально существующих на земле видов животных. Никакой мистики. Если ты ворон, то ты ворон. Если вот пума, то пума. Размножаться сами межвидово не могли — например, волк бы кошку не оплодотворил. Там бы либо просто ничего не вышло за счет абсолютно разных ДНК, либо… если бы даже сцепились именно человеческие гены, эмбрион бы все равно не сформировался и стал бы ранним выкидышем, как только попытались бы соединиться не подходящие друг другу гены разных зверей. Этот мелкий — не фера. По крайней мере, в классическом понимании, потому что к его созданию не приложили руки ни Гея, ни Селин, ни Гелиос. Это сделали… учитывая, где был Серафим почти неделю… люди?.. Ещё и так… быстро. Да, Сега точно может решить, что неопасна химера исключительно в детстве, заранее подумать, что будет, когда она вырастет… Это как в «Очень странных делах» с этими чудищами с Изнанки, которых детишки прозвали Демогоргонами. Была же в каком-то сезоне линия, когда Дастин нашел мелкого слизняка, решил, что это какое-то земноводное маленькое развивается, себе забрал… И оно росло у него в террариуме такое смешное и даже милое… Пока не захотело мяса, став покрупнее, и не сожрало его кошку. Сега будет думать наперед и решит, что надо избавиться от этого существа, пока оно не выросло, не стало опасным и… пока Серафим не успел привязаться окончательно настолько, чтобы биться за него насмерть?.. Но ведь Аня лично слышала, как он только что… уже назвал этого мальца, действительно похожего на грифона из мифологии, только слепленного не из орла и льва, а из ворона и… кажется, гепарда?.. В общем, Кайнов зовёт его сыном, да. И уже так оберегает, на руках с нежностью держит, явно испытывая страх… Да, Аня, как и все кошачьи, чувствует запах эмоций. Серафим боится за мелкого и, судя по всему, едва держится, чтобы прям сейчас его ото всех не спрятать. И все же… он решился ее к ним пригласить. Значит… доверял. А она, хоть и Круппова, сестра Бон Бхата и все такое… все же сама не Бон Бхат. На ней не лежит так много ответственности, как на ее брате. И Аня может… действовать и из личных мотивов, а не в целях там… защиты расы оборотней… Разве нет? — Хорошо, — выдыхает она, чуть загруженно хмурясь. — Ну, то есть… Можешь на меня рассчитывать, Сим. Я никому не скажу. Вот только… И теперь вновь смотрит на бутылки с ромом… Аж две ведь притащила. И теперь усмехается, стараясь разрядить обстановку и снизить градус напряжения на этой кухне: — А мы что, бухать будем при ребенке? Какие маргиналы… Но тут… — А сделаешь мне типа… безалкогольную версию?.. — вдруг чмонно спрашивает совсем притихшая в дверях Лали. — И это… без мяты тоже… там же этот, непеталактон, он не очень хорошо действует на нервную систему, и это может быть опасно… Для котят. Кошачья мята не вредна самим кошкам. Ее рекомендуют не давать лишь в период беременности, потому что она их будоражит, и это может вызвать как преждевременные роды на поздних сроках… так и выкидыш на ранних. Это Аня тоже прекрасно знает. И теперь ее глаза округляются по новой. Она смотрит то на мелкого грифона на коленях у Серафима, теперь решившего быть отцом, а потом на переминающуюся с ноги на ногу Лали, решившую… стать матерью?.. — Вы типа… — и Аню аж глючит страшно, когда она, ахуевшая от жизни, пытается вымолвить хоть что-то. — Вы… Что тут за клуб молодых родителей организовали?.. Когда Круппова, даже не обратив внимания на скрытые волосами засосы на шее, почувствовала, чем пропахла Лапина… Догадаться можно легко, чем она тогда и занималась. Но чтобы прям… — Бля, это тоже секрет! — совершенно стихийно суетится Серафим. — Ну… то есть… Давиду ж типа пока лучше не знать, пока еще не сто процентов все понятно, да? Это ж типа… сюрприз можно сделать… Охуеть сюрприз, конечно. Хотя Серафим был почти уверен, что судя по тому, что они устраивали в день его возвращения и как потом безостановочно ебались почти сутки, Давид мог и не заметить, что случайно кончил не туда, блять. Ну типа… бывает. Хотя у кошек это, вроде, еще хлеще организовано, чем у птичек, которым достаточно было просто соприкоснуться клоаками и из самца слить сперму в самку… Типа может одного раза и недостаточно… Но хуй знает, может, он у них и не один был… А у Лали вид, как у того котенка из мемов. И Серафима сейчас отдельно долбит и это. Типа… счастливая же была. А он со своими заебами, которых словно только больше становилось, ей настроение испортил. Не должны ведь… не должны ведь его самые близкие люди страдать из-за того, что его шизой и ощущением собственной забагованности кроет. Даже Глеба вон напугал тогда, хотя тот в жизни не признался бы. И… От навязчивых мыслей о собственной руинности все внутри трещит и ноет, как тогда, когда ему ломали кости, а потом засекали, через сколько они срастутся, чтобы сравнить регенерацию Коракса с другими видами фера. Туда же шли все эти тревожки, что у него… никак не получалось вписаться обратно в нормальную жизнь. Как будто не пять дней не было, а все пять лет, и за это время… Общаться разучился. Нормально на все реагировать. Просто, блять, собой быть… как раньше… Хорошим вороном, у которого всегда всем находились правильные слова… — А еще я не знаю, что скажет Глеб… — продолжает Серафим медленно, от Лали взгляд не отводя. — Есть мнение, что он будет либо очень счастлив, либо… — Либо попытается раздать Давиду пиздов, но об этом Кайнов вовремя затыкается. Лали сейчас волноваться нельзя. Глеб. Ну типа… он и не скрывал, что всякое было… Но типа… было же, вот именно. И он сам сказал, что тоже любит. Все хорошо. Все прекрасно. А хули вот этот ехидный голосок в голове, нашептывающий, что когда и Глеб почувствует вот эту вот обострившуюся Серафимовскую ущербность, он… уйдет? Блять. — Блять, давайте нормально в гостиной сядем, что ли, — спешно добавляет Серафим, очень стараясь отмахнуться от этого жрущего все внутренности наваждения. — Лаль, давай я тебе сделаю? Я, конечно, не такой охуенный бармен, как некоторые, — комплимент в сторону Ани, — зато я знаю парочку койотовских приколюх… Подумай, блять, о той, кто сейчас по определению в более уязвимом положении, чем ты. — Давай? — совсем невпопад повторяет Серафим. При Ане извиняться не хотел, чтобы, как минимум, не развивать тему дальше, потому что Лали не виновата вообще, это он ее задел, но… Поймет же ведь по глазам, а? — Давай, — тут же отвечает она, так же одними глазами и заверяя лучшего друга, что все хорошо, и он ни в чем не виноват. И тут же даже сама ближе подходит, одним жестом предлагая передать ей грифона. В моменте Лали очень не захотелось, что Серафим, занятый ее коктейлем, пересаживал его на стул или, тем более, на пол. И потому, что явно сам не хотел и чувствовал себя хоть немного спокойнее, когда сын был не один и в безопасности, а с Лали по определению только так и могло быть, и… Когда мелкий уже на ее руках оказывается, смешно пища, и она невольно пальцами в котеночий пушок зарывается… Аж к сердцу прижать захотелось. Прям… по-матерински. Лали ведь, на самом-то деле… Реально Давиду ничего говорить пока не хотела о своих подозрениях. Во-первых, действительно пронести может. Тут надо подождать… По идее, учитывая, что человеческая беременность у оборотней сокращается с девяти месяцев до трех, то и все сроки необходимо делить на три. Обычно у женщин симптомы проявляются по-разному. У кого-то, например, токсикоз очень сильный и начинается сразу с момента, как гормон ХГЧ попадает в кровь, а происходит это примерно на шестой день… Соответственно, у оборотней — аж на второй, блять. А у кого-то вообще токсикоза нет, и можно и не догадываться ни о чем весьма долго. Наверное, нужно месячных дождаться… У фера хоть оплодотворение и беременность проходили по-животному, с длинным периодом эструса, основной цикл оставался человеческим. И тогда… все упиралось в другое. Да, Давид вообще по всем фронтам доказал, что любит Лали настолько, насколько это вообще возможно, и даже больше. У них даже Явы замэтчились. Но… Он только что потерял одного котенка. Не кощунственно ли это будет… что, возможно, в тот же, блять, день он заделал другого? И если он любит саму Лали, то все равно не обязан… Желать иметь с ней детей прям сейчас. Они уже говорили о потомстве ещё в самом начале, но речь ведь шла… об абстрактном будущем. А сейчас у них все только началось, не время, наверное, и… Если он не будет так уж рад, если ему это именно сейчас было бы в тягость, то… Если Давид скажет, то Лали, как бы больно на душе от одной мысли не было… Сделает всё так, как он захочет. Но до этого момента сама, по своей воле, она ни за что не сделает ничего, что могло бы быть… во вред. У сердце отчего-то так заколотилось, что это явно почувствовал малыш-грифончик, прижатый к ее груди, пока его папка достает из холодильника лед в кубиках. И теперь мелкий недоуменно смотрел на Лали своими черненькими глазками и вдруг даже… Как-то странно, но подбадривающе уркнул, мол, теть, ты чего, все ж нормально… Лали и не поняла, что чисто инстинктивно, сама того не замечает, его все гладит по шерстке и гладит… А теперь, когда все трое собрались перебираться в гостиную, Аня наконец отходит от шока. Собирает все то, что успела расставить на кухонном столе — разве что взять стаканы тоже доверяет Серафиму, ибо у самой рук не хватало, и шутливо ворчит: — Ну, конечно-конечно, Аня самая сильная из рода Пумонок, сама все донесет… А в гостиной-то по-прежнему кошачьи игрушки и прочие прибамбасы разбросаны. Ну чисто детский сад. Круппова усмехается, переступая через них, чтобы случайно ничего не раздавить, и теперь уже оставляет свою ношу на этом столе, чтобы начать настоящую барную магию. Безалкогольный коктейль для Лали оставила на Серафима, раз вызвался сам, пока та уже с дитем на руках села на диван, а сама делает для себя и для него классические «мохито». — Ну так что, — бодро хмыкает она. — Расскажете, что у вас творится-то? Совсем на меня хуй забили, сижу одна, ниче не знаю… Лальку с ее Симбой только на вече и видела, — и тогда ей показалось, что все весьма плохо, а сейчас выясняется, что очень даже хорошо. — И как Сима с Глебом замутили мне тоже ни слова не сказали! А это же сенсация, всем Тагаирмом ждали! А я, может, тоже вам кое-что в ответ расскажу… Например, про то, как замечательно они вечерами гоняют чай с одним Гару… Пока ничего более серьёзного, но как бы… Серафим со своей ответственной задачей справляется быстро. Делов-то — нарезать лайм, закинуть в бокал, накидать сахара, это все размять. Добавить лед, переложить все в шейкер, потрясти, а потом газировка. Готово, вы восхитительны. Главный лайфхак, что все делалось с исключительной любовью, а еще задекорировалось коктейльным зонтиком, розовым, разумеется, лаймом и клубникой из холодильника. И это все Лали было преподнесено аж на одном колене, чтобы потом устроиться рядом с ней на диване. Даже и не верится, блять, что еще недавно он дрых вот на этом самом диване, что было… прямо пределом мечтаний. А теперь вот… А теперь сидят напротив колдующей Ани, и вайб такой… допроса. Любовного. Красота. — Фу, мне прям психологически некомфортно, что я теперь не вообще все-все знаю, — вздыхает Серафим. Но тягу шароебиться по городу в одиночестве, собирая сплетни, похищение отбило одним махом. Можно просить увольнения из разведчиков?.. Даже тут облажался. — Но есть мнение, что я догадываюсь… И под многозначительным взглядом Ани Серафим немедленно поднимает руки вверх в примирительном жесте, сдаваясь: — Только не ори, я тебя умоляю!.. И ладно еще, когда это делала Аня. Но когда орать начинал Сега, то оставалось только молить о пощаде. А при условии, что у Серафима барабанные перепонки лопались от любого громкого ора, а регенерация еще была ни к черту, то как бы… Про волка можно и потом поговорить. — Да на самом деле, это было страшно. Типа мы доебались до Русика, ну и этот умный чел, секси мозг, все мозги себе вынес своими таранами вечными, не придумал ничего гениальнее, чем меня облапать чуть ли не на глазах у Глеба, чтобы его триггернуть. И ты точно не хочешь знать, сколько потом эту бычиную вонь пришлось проветривать, — вздыхает Кайнов. И… резко аж в лице меняется. — О. Точно. Меня ж еще лапали, ебанный рот. И нет, ебать его Русик явно не собирался, да и дело не зашло дальше, чем мацание. Ну, он как минимум был одет, да и все закончилось быстро. Но… блять… хуевая какая-то статистика, а? И от того втройне бесценно ощущать, что Глеб, страшный, кровожадный, воинственный, буквально был единственным, блять, кто его и пальцем не тронул, пока Серафим сам об этом не сказал. — Сим… — поджимает губы Лали, подбирая под себя ноги, чтобы заползти на диван дальше и положить голову емк на плечо. И даже грифон с ее колен переползает обратно к папке, видимо, так и пытаясь балансировать между двумя чмонями. И прям не знает, что будет сейчас правильнее сказать… Убеждать, что все в прошлом? Травмы работают не так — это уж они с братом оба отлично знают. От того, что оно было когда-то там, не меняется факт того, что… ну вообще-то было. И в кошмарах сниться будет ещё очень долго, если не… вообще всегда. И неважно, какого именно рода травма. — Ты же знаешь, что мы тебя любим, да?.. — по итогу только глупенько уточняет Лапина. Сначала реально вернулась домой счастливой-счастливой, преисполненной до предела, но… в том, как чувствует себя сейчас, Серафим не виноват. Он имеет полное право на собственные переживания и не должен в себе ничего давить только потому, что у него впечатлительная лучшая подружка. Он не испортил ей настроение. Она же просто… переживает. Но это не смертельно ведь. Скоро вернется Давид, по которому Лали уже успела страшно соскучиться, хоть он и отсутствует меньше часа, и тогда… Черт. Вот мысли снова и уперлись в… А когда вернется Давид, сможет ли Лали об этом не думать? — Мы правда тебя любим, вороненок, — подтверждает Аня, поднося ему бокал и тем самым возвращая всех присутствующих в реальность. — А Русику по-любому дома свою трепку задали. И поделом. Она что… тоже в курсе про Данечку?.. — Главное, что до Глеба дошло, — продолжает Круппова, просто бросая на пол здоровенную диванную подушку, чтобы на нее и сесть. Не любила, когда собеседники сидели не напротив. — Зная его с детства, я всегда поражалась, как он иногда может быть одновременно таким умным и таким тугим. Но пока ты не подумал, что я твоего ягуара ругаю, и не накаркал на меня, уточню, что Глеба здесь тоже все очень любят. И теперь… вновь взгляд на Лали переводит. — А что насчет тебя? А ей… делиться уже как-то немного перехотелось. Душа и разум, что ещё недавно в объятиях Давида таяли плавленным сырком, сейчас… в унисон напряглись, превратившись в тревожный. Ну… как творожный, но не совсем… Ну типа… а стоит ли говорить обо всех этих секс-приключениях после того, как Серафим вспомнил, что ещё облапали… именно вот с этим «ещё и»? Ну, явно же имел в виду… как дополнение к попытке износа от Виолы и… вполне удавшемуся в лаборатории. И как-то… — Давид рассказал мне Яву Симб, — по итогу Лали уводит все в русло чувств, а не… физиологии. — А я ему Яву Баламов. И тут… Аня аж коктейлем смачно давится. Да-да, для Бастет это прям… пиздец. А Лали только что уведомила другую кошку, что они с ее львом буквально нарушили закон. И не просто кошку, а… сестру Бон Бхата. — Будь я у вас более принципиальной, — тянет Круппова, кое-как откашлявшись. — Сегодня из нас в живых бы никто не остался, осознаете, да?.. Ну то есть… Ей бы пришлось убить химеру-грифона, например. Очевидно, Серафим бы вступился… и пришлось бы убить и его. А Лали надо было бы… Буквально казнить. — Слава Гее, что мной движут далеко не принципы, а любовь к вам, — заканчивает Аня. — Такие вы дурики… — Вот за это мы тебя и любим, — резонно откликается Серафим, по-детски показывая ей язык на вот это вот «дурики». — Сама такая. Он даже не задумывается в момент, когда обнимает Лали за плечи. Это вот такое прямо… рефлекторное, до автоматизма выработанное. И по плечу гладит тоже уже по привычке, потому что всегда так делал, а второй рукой ребенка чешет, кайфующего и сегодня ловящего прямо жесткий вайб… пока папка и тетя были на очевидном минусе. И причем оно как-то само ведь и получилось. Мечтал про ебучий девичник, в итоге сам же его и испортил. Хорошая работа, Серафим. И внутри с себя так мерзко, блять, на самом деле. Типа вот этот самый момент, когда понимаешь, что да, тебя хуевит. И вроде, ты имеешь на это право, но типа… хуевить же тебя должно так, чтобы близким не становилось от тебя плохо, разве нет? Типа… он раньше всегда так делал, и все нормально было. Всем хорошо было. Ему — тоже. Так какой, блять, смысл… И вот сейчас Серафим тревожит облепившую его компанию исключительно для того, чтобы взять бокал и отпить из него. Аня сделала слабенько совсем, явно поняв, что доза чмонства сегодня превышена, а Коракс освобождает себе место и вместо этого заполняет все доверху ромом. Так, что аж горло дерет. Но типа… полегче же стать должно, а? — А между прочим, — хорошо, что про то, каким высшим доверием считается рассказ Яв у кошек, он был не в курсе, — где-то в этот момент они устроили секс-марафон аж на восемнадцать раз. Как будто бы не нужно было рассказывать это против воли самой Лали, раз она сама увела разговор в другое русло, но… Именно поэтому Серафим спешно добавляет, в этот раз — уже прямо: — Слушайте, девочки, ну переебашило меня. Но это же не значит, что у всех резко жизнь остановиться должна. Тем более, Лаль, тебе вот есть, что рассказать, так что давай. Мне интересно, и я порадуюсь. Правда. Как минимум, он будет очень стараться. А если вдруг что… потерпит, блять. Полезно. — Да не, не… — отмахивается Лапина. — Я лучше как-нибудь потом… Типа, что-то не вайб, и… Но ты не подумай, ты ни в чем не виноват!.. Ещё хуже сделала, наверное?.. Но ведь… Правда уже той радости уже и не испытывала почти, как и тяги в подробностях всем делиться… А кому нужен сухой поверхностный рассказ, который и Лали из себя еле выжмет, и Серафиму может быть слушать неприятно?.. Пока ей просто… очень к Давиду хотелось… Спасением вновь становится Аня. Вздохнув, она никак не комментирует то, что они впервые за долгое время собрались, а с ней в итоге толком и не говорят оба. Только пару-тройку капитально шокирующих новостей на голову вывалили… Вместо этого Круппова говорит с ними сама, подливая и подливая больше алкоголя, пока первая бутылка не пустеет… да и вторая потихоньку подходит к концу. Она рассказывала им про Макса. Старалась делать аккуратно и это, ибо и у Лали, и у Серафима родителей растерзали именно волки… Но вроде на этого конкретного Гару реагировали нормально оба. И каково же было ее удивление, когда… Именно он ей и написал. Видимо, Сега заметил пропажу рома, сопоставил с тем, что Анька пошла к Лали и Серафиму, и… Чтобы она пьяная домой не шла, отправил за ней Макса?.. И, действительно немного захмелевшая, она и не смогла скрыть улыбки, когда пятилась в экран телефона. И в этот же момент… в прихожей послышался звук отпираемого замка. Лали подскочила и стартанула мгновенно — практически молниеносным кошачьим прыжком. Давид и Глеб вернулись из полиции. И своего льва Лапина едва не сшибает — он был в разы сильнее ее и в человеческом теле, но сейчас, видимо, не ожидал. И ведь пусть она и не выпила ни капли алкоголя… Ощущение было, что опьянела ментально вместе с друзьями. И вот прям хотелось жаться, тереться, на голову буквально залезть… Потому что, сколько бы Лали не убеждала себя подождать с выводами хотя бы до следующего утра, когда как раз… пройдут положенные двое суток, и можно будет попытаться проверить себя на симптомы… Тревога внутри поселилась заранее. — Та-а-ак, а где мой? — тут же тянет Глеб. Потому что как раз в этот момент из гостиной выплывает Аня, которую явно развезло с микса рома и кошачьей мяты. Она треплет Голубина по волосам, обувается и… видимо, к своему волку так и мчит. — Вы тут че делали-то, а? — хмурится Глеб. — Мы только за порог значит… А квартира моментально пропахла алкашкой и кошачьей наркотой. — Есть мнение, что тут пили, и без нас, — с самым наигранным страданием вздыхает Давид. — И определенно проводили время гораздо интереснее, чем мы… Есть мнение, что в глазах ментов они смотрелись как парочка шизоидов. Кошачье чутье подсказывало, что их подозревают, что вполне логично, но… придраться-то было не к чему. Версия непробиваемая — ничего не видели, ничего не знают. А подозрительные же, сука. Хотя… каких же трудов стоило Давиду не превратиться прямо там, когда один из ментов поржал, что Деймур просто променял свою «старую» гражданскую жену на… «молодуху». Ох, каких же трудов ему это стоило… А сейчас Давид просто обнимает Лали крепче, чтобы оторвать ее от пола и закружить. Носом ей в волосы утыкается, блаженно выдыхая… И только сейчас понимает, что от нее ни алкоголем, ни кошачьей мятой не пахнет. Понимает и то, почему. И такая… нежность в этот момент во взгляде. Давид улыбается, когда целует Лали в макушку. Ведь… пока еще ничего не подтверждено, да. И не факт, что что-то получилось. Но одна даже чисто гипотетическая мысль о том, что у них с Лали может быть котенок, заставляет все внутри трепетать так, как ни разу не было с Олей. Он ведь… сейчас, думая о том, что еще не факт, что станет реальностью, испытал гораздо больше эмоций, чем даже тогда, когда Оля сказала, что беременна. — А нас тем временем чуть не победили кучей раз взятыми показаниями, расписками, обязательствами о явке и всем таким… — продолжает жаловаться Давид, исключительно ради того, чтобы перестать так счастливо улыбаться. Глеб вот сейчас их явно не поймет, а ему бы… узнать, когда все будет известно. А еще Давиду очень хотели дать подписку о невыезде аж из города. Слышал ведь, как они трепались об этом за закрытыми дверями. Но… даже при условии, что его страсть как хотели объявить подозреваемым — к версии-то не прицепишься. Парам-парам-пам… Но об этом Лали Давид не говорит. Волновать не хотел. — Никогда не думал, что меня будут так нервировать бумажки… И под шумок этой идиллии из гостиной все-таки выползает Серафим, выжравший сегодня больше всех рома, что по птичьему организму, все еще охуевающему от жизни после возвращения из лаборатории, все-таки долбануло — пришлось опираться на стеночку, чтобы не наебнуться. Но быстрее даже, чем посмотреть на Глеба, расклеившийся ворон смотрит на прижавшуюся к Давиду Лали. И… Почему, блять, ощущение такое, что он сегодня лучшую подругу потерял? Своими же, блять, ебучими словами, невозможностью вовремя закрыть рот… И нихера, блять, после алкашки легче не стало в итоге. На самом деле, никого он, разумеется, не потерял. Просто Лали, по натуре восприимчивая к чужим переживаниям, не обиделась ни на что, а именно переживала. А когда она начинала переживать в принципе, о чем и о ком угодно, то моментально лезли ещё и свои личные… И тогда она филигранно расстраивала сама себя. А когда она расстраивалась, то всегда хотела к Давиду. И сейчас, пока она, в его руках наконец выдохнувшая, продолжает нем практически висеть, Глеб мчит ловить свою половинку. Реально ж аж чуть не наебнулся. И вот вроде отругать страсть как хочется, а вроде и… Кошки все ещё чувствуют чужие эмоции. И даже агрессивные Баламы — не исключение. Глеб прекрасно знал и понимал, что быстро… оправиться после подобного невозможно. Он этого и не требовал. Потому смягчается мгновенно, когда, стараясь не давить на полые ребра, Серафима обнимает, чтобы… ну, наверное, спать отвести уложить?.. К себе там прижать, все такое… Комфорт и безопасность обеспечить… Ведь невозможно снова влиться в обычную жизнь, словно не было ничего, за каких-то два дня. Нет, надо… Надо же продолжать вести обычную жизнь, вводя в нее Серафима? Не в смысле, что делать вид, что… все как обычно, чтобы игнорировать его чувства, а именно… Показывать, что все нормально. Никого здесь ничего не смущает. Кроме… него самого?..