Апокалипсис

Следующий день… стал тем самым днем «Икс», которого Лали боялась. Она очень надеялась получить отсрочку хотя бы в неделю в ожидании месячных, но… Она знала по рассказам своей мамы, что ранний токсикоз у них в семье — вещь наследственная. И она узнала, что беременна Лали, именно по прошествии вторых суток, стоило гормону ХГЧ выброситься в кровь в достаточном количестве, и у бабушки так же было и в случае с Геннадием, и с Ксенией… В то время, как у человеческих женщин в течение примерно шести дней после зачатия идет имплантация эмбриона в стенку матки, у самок Бастет это происходит в три раза быстрее, да. И в этот период, пока оплодотворение, по сути, ещё не завершено, и ДНК ещё могло перестроиться, прежде чем начать активно развиваться в плод, даже было можно обращаться — тогда, как правило, и можно было успеть принять решение, хочешь ты рожать человеком или кошкой… И именно поэтому Лали не боялась превращаться в ягуара тогда, когда они закапывали Олю. И как оказалось… все это было не зря, да? То, что она, например, вчера не взяла в рот ни капли алкоголя… А эффект-то все равно один и тот же, ага? Ведь Лали сейчас отлично слышит, как напившегося вчера Серафима практически наизнанку выворачивает в ванной Глеба… пока сама она очень чмонно старается звучать как можно тише в собственной. Гея, храни планировщиков квартиры, решивших, что во всех трех спальных должны быть личные ванные помимо той общей, вход в которую находился в коридоре… И тут Лали, аккуратно выползшая из объятий спящего Давида, включила воду в полную силу, чтобы заглушить звуки… Так ещё и не в раковине, а прям в ванне — так поток долбил громче. И каких же усилий стоило держать себя, чтобы тошнить как можно тише, когда до этого и так долго боролась с позывами ещё в кровати… Но, разумеется, подавить такое невозможно. Природа блядская… Было страшно. То есть… Лали ещё очень молода. Они с Глебом закончили школу всего год назад. И хоть и намеренно в университеты не поступали, потому что всю жизнь их учили, что их главная задача — быть фера и спасать планету, а единственный бизнес — это ювелирный… Ей всегда казалось, что заводить прям собственную семью надо попозже. Быть к тому моменту зрелой… психологически. Была ли такой она сама, а? Особенно учитывая недавние приколы психики, когда аж умирать собиралась… А Лали ведь для своего котенка самое лучшее все хотела бы. А учитывая, что это котенок Давида, то… Тем более. А будет ли она такой хорошей мамой? Ей не было принципиально, что они ещё не женаты, хотя… И это было бы правильно. И об этом думает Лали, которая не так давно из-за вот этих всех правил и психовала… Об аборте речи не шло. Она бы никогда этого не сделала. Сама. Но… А если Давид сейчас не захочет? Тоже скажет, что надо бы… попозже?.. И вот это вот всё… Страх за то, сможет ли она быть хорошей матерью, захочет ли Давид быть отцом… Давило на нее ещё сильнее. По запаху он пока ничего не поймёт. Обычно звери подобные состояния друг у друга чувствовали, но сейчас гормона в крови ещё мало. Но… у человеческих женщин на ранних сроках его количество удваивается каждые два-три дня. У фера, как уже ясно… все происходит в три раза быстрее. И либо завтра, либо к концу даже этого дня… Возможно, в теории, ее новый статус можно будет даже учуять?.. Кое-как поднявшись на совершенно ватные ноги, Лали постаралась придать себе вид, словно просто умывалась. Почистила зубы, чтобы избавиться от желчного привкуса… Но все равно бледной из-за головокружения оставалась. Нехорошо. А ведь она понятия не имела, как о своей беременности узнала Оля. У львицы не было материнского инстинкта с самого начала — она не проявляла буквально практически никаких симптомов, кроме повышения уровня истеричности. Но Лали-то об этом не знала, и теперь… Боялась ещё и того, что Давид как-то сопоставит их поведение и поймёт все раньше того момента, когда она сама вообще решится об этом заикнуться. И вот она открывает дверь… Традиционно Деймура ею и сшибая. Вот прям как тогда. Опять не ожидала, что он может сразу за ней стоять. — Ради Геи, прости-прости-прости! — пищит Лали, тут же осматривая его на повреждения, хотя объективно Симбе не могла оставить даже синяка. — Я думала, ты ещё спишь!.. Я… Мне просто нехорошо немного, я перебрала вчера тоже, наверное… Ведь весь дом сейчас слышал, насколько дурно было Серафиму. Но… Лали не учла и того, что Давид ещё вечером понял, что она-то… алкоголь не пила. О чем, собственно, сам Деймур и спешит сообщить: — Я же знаю, что ты не пила вчера. Он страшно заебался от всей этой бюрократии и в целом нахождения в участке вчера, но обоняние его не подводило точно. Ромом страшно несло от Серафима — ну, оно и слышно сейчас. От Ани. Давиду все еще было слегка непривычно, что сестра местного Бон Бхата — настолько близкая подружка его любимой, что они даже тусить вместе могут. Но от самой Лали пахло исключительно газировкой и сахаром, а сейчас… Запах мятной пасты не перебивал для чуткого кошачьего носа желчь. Ее тошнило, абсолютно точно. И она… так же абсолютно точно пыталась от него скрыть. Но впервые в жизни Давид мог сказать Оле спасибо… хоть за что-то. Ее ведь тоже тошнило. Но очевидно, позже. Или наоборот, у Лали это началось раньше. Но тогда все получилось так, что одновременно с тем, как Олю начало тошнить, Давид уже мог почувствовать львенка. И тогда… она швырялась прямо в него стеклянными тарелками из его старой квартиры, визжала, срывая голос, попыталась ударить и проклинала. Она не хотела рожать ребенка. Она хотела подарить жизнь котенку… А в итоге ее же забрала. И сейчас Давид напрягает все органы чувств в такой отчаянной надежде почувствовать хоть что-то, но пока… для него еще рано. И тогда он заботится о другом. Идти обратно до кровати — буквально метр-два, не больше, но он все равно поднимает Лали на руки, чтобы донести ее до точки назначения. И все равно, не укладывает, а усаживает, даже сейчас заботясь о том, что… Мало ли, вдруг начнет тошнить опять. Токсикоз ведь, ну, штука… противная… И для него все как будто бы однозначно — потому что уже сталкивался с беременной женщиной для этого. Но тогда это была Оля. Оля, которая ему глотку перегрызла и человеческими зубами бы спокойно. А сейчас… Это Лали. Его Лали. Давид садится рядом на корточки. Аккуратно накрывает ее ладони, лежащие на коленях, своими, заставляя чисто рефлекторно на себя посмотреть. — Это ведь то, о чем я думаю, да? — выдыхает Давид так мягко, как только может, чтобы только… не спугнуть. — Ты… чувствуешь что-нибудь? А она только глазами хлопает. Догадался, да? Но… Лали же старалась все предусмотреть. Просчиталась, но где?.. И она же видит… и вот это волнение во взгляде, и ласковый тон голоса слышит. Лали не сомневается в том, что Давид ее любит. Она это знает. Он это всячески доказывал очень-очень много раз, по всем возможным фронтам, во всех возможных смыслах, и физически, и чувственно, и постоянно говорил об этом, и убивал ради нее… Он ее любит. И она его тоже. Но… Как ей вчера уже думалось, любовь к ней не означает автоматом любовь и к тому, что… да, вероятно, ещё вообще под микроскопом-то видно и было. Просто сгусток клеточек, которых было ещё очень-очень мало, они только начинали делиться, только к стенке матки прикрепились, но от вырабатывающегося из-за этого гормона ее сразу и переебало. И… Черт, нет. Для Лали-то это не просто какие-то клеточки. Это их общие клеточки. Это его частичка в ней, которая, если дать шанс, может развиться в новую жизнь, в отдельный организм, в… продолжение их любви. И вот сейчас ей вмиг становится поебать на свой молодой возраст, на то, что по всем правилам так получается не очень… правильно, какой бы тавтологией это не было. Возможно, просто гормон так влияет… Ну, материнский инстинкт заставляя на полную мощь ебашить мгновенно, вот сразу, как организм вообще что-то ощутил. У нее ведь он всегда хорошо развит был. Даже… слишком. У Лали аж все внутри сжималось, когда она слышала чье-нибудь жалобное «мама» на детской площадке или писк котят в подвале дома. Да, даже тогда, когда она сама тут была вообще не причем. И молчит она, оказывается, долго. Но взгляд, как раньше, не отводит — просто смотрит своими огромными оленьими глазищами в обеспокоенные глаза Давида. И сама не понимает, что, когда он ее за руки взял, она свои перевернула, чтобы мочь его гладить. Беременные кошки очень часто становится более тактильными и требовательным до ласки, чем обычно. А учитывая, что Лали была такой и вне… подобного статуса… Сейчас она была готова расплакаться просто от желания, чтобы ее поняшили. Хотела сначала дурочкой прикинуться и спросить что-то вроде: «а о чем ты думаешь?». Типа не поняла, не в курсах вообще, о чем речь, что там она должна чувствовать… И оттянуть тем самым этот миг ещё немного. Но по итогу… — Пока физически только тошноту, — аж почти шепчет Лали. — Но я… не сомневаюсь. У моей мамы так же было, она говорила. И у бабушки. А не из физического… у меня есть очень сильное желание достать из глубины шкафа плюшевого Симбу, которого мне купили еще в детстве, и очень долго обнимать… Ладно, вот это, возможно, было лишнее… Но это тоже — инстинкт. Кошки в положении частенько могли «усыновлять» мягкие игрушки. Таскать их в зубах, вылизывать и защищать… Наверное, неуместно, да? Ведь… — Если… если… — а вот тут это говорить стало очень тяжело. — Для тебя это проблема, то… Я могу… Но договорить не смогла. Не могла даже мысленно произнести это страшное слово из пяти букв, не могла слепить их воедино. Сначала Лали думала, что сделает аборт, если Давид скажет, что им рано. А сейчас… Он ещё даже вообще ничего не сказал, а у нее внутри все от одной только мысли забрыкалось и… зарычать захотело. — Нет… — сама же в итоге себе возражает, жмурясь и усиленно головой из стороны в сторону вертя. — Даже тогда нет. Оля пыталась его львенком удержать. И так легко убила сама же потому, что не смогла. Оле нужен был не Давид, а контроль. Потому и… его частичку в себе она не любила. А Лали, напротив, любила его настолько, что… не стала бы пытаться удержать около себя, даже идя на самые страшные уступки. — Нет, — повторяет за ней Давид. — Вот тут я согласен. В первый раз, узнав о своем отцовстве, уже точном, он не испытал… ничего. Это действительно было просто соединение их клеток. Закономерный итог того, что они не единожды переспали. Но сейчас… Речь шла о Лали. Об их ребенке. О тех, ради кого Давид… он бы весь мир уничтожил, если бы это потребовалось. Но сейчас, на контрасте с этой кровавой мыслью… Он ладонью скользит по ноге Лали выше. И теперь пробирается под ее розовенькую пижамку, чтобы ласково пробежаться пальцами по животу. Пока едва ощутимо, просто легонько гладя, но… У него вряд ли хватило бы слов, чтобы описать, какая счастливая буря поднялась внутри от одной лишь мысли, что уже достаточно скоро… Он начнет расти. И под сердцем Лали будет развиваться… новая жизнь. Их котенок. Их маленький… лигуаренок? Правильно ведь? Одно время Давид даже считал, что никакого пресловутого отцовского инстинкта у него нет. По крайней мере, ребенок Оли никогда не вызывал в нем таких чувств, которые, как казалось Деймуру, должен был испытывать… достойный отец. Однако сейчас… — Я сделаю все, чтобы стать самым лучшим отцом, — на выдохе начинает Давид. Ни слов ведь никаких не подбирал, ничего такого, а они все равно шли. — Чтобы вы… никогда, вообще ни в чем не нуждались… Ото всех буду защищать. И любить. Правда, я раньше не понимал, что можно так любить. А теперь я иногда сам теряюсь от того, насколько сильно люблю… И этой любви хватит на двоих. Или троих. На тебя и… наших… детей? Ребенка? Я ведь, знаешь… Я всегда двух хотел. Чтобы сначала сын, а потом дочка. И я знаю, что ты бы меня сейчас укусила, но это… правильно ведь. И самому смешно становится. Настолько, что Давид головой ей в живот и утыкается, пряча лицо на коленях. Из-за этого голос звучал глухо, но для слуха Бастет это не помеха: — Я однозначно буду тем самым отцом, который, знаешь… пацана будет учиться охотиться, все такое… А девочку чисто, как в том меме, «Ей можно платьюшки выбирать!». Чтобы сын был… ну такой… если я — царь зверей, то он будет принцем. Но принцем не изнеженным, а таким… который защитить может. А девочка — принцессой. Соответственно ты — королева. Красиво ведь, да? Это буквально то, о чем я всегда мечтал. И мечтаю сейчас. С тобой. Но… Он чувствует, как она вздрагивает. Однако «но» это было продиктовано исключительно его абсолютной любовью. — Я считаю, что в этом вопросе у меня права голоса нет. В том плане, что я знаю, что я… готов стать отцом. Настоящим отцом. Я сейчас это понимаю. Но не мне рожать этого ребенка, кормить, быть с ним… все время. Я всегда буду помогать, но в любом случае ребенку, особенно в самом начале, мама нужна больше, чем папа. Я правда… я правда этого очень хочу. Чтобы все получилось, и… Нашего ребенка. Но я считаю, что все должно произойти… только если ты действительно готова. Если ты тоже этого хочешь. И если да… клянусь, я стану самым лучшим. Я сделаю все, ведь я… так люблю тебя. А буду любить вас. На самом деле, Лали сейчас хотела укусить не его, а себя. И прям… смачно. Вот чисто за то, что посмела подумать, что у Давида может любовь к ней работать иначе, чем у нее. Что вот она уже заранее полюбила будущего котенка, пока клеточки вообще ещё только слепляются, потому что их половина… принадлежит Давиду. И что он… может любить вот именно ее, а к их ребенку того же, что она, мог не испытать. Не дура ли? Дура. Потому что вот сейчас… он ее прям вознес, предварительно скинув с души гигантский валун. Всей своей речью. Тем, как искренне тепло звучал при этом голос. И как ласково горели глаза, пока она их видела до того, как он в ее по-кошачьи и уткнулся. И ещё тем, как пока ещё совсем плоского живота коснулся… От этого сердце аж затрепетало. Вообще то, как они сейчас сидели… Она перед ним на кровати, как, бывало, египтяне богиню Баст и изображали. А он… Сидит, блин, на корточках, скрючился, в колени ей тычется… И слышно же, как у него огромное львиное сердце долбит… Он назвал ее своей королевой. Обычно мои царе зверей это львицы. А тут… Не соврал, получается, когда сказал, что против любых предрассудков ради нее пойдет? Королевой… Совсем недавно Лали и сама только научилась полноценно быть принцессой. Именно… вот с Давидом. А для… для их ребенка надо вырасти. Пора. Пора вот именно… из глупенькой принцесски стать настоящей мудрой королевой. Хотя наедине со своим львом… Можно все же наивной кисой бывать. Баланс же? И сейчас Лали сама не понимает, как мягко улыбается, пока запускает пальцы в его волосы, затылок почесывая, и отвечает: — Знаешь… Когда меня готовили к роли кошачьего инкубатора, меня о моем желании не спрашивали. И тем более… о готовности. Но я все равно знала, что… как бы мой котенок на свет не появился, какие бы ни были обстоятельства, я… Если бы не ошизела и выжила, то любила бы его всем сердцем, несмотря ни на что. Потому что… он не был бы виноват в том, что мой дядя… ныне покойный… что-то меня вынудил делать. Но сейчас… Сейчас Лали опускает руки Давиду на плечи, чуть на них налавливая, чтобы он себя отлепить… а потом и вовсе с корточек опрокинуть, заставляя осесть на пятую точку. У нее в спальне ковры пушистые светло-розовые. Мягкие, как облачка. И теперь она сама сползает с края кровати, чтобы на Деймура сверху наползти — теперь заставляет его вовсе лечь на спину и упирается руками по обеим сторонам от его головы. Ее волосы шторками закрывают их от остального мира. Ровно так же… Лали делала тогда, когда пришла к нему в отель после убийства ее дяди и попросила не уезжать. — Сейчас, — только теперь продолжает она. — Сейчас я знаю, что этот котенок появился ещё и по любви. По огромной, просто неизмеримой, космических масштабов бесконечной любви. Он… от тебя. И меня так… так внутри от этого чувствами переполняет… Типа, понимаешь… Твой… Наш котеночек. И я уже так его люблю… И тебя… и… Я не буду врать, что немного боюсь. Что не стану такой хорошей мамой, какой все меня заранее считают… Но с тобой… После твоих слов… Чувствуя твою любовь… К нам… Слезы счастья и переполненности чувствами через три… две… одну… — И я тоже хочу двух. Мне… твой правильный план очень нравится. У них с Глебом ведь тоже так. Да, не прям родные, а двоюродные, но росли-то вместе. И он старше ненамного совсем… но всегда был именно настоящим старшим братом. — Знаешь, что самое важное? — смеется Давид, приподнявшись, чтобы снова начать ее целовать. Но в этот раз — не задерживаясь на губах, а точечно и легко, потому что… ему очень нужно было это сказать. — Тебе не обязательно быть идеальной мамой. Ведь мы можем быть самыми лучшими родителями вместе. И сам млеет от того, как это звучит. Сердце только быстрее колотится, когда он переключается, чтобы губами собрать соленые счастливые дорожки с ее щек, а сам все думает о том, что… котята Бастет развиваются быстрее, чем обычные дети. И сегодня вечером… или завтра утром… он будет первым, после самой Лали, кто однозначно сможет сказать, что… все получилось. Но у Давида сомнений нет никаких, и… У них будет ребенок. Их котенок, который будет расти в любви, который будет самым счастливым детенышем во всем мире. Они все для него сделают. А Давид… сделает все для Лали. Сейчас он жалеет, что не подготовил кольцо. До этого Давид никогда даже не задумывался о том, чтобы сделать предложение, но сейчас… он заставляет Лали на себя лечь, чтобы не напрягалась, а сам целует ее тонкие пальчики, и на безымянном, определенно, слишком много пустого места. Но Деймур хотел, чтобы ее кольцо было… самым особенным. Возможно, нужно обратиться к истории семейного ювелирного бренда? Что-то красивое. Очень блестящее. Но оно все равно ни на шаг не приблизится к красоте глаз его самой любимой ягуарессы, которые сейчас светились таким безграничным счастьем… Как и у самого Давида, без сомнений. А с предложением он еще… подготовится. Обязательно. А пока… — Меня все еще пугает сочетание Серафим Давидович, но есть мнение, что у нас нет выбора? — тихо смеется Деймур, даже не догадываясь ведь, как неоднозначно прошел вчерашний девичник. А потом самым лукавым тоном добавляет: — Но при этом, допустим, я считаю, что моя фамилия подходит тебе больше, чем твоя собственная. Не хочешь примерить? И хотя пока, не имея кольца, он не считал правильным делать предложение, но… намерения свои обозначил более чем четко. И, разумеется, такой исход событий был весьма очевиден, Лали в правильности Давида и не сомневалась, но… все равно, когда это прозвучало вслух, когда самые сладкие, нежные и светлые мечты воплощались в реальность… — Деймур Евлалия Викторовна, — деланно задумчиво тянет она, словно очень придирчиво пробует звучание на вкус, хотя и палится нещадно тем, что прекратить улыбаться не может, хотя уже щеки сводит. — Знаешь, а мне так нравится в твоей фамилии это окончание на «мур»… Надо было сразу, как я ее узнала, и догадаться, что, пусть с другими ты мощнейший лев, царь зверей, доминирующий одним рыком, который, как ты понял, и на мне работает, но немного в другом ключе… А вот со мной ты окажешься такой… лабубой… А что?.. Милый оскал? Есть. Игривый взгляд? Да постоянно. Пушистая шерстка? Да пушистее просто не найти… Его гриву вообще все видели, а? И сама же смеется, смотрит все на него, смотрит, пока… не зависает предательски. Залипает нещадно, глаза такой абсолютной, наивысшей любовью искрятся, на губах — улыбка блаженная, а длинные реснички хлопают так… медленно… доверительно… Кошачий поцелуй — максимальная форма выражения доверия и любви со стороны кошки… А Лали выражала все это постоянно. Когда посмотрела вот так в первый раз тогда, в номере. Когда выразила желание, чтобы Давид стал ее первым… и единственным мужчиной. Когда поделилась в ответ на Яву Симб Явой Баламов. Когда попросила его забрать себе ее перо, от которого напрямую зависела ее жизнь, ведь именно через его сожжение ягуара можно убить, даже к нему самому не прикасаясь. И сегодня обязательно она ему розовое мягкое перышко торжественно вручит, как только до кабинета дяди доберутся. И теперь вот… когда не думала ни о каких пугалках, связанных с беременностью и родами, а только о том, что… Это его котенок. Это он, он будет отцом их ребенка, он сам так его называет, он… сам этого хочет. Думал ли хоть кто-то из них о подобном тогда, в ресторане?.. И вот тут-то… Лали снова тихо смеется, когда не выдерживает и вновь вся к Давиду ластится, трется о его опять колючие, хотя вчера брился, щеки своими, своим носиком о его, губами по линии челюсти мажет, намеренно по-кошачьи оставляя на нем как можно больше своего запаха, уже зная, как он его пьянит, и сама невольно урчит так, что у нее аж все тело тарахтит. А поскольку она на нем лежит, то и его тело следом ходуном ходит… — Знаешь… — почти задыхаясь от чувств, хихикает Лали, не прерывая урчания, когда и головой его руку бодает, чтобы вот… ещё больше гладил, нежил… — Есть мнение, что где-то в Умбре сейчас лютейше вайбует один Геннадий Геннадьевич Голубин… Все ведь у плута получилось. Лигуары, как вид, воплотятся в реальность. Гибридам кошачьих среди фера быть. И не одному точно… Единственное, чего дядя не учел — что ему придется на пути к селекционной мечте по восстановлению надежд рода Бастет… сдохнуть. — Просчитался, но где? — смеется Давид, когда запускает ладонь в ее волосы, чтобы перебирать мягкие пряди. — А между прочим… Не то что бы я считаю его хоть сколько-нибудь хорошим родителем, потому что переносить свои травмы на детей — это просто позор, но… Я бы хотел, чтобы у нас получилось воспитать сына хотя бы немного похожим на Глеба. Не в том смысле, что травмированного, с тягой к тотальному контролю и взрывным характером, а… У Давида всегда было мечтой, чтобы его сын был защитником. Чтобы вот именно таким, для которого семья — превыше всего, но при этом заботливым бесконечно. Самым лучшим старшим братом. Реально, блять, опорой. И… Давид не сразу понимает, почему вдруг перед глазами все начало так страшно плыть, прямо бензиновыми кругами расплываться. И когда освобождает одну руку, чтобы коснуться глаз, на пальцах внезапно остается соленая влага. Что, большой страшный лев тоже не смог справиться с настолько сильным наплывом чувств и нежности, да? Он просто… настолько ярко представил именно их семью. И вот это сейчас были не какие-то абстрактные мечты, а именно что-то… достигаемое. Реальное. Мальчик будет похож на Лали. Девочка — на Давида. Но обязательно такая же невероятно красивая, как мама. Лигуары. Первые и единственные в своем роде, исключительные… Те самые дети, которым аж дурно будет становиться от родительской любви. А Лали его тревожные шевеления чувствует. И когда она пытается заглянуть ему в глаза, Давид чуть ли не верещит: — Это лабубное лезет! Лабубы захватили мой разум! Он в душе не ебал, кто такие эти лабубы. Но раз любимая женщина сказала, что он лабуба, то кто он такой, чтобы спорить? А пока Лали все же вынуждает его свои глаза показать, ловя его лицо в свои ладони, и… Вдруг снова смеется. Теперь ее очередь его слезы сцеловывать, да? И именно это она и делает, нежно-нежно касаясь губами век. — Ты ж моя лабу-у-уба чувствительная, — ласково хихикает она. — Я так сильно тебя люблю… Обычно в их паре за гиперэмоциональность отвечала именно Лали, а тут… она и их сын довели грозного могучего льва до слез счастья?.. И от этого сердце так сладко-сладко щемит, что она не может не добить его: — Нет. Теперь не только я. Мы тебя любим. И вот теперь, когда аж всхлип слышится, и слезы готовы выступить окончательно… Лали не дает Давиду и шанса вытереть их самому. Зачем, если для этого по-прежнему есть ее губы? И пока она к нему ластится, трется и урчит, то параллельно тихонько подгоняет, напоминая: — Знаешь, пока меня попустила тошнота… Я бы поела… Мне же за двоих теперь надо, — и это тоже сказала специально, потому что и сама эту мысль смакует, и чтобы… ну да, ещё один всхлип вызвать. — Я, кстати, вчера изучала вопрос… Ну, как мне лучше теперь, как беременной кошке, питаться и все такое… ИИ в Гугле утверждает, что мне нужно вообще исключить копченую рыбу, в принципе быть осторожнее вообще с любой рыбой… С приправами всякими тоже, с колбасными изделиями. И даже со сладостями! Вот это удар в спину прям! Зато мне надо много всякой говядины, курицы и индейки, молочных продуктов, овощей, круп и яичного желтка. Гугл предложил купить специализированный корм от Роял Канина, в котором соблюден какой-то гениальный баланс и наиболее высокое содержание белков, жиров и необходимых нутриентов… Но я не очень хочу хрумкать… Тем более, что я и так знаю, где добыть самый лучший белок… Ладно, вот от этой шуточки просто не удержалась. Специально заставила сначала расчувствоваться ещё сильнее, чтобы потом на контрасте произнести последнюю фразу особенно томно на ухо, параллельно прикусывая мочку… И тут же со смехом на ноги вскочить. Питаться за двоих… сейчас реально прям надо. *** Для Серафима, действительно, утро начиналось так, что… лучше бы и не просыпался, на самом деле. Остаток вчерашнего дня отпечатался в памяти лютыми вертолетами и ебучей виной. Вообще за все и сразу. Что заставил Лали переживать и испортил настроение. Что не смог нормально провести время с Аней. Что триггерился на любую мелочь и запорол вообще девичник как таковой. Что заткнуться не мог, говоря то, чего не должен был говорить. Что позволял себе всякие мерзости про Глеба думать, совсем нездорово зациклившись на том, что у него до этого… целая история была. С бабами, блять, считая на почве этого себя редкостным уебищем. Что вообще продолжал быть реальной проблемой для всех, вынуждая с собой таскаться даже тогда, когда, блять, были вопросы важнее его люто текущей менталки. Теперь день, когда она впервые задумалась о ребенке, запомнится Лали не счастьем-радостью-няшеньем, а чмонством и попытками подбирать слова, чтобы шизанувшийся друг не триггернулся сильнее. Пиздец? Абсолютный. А она ведь старалась. Все, блять, вокруг него старались, а у него все шло по пизде. Оно накатывало потоком, заставляя к каждому слову цепляться, находить двойные смыслы, накручивать себя еще сильнее, параноидально пытаясь… да вообще во всем подвох найти. Еще ничего не сказали, а он уже, блять, додумал… Но еще никогда Серафим себя не ощущал более далеким от Лали, чем вчера. Как будто она к нему шаг, а он назад аж отлетает. А она еще пытается идти… пока не сдается тоже. И Глебу, блять, вообще не помнил, что наплел. Может быть, даже рыдал опять, но глазам было хуево. Как тонну песка засыпали. Птичка была очень беспокойная. А еще бухая вчера, что пиздец, потому что выжрал он явно больше своей нормы. Так-то ни разу не бухал прям целенаправленно. Исключение — в образе птицы слабость к муравьиным жопкам и забродившим фруктам. А вчера был… градус шибко повыше. И вот это ему и аукается сейчас, когда Серафим подрывается с кровати, выпутываясь из объятий Глеба. Пиздюк в самостоятельно сооруженном гнезде, которое модернизировал, притащив туда пару мячиков, возмущенно на него клекочет за раннее пробуждение, а горе-папаша просто… Хотел бы быть тихим. Очень. Но даже из-за закрытой двери ванной, да и вообще по всему дому, наверное, было слышно, как смачно его выворачивает желчью. Пожрать-то, естественно, никто вчера не додумался, а мохито, по ощущениям, херачил по всем органам изнутри разом. И это все в совокупности с тем, как страшно болела голова… И как хуевило, блять, внутри. И речь была не только об алкашке. Хуй знает, сколько времени прошло, но даже для того, чтобы прополоскать рот водой, ползти пришлось по стеночке. И сил даже это элементарное действие высосало… да дохуя. Настолько, что замершего на пороге ванной Глеба Серафим заметил только в отражении зеркала, когда попытался трясущимися мокрыми руками упереться в раковину. А в ногах у него — грифон. И Серафим был готов поклясться, что собственный ребенок сейчас всецело на стороне мамки. — Прости, прости, прости, пожалуйста… — совсем вяло пытается пролепетать ворон. — Я типа… не хотел тебя будить. Типа да… — Сим… — выдыхает Глеб в ответ. Сам-то тоже взъерошенный и действительно сонный… Но не потому, что сейчас его как-то нагло разбудили, а потому, что сам и не спал половину ночи. Серафим-то тогда… да. Рыдал прям. Вот когда Глеб его в комнату увел, улегся с ним, обнял и попытался спать уложить… тогда и прорвало. Голубин не понял ни слова из целой истерики, пусть и не самой громкой, а скорее… Такой тихой, хрипящей. И это звучало ещё страшнее, чем если бы ревел в голос. Потом, когда глаза уже совсем опухли и явно заболели, выпитое взяло свое, и он отключился. А Глеб… еще долго лежал, рефлекторно продолжая его по волосам гладить, и все в стену пялился. Это не легко. Но это и не должно быть, блять, легко. Так быстро справиться с травмой невозможно, и Глеб сам не понимал, от чего ему больнее — что с Серафимом вообще это всё случилось, что он винит себя в каждом грехе мира или… что сам Голубин не может ему помочь, да? Раз хуевит так сильно, это не заканчивается и… Это он плохо поддерживает, наверное? А ведь никогда… не мог. Думал, что учится в последнее время, но видимо… нет?.. Но все же он… старается. Всеми силами. Криво, косо и коряво, но… Да, он оказался куда гибче, чем сам от себя ожидал, но не мог измениться по щелчку пальца до конца. И… Сейчас он аккуратно переставляет ноги, чтобы не затоптать… пасынка типа?.. И подходит к Серафиму со спины. Обнимает, сцепляя руки у него на животе, и кладет подбородок ему на плечо. — За что извиняемся, м? — спрашивает Глеб. — Ахуеть, какая проблема, проснуться, потому что затошнило. Или твой организм теперь тоже в чем-то виноват? А пока ты не ответил, что плохой, потому что нажрался, просто скажу, что тебе повезло, что вы делали это без меня. Я вообще меры не знаю, а выпить люблю. И пью не разбавленное, а чистое крепкое. Ещё и мяты бы никому не оставил. Ты все еще меня любишь, несмотря на эту информацию? Вот и я тебя тоже. И тут же в плечо и целует. Вопреки собственным ожиданиям, у Серафима даже получается засмеяться. Прям… искренне, на самом деле. И сейчас он выворачивается в руках Глеба исключительно для того, чтобы повернуться к нему лицом, а его поймать в свои ладони. И потому, что вчерашняя прилипчивость никуда не делась, и потому, что перед глазами все так страшно плыло, что жизненно необходимо было зафиксировать хотя бы Глеба… — А тебя тоже с кошачьей мяты упарывает? — даже вполне себе ровненько уточняет Серафим. То ли потому, что переключился, то ли потому, что Глеб рядом, но… как будто и язык меньше заплетаться стал. — А только котом или человеком тоже? Я типа помню, короче… Я тогда в «Кислотном доме» чет тусил… а Сеге привезли новые поставки, и он сам их принимал, и там была кошачья мята… И ты бы видел этот непередаваемый еблет… Это в кошачьем облике что он, что Аня орут, как конченные истерички, а человеком Сега себе ни одной эмоции на лице не позволял. Прям вообще. А тут — целый ящик кошачьей мяты, которой пасло даже в закрытом виде. И сразу — и взгляд такой осоловелый, и улыбочка эта блаженная, и… А еще Серафим знал одну кошачью контру даже сильнее, чем мята. Тот самый видос ему показали Нувиши, уссываясь так, что аж дышать не могли. Уверяли, что эффект ему понравится, надо только кота найти, который согласится посмотреть, а еще лучше — двух. Но пока перспектива хотя бы раз увидеть Глеба, бесоебящего от кошачьей мяты, манила куда сильнее. Они ж там… прям шизеют… На спине катаются, выкручиваются по-всякому, урчат, флексят… Вот когда Серафим тогда полез тестить слабые кошачьи места, реакция ему зашла очень. И как до кошачьей мяты еще не дошел?.. И сейчас за всеми этими глупенькими мыслями ненадолго отвлечься получается. По крайней мере, сейчас Серафим вполне мирно жался к Глебу, уткнувшись носом ему в шею. От запаха любимого ягуара блевать не тянуло вообще, хотя до этого он чуть не помер даже просто от воды. И вот это вот все… ну, внутри… оно все равно накатывает, но сейчас на него… барьер стоит. Обнимающий его Глеб. Глеб, которого Серафим явно… не заслуживал. — Вообще… — начинает он отстраненно, пока намеренно избегая… главной проблемы. — Я не согласен с тем, что мне повезло. Потому что мне вчера тебя очень не хватало… Кайнов ведь буквально нормально функционировал только тогда, когда рядом был Глеб. И у него у единственного… отвлечь получалось, что бы он себе не думал. И Серафим до сих пор не понимал, как, несмотря на весь тот пиздец, который он нес, у Глеба вообще… силы на него еще находятся. — Вижу я, как меня не хватало, — усмехается он в ответ. — Только я за порог, он на дно бутылки… Да, вот так глупенько совершенно отшутиться пытается. Глебу… всегда довольно сложно было с… проявлением эмоций. Не даром сестра подмечала, что с возрастом он даже обниматься перестал, с каждым днем мрачнея все сильнее. Предпочитал всегда прятаться за стеной сарказма, порой даже яда настоящего. И при этом совсем совершенно не тактильным был. И сейчас… да, в чем-то вытаскивал из себя того ребенка, который, хоть и был вредным, любить мог, а чему-то вообще учился заново. Но опять же… Глеб очень старался. — А с кошачьей мяты прет всех, — продолжает он бодро, гладя Серафима по спине. — Человеком это ощущается как что-то вроде эйфоретика, но совершенно безвредного для организма, а котом… Котом ещё пизже. Обоняние же сильнее. И тело гибче, можно прям растягиваться. Это ты ещё не знаешь, как мы с Лалькой и Анькой мое восемнадцатилетие отмечали… Вот тогда реально упоролись знатно. Одиннадцатиклассники, которые заранее понимали, что через полгода им такая жизнь, как другим, не светит. Люди к концу января окончательно выбрали, какие предметы будут сдавать в ЕГЭ, а они, три фера… Обмазались и обнюхались мятой, как могли, и… Вот так два ягуара, один побольше, вторая поменьше, и пума валялись в снегу, переворачиваясь в сугробах и капитально упарываясь. — Может, как-нибудь я тебе покажу… — смеется Голубин, теперь уже привычно оглаживая его лопатки. — И сам кайфану заодно. И попытка Коракса улыбнуться и тоже посмеяться, представляя огромного по его меркам ягуара, закинувшегося мяткой, тонет, когда всплывает… один из главных триггеров, на самом деле. Лали. Серафим притихает мгновенно. Снизу на него пялится недоумевающий грифон, который только расслабился, что все смеются и радуются, и не понял, почему опять тишина, сверху — обеспокоенный Глеб, а ворон себе щеку изнутри прикусить пытается. Чтобы вот аж до крови. Чтобы болело. По-хорошему бы откусить себе язык наконец, чтобы быть, как покойная Ева, но под рукой ничего действительно острого нет. И в этот момент даже… жаль, блять. Опять же ведь… говорить начинает. — Мы вчера девичник хотели. Как раньше. Даже Аню позвали. И все могло быть хорошо, если бы я не похерил… да буквально все, блять. Тупо вот с первых же секунд. Лали со мной поделиться хотела, — лучше как будто не уточнять, чем именно, — счастливая была. А я типа… Она мне про свое, а я понимаю, что даже порадоваться за нее нормально не могу. Потому что у меня в башке сидит, и оно пиздит, орет прямо, а я эту ебань заткнуть не могу… Может, все-таки ошизел. Ощущение было именно такое. И даже вариант ведь нормальный есть. Сдать «Пентексам» обратно. На опыты. Во охуеют, первого в мире реально шизанутого фера получив. — Типа она мне про свое, а я сижу про твоих баб думаю. Что с девчонками типа проще. Вот сначала про секс опять триггернуло. Типа их там ебать можно по-всякому. Хоть весь день, нахуй. — Восемнадцать раз, бля. — И они там тоже всякое умеют. Ну типа, явно побольше моего. А еще с девчонками не надо ссаться, что ты их переломаешь, и физически, потому что кости, и ментально, потому что… ну… — Про восхитительные факты износов сказать-то язык не повернулся. — Кстати, я понял, что по сути когда Русик облапать пытался — это типа третий раз был. Потому что мне пиздец неприятно было и хуево. И типа я ебучий рекордсмен, блять. И я это вслух сказал. Хотя ну не должен я эту хуйню вслух говорить, особенно с девчонками. А я опять сказал. А потом еще типа всякое поперло… Девчонку там в жены можно взять, все дела. Типа это ж тоже важно. Про то, что девчонка не притащит домой ебучую хтонь и не заставит с ней нянчиться, Серафим не говорит. Но переключается на другое: — Я и за пиздюка боюсь страшно. Что не смогу защитить. И типа… эта вся хуйня в голове сидит, долбит, и я вчера ебать как пытался… нормальным быть. Чтобы Лали не расстраивать. А оно все дальше и дальше, идет и идет… И я вот понимаю, что между нами впервые — пропасть прямо. Я эту хуету уже не в первый раз почувствовал. Что типа… связь нашу проебал. И я даже пойму, если после вчерашнего она вообще не захочет со мной разговаривать… потому что вот такую руину еще поискать, блять, надо. И хуй найдешь. И вот вроде и выдал все, как на духу, а легче-то и не становится. Потому что вот сейчас даже глаза страшно поднять. — Я и тебе не должен был вот это все сейчас говорить, — продолжает Серафим совсем тихо. — Потому что финалочка — это то, что я не понимаю, как у тебя хватает сил меня слушать. Терпеть вообще. И я очень ссусь, что каждое вот слово… это типа только приближает к тому, что их однажды просто не хватит. Но я пойму… Я типа… я знаю, что такими разговорами пугаю, но это не потому, что ты что-то не так делаешь, а потому что я башкой тронулся, и… Я типа даже пойму… если вдруг… — Стоп, — вдруг почти рычит Глеб. Но разозлился-то не на то, что Серафим с ним поделился, не на то, о чем он говорил на протяжении всего монолога, а именно… на его конец. Он знает, что… не самый комфортный партнер. Не может не злиться, не рычать. Но… и себя переделать не может. Но сейчас очень старается взять себя в руки, чтобы объяснить, в чем именно дело, пока Серафим не решил, что это конец, все и вообще Апокалипсис настал. Судя по лицу, именно это он сейчас и делает. И потому Глеб на пару мгновений прикрывает глаза, дышит, считая каждый вдох… — А теперь слушай, — начинает Голубин гораздо тише и спокойнее, даже… вкрадчиво прям. — Давай по порядку, как обычно. То, что хотели девичник — это хорошо. Это замечательно, потому что это — возвращение в нормальное русло. Но нормально и то, что что-то может не выйти идеально с первого раза, когда на то есть реальные причины. А они есть, Сим. Почему он до сих пор словно считает, что то, что его спиздили почти на неделю и пытали — это пустяк какой-то? И тем более, словно он сам во всем этом виноват. — И то, что тебя сейчас что-то триггерит — тоже нормально и объяснимо, — продолжает Глеб. — И это нужно прожить, проработать, а не подавлять, чтобы оно там где-то внутри копилось и гнило. И… Дальше. Бабы, блять, — а вот тут даже глаза закатывает. — Да, в меня были бабы. И че? Сейчас у меня ты, разве это не показатель уже, что это значит, что ты у них всех выиграл? Я ни с одной отношений не заводил. Ебал чисто. А с тобой вот иначе захотел. И напоминаю, что, если до этого на мужиков не смотрел… То тебе не кажется, что это делает тебя в моих глазах максимально особенным? — сука, разговоры о чувствах с агро-бруталом-ягуаром… — Если никакие пезды мне не нужны, а я вот на хуй твой смотрю. Под этим углом ты не смотрел, родной? А про переломы… Знаешь, человеческую девку фера как нехуй сломает, а с кошками, знаешь ли, в нас немного дефицит. Вот тебе такой аргумент, если ты не веришь, что я с тобой потому, что люблю именно тебя. И типа… Да, у тебя полые кости. Это особенность твоего вида. А хули я не должен под это подстраиваться, это как-то учитывать, если я, блять, не хочу, чтобы тебе было больно, а потом приходил другой геюга, пусть и занятой, и собирал тебя по кускам голого? Это мой выбор. Мой. Это не ты меня заставляешь быть с тобой мягче. Или тебе только из-за того, что я с тобой бережен, вдруг расхотел быть вороном? Летать разлюбил? И теперь… про ментальное. Ты не виноват в том, что с тобой такое происходило, Сим. Никак, блять. И оттого, что я об этом беспокоюсь, я тебя хотеть не перестаю. А про Русика этого вашего… Спасибо, что напомнил и уточнил, как тебя от этого захуевило. Какой бы мощный этот бычара ни был, пизда ему, если я сбоку налечу. Толстая черепушка, занимающая места, видимо, больше, чем мозг, против челюстей ягуара… Посмотреть на замес придешь, а? А думал ведь… что, начав говорить в ответ, запала немного поубавит. Но… как будто распалялся только сильнее. — И про женитьбу. Да я никогда нахуй жениться не хотел и не хочу. Как и детей вот лично своих, своим хуем сделанных. Если это важно тебе — как нехуй можно чета свое по-своему организовать, без штампов, да, но лично мне — поебать. И про пиздюка, — который, возможно, сейчас прихуел от количества мата, даже несмотря на то, что понятия не имеет, что эти слова считаются в обществе плохими. — Я сказал тебе, что защищу его? Сказал. Ты во мне сомневаешься? Ладно, вот это было… легкой манипуляцией, хоть и ненамеренной. Ну… Серафим же знал, насколько Глебу вот это важно… Роль защитника. Его собственная травма заставляла его по-настоящему чувствовать свою важность лишь в случае, если эта функция выполнялась… или не подвергалась сомнению. — И про Лали. Мы с тобой вообще про одну и ту же Лали говорим, а? Ну да, она плакса та ещё. Чувствительная, что пиздец. Да, легко перехватывает чужое настроение, и оттого у нее быстро разряжаются батарейки, но по-моему прекрасно очевидно, что сейчас ее там наняшит и подзарядит ее мужик, и она совсем не кисой, а ебучей козочкой к тебе прискачет. Потому что… ну ты ее реально не знаешь что ли? Ты ей не настроение испортил, а она переживает просто за тебя, потому что любит. Любовь, неважно, романтическая или платоническая, это не про то, чтобы не доставлять проблем, а про искренность эмоций, именно про переживание за близких. Разве это плохо? Разве было бы лучше, если бы она, почувствовав, что тебе плохо, хуй бы забила и веселилась? Вот тогда бы это была пропасть. А сейчас — это лишь ебучая кочка на пути, о которую ты споткнулся, обматерил и дальше пошел. И ее наличие, опять же, нормально. Потому что ты не робот. И последнее… Ладно, вот под конец… прям выдохнул и заговорил тихо-тихо, положив ладонь Серафиму на затылок так, чтобы своим лбом к его прижаться. — Я сейчас разозлился не на то, что тебе плохо. И не на то, что ты со мной этим поделился. Наоборот — это хорошо. Я тебе ещё позавчера сказал — говори. Говори столько, сколько надо. Но и меня слушай. Я, блять, разозлился на то, что ты посмел подумать, что меня заебал, и что я тебя кину, потому что мне чета, видите ли, сложно. Я на неженку похож? Я крокодилов на Амазонке и огромных морских черепах на побережье океана ебашил зубами. И если я реагирую в чем-то сверх меры, кажусь агрессивным… Это просто я и мои реакции. И мне очень хотелось бы верить, что ты любишь меня именно таким. Бешеным. Потому что вот лично я люблю тебя вот такого дурного, какой ты есть. — В смысле, бля?! — А сейчас Коракс от него отстраняется, но исключительно для того, чтобы… — В смысле «хотелось бы верить»?! А ты не веришь?! Где-то в глубине беспокойного птичьего сознания, возможно, мелькнула бы мысль, что его, осознанно или нет, контрят его же приемчиками, но вот сейчас, когда на него абсолютно правильно нарычали, мыслей в голове не было вообще. В самом хорошем смысле этого слова. Серафим, вообще-то, вечно шарахался, когда на него начинали зубы скалить или рычать, потому что это было совершенно рефлекторное. Хочешь жить — съеби, пока тебя не перекусили. А сейчас… А сейчас своего агро-брутала-ягуара зацеловывает точечными, как если бы реально заклевать захотел, но самыми ласковыми поцелуями и аж… бесоебит весь. С одной стороны, от того, что… вообще-то, в жизни не задумывался, насколько ему иногда надо, чтобы на него нарычали. Не просто вот бессмысленно наорали с угрозами сожрать, а именно вот правильно нарычали, ставя на место со всей своей ебанью и совсем отклонившейся менталкой… А ее прям пиздец перекашивало, это да. И вот вообще-то до того, как рот открыл и на Глеба все потоком вывалил, был уверен, что да, Апокалипсис гораздо ближе, чем все про него говорят. Уже не одно поколение фера росло с этим священным знанием, что конец света скоро, бойтесь. Большая часть из боящихся до него так и не дожила, и хуй знает, доживут ли они сами, но Серафиму казалось, что у него — все, личный случился вчера. Он бы с ума сошел, если бы потерял Лали. И… Да умер бы, если бы потерял Глеба. Вот реально у Серафима, смерти всю осознанную жизнь боящегося, мелькнула абсолютная уверенность, что если бы сейчас Глеб сказал, что он со своим нытьем заебал и у него уже нет сил это терпеть, то сам Кайнов бы просто… Ну ладно, вряд ли Голубин стал бы отгрызать ему голову сам, но Серафим не сомневался, что желающие найдутся. И даже не в единственном количестве. Но типа… Фишка в том, что это если бы. — Чтоб я от тебя… в жизни вот такого, блять, не слышал! — страшно угрожает Серафим. Есть мнение, что еще немного поживет в этом кошачьем обществе и научится рычать так, что даже Давид охуеет. — Что я в тебе сомневаюсь! Или что ты сомневаешься, что я тебя люблю, когда ты рычишь! А я, блять, обожаю, когда ты рычишь, и вот сейчас возникла такая мысля, что на меня рычать все-таки надо почаще… Потому что так даже самая поганая ебань в голове хвост поджимает и предпочитает съебаться. Агро-брутала-ягуара все ведь боялись… кроме Серафима. — Меня твоя сестра отхуярит, если узнает, что я это сказал, но я все равно скажу! Типа я никак не умаляю их любовь, но! Давид на нее как снег на голову свалился. Типа она уже в процессе осознавала, надо ей это, не надо, любит, не любит, а я тебя целый год ждал. Прям вот каждый из ебучих трехсот шестидесяти пяти дней, и вот эта любовь, она никогда не уменьшалась от того, рычишь ты или нет, планируешь ты кого-нибудь сожрать или нет, вредничаешь или нет, типа… да она только сильнее становилась! А знаешь, почему? А потому, что ни одна ебучая баба ни в этой вселенной, ни в какой-нибудь другой, не смогла бы тебя любить и обожать так, как я, и вообще… Да пошли все нахуй, епта, мой ягуар! А вот это когда чуть ли не прокаркал, вот тут… легче стало. Типа блять, ебань, может, и имеет право на жизнь, и когда-нибудь от нее сто процентов отпустит, но… Блять, вот такое говорить было гораздо приятнее. Вот тут прям понравилось. Но еще больше понравилось, когда, останавливая свой поток поцелуев, Серафим вместо того, чтобы остановиться на губах, опасно замер… — И мне реально, блять, тебя не хватало, понял? Прям вот реально. Вас сколько, ну дай Гея час не было? А у меня ощущение, что вечность. Потому что вот только у тебя получается законтрить. Потому что вот только с тобой спокойно. И есть мнение, что тебе придется теперь меня слушать двадцать пять на восемь, потому что я стал испытывать жесткое желание таскаться за тобой везде, чтобы ты меня аж затиранил, и… И, пользуясь тем, что заболтал, ловит его лицо в свои ладони и… кусает. В наглую. В шею. Естественно, челюсти птички никак не могли сравниться с ягуарьими, и как будто бы внутри от этого что-то хрустнуло, но след остался. Ненадолго, но Серафиму будет достаточно и знания, что он там вообще был. — Клюнул, — самым соловушкиным голосом заявляет Коракс в итоге. — Так о чем мы там говорили? А Глеб только смеется, качая головой. Вот это… разгон. Ровно до ягуарьего рыка едва не плакал, мучился от похмелья, готовился чуть ли не идти вещи собирать, самостоятельно выведя разговор к той точке, чтобы вот прям услышать, заебал Глеба или нет… А теперь вон — аж раскаркался. Клюнул-то так, что больно вовсе не было, но сам факт… Это обычно ягуар всех грыз, а не наоборот. — Мы говорили и том, что тебя надо на ноги ставить и физически, раз уж ментально вроде удержали, и хотя бы накормить, — как ни в чем ни бывало, продолжает он. — И, Сим… Не сравнивай. Вот сестру мою или кого бы то ни было другого и… нас, блин. Я понимаю, что ты сейчас это делал в хорошем ключе, чтобы объяснить, как ты меня любишь, но… Из всего этого разговора я заодно понял, что до этого… Ты делал это же в негативном? Глеб не знал, что все дело было в восемнадцати разах сестры, но по контексту, что мысли про него и его школьных девок пришли к Серафиму в тот самый момент, когда Лали рассказывала про что-то там свое… Догадаться было нетрудно. — Потому что у всех все разное, — продолжает он. — Истории. Кто-то знакомится раньше, но допирает о чувствах через год. Кто-то знакомится позже и потому и решает проблемы в процессе, потому что допер о чувствах, напротив, раньше. Это не значит, что у кого-то что-то сильнее. Все просто… разные. И, прости Гея, если Давиду нравится ебать мою сестру, и именно ее, это не значит, что мне, как мужику, пиздец хочется тоже баб ебать, а не именно тебя. Я не Давид, я — это я. И никто тут не лучше и не хуже, а просто каждый в этом доме — отдельная личность. Выдал, бля… И это вот тот, кто ещё недавно так разозлился, что его можно львиным рыком задоминировать, что он никак не мог прекратить вредничать. А тут вон… преисполнился. И Лали этого слышать бы действительно не стоило, потому брат ни за что и не скажет. И дело не только в том, что она бы все равно решила, что ее любовь только что немного так опустили, но и потому… Так вот точно не захотела бы больше делиться чем-то своим. Ей было радостно — это вызвало сравнения. Она-то переживала, боясь, что именно триггернула. А было бы ей плохо от чего-то, как вот тогда, когда как мертвая ходила… Вызвало бы сравнения в сторону доказательств, что ее история не такая сильная? — Пойдем, чудо в перьях мое, — и теперь Глеб сам Серафима в нос чмокает. — Пиздюка так-то тоже ещё не накормили, а сам знаешь, что каждый час-полтора надо… *** Как-то так и получается, что семья, не сговариваясь, вновь в одно и то же время оказывается за столом. И по-прежнему тот не ломится от богатых яств, как в первый раз, потому что большую часть дорогих забугорных продуктов доставить ещё не успели, что Глеба страшно злило. Типа… А в смысле вы не можете доставить редкую и почти бесценную продукцию из Японии за десять минут? И че, даже к вечеру этого же дня не сможете? Идиоты… И потому сейчас завтрак, хоть по человеческим меркам и был пиздецким пиром, по меркам ненасытного ягуара из одной из богатейших семей страны — это была чухня. Лали и Давид ещё выглядели такими… загадочными… Так старались не улыбаться во весь рот, но уголки губ все равно невольно то и дело растягивались, глаза у обоих светились… А ещё и без того безмерно тактильная сестра стала особенно прилипчивой, заставляя Глеба подозрительно хмуриться. Сначала они просто прижатые друг к другу сидели, потом она свою ногу на его закинула, а теперь… и вовсе перебралась на колени, стоило им доесть. Не сделала этого раньше, судя по всему, лишь потому, что не хотела мешать своему льву вилку держать. И теперь ее брат переводит взгляд на то, что она сама в своих руках держит… — Ты ненавидишь кефир, — хмуро утверждает он. — Я обожаю кефир, — легко возражает Лали. — Нет, ты его с детства ненавидишь, — упрямится Голубин. — Ты всегда говорила, что кефир — это кислое исчадие Сатаны, и у тебя аж лицо перекашивало, если пить заставляли. — Знаешь, вообще-то в кефире, между прочим, из всей молочки самый высокий процент содержания… — а Лапина, осознав, что бой проигрывает, решила юзануть запрещенный прием в качестве отвлекающего маневра, и это сработало блестяще, ибо… — Если ты сейчас пошутишь про белок, я за себя не отвечаю, — страдальчески морщась, тянет Глеб. Да, несмотря на общую подозрительную ауру, он и не думал ведь… в правильном направлении. Просто старался перебрать в голове разные варианты, что эти двое могли натворить, чтобы так странно себя вести. Ведь… Глеб-то, вчера слишком обеспокоенный состоянием Серафима, к сестре ни на шаг не подошел и понятия не имел, что она в попойке с Аней участия не принимала, сидя рядом лишь в качестве наблюдателя. А алкоголь и беременность… он в своей голове тоже сопоставить не мог. Зато Лали очень надеялась, что с этим справится кое-кто другой. И пока брат отвлекается на свои драматичные мучения от осознания, что та плаксивая девочка с коллекцией кукол Барби из его детства больше не невинна, и утыкается лбом Серафиму в плечо, его параллельно обнимая… Сестрица его, которая, вообще-то, все еще оставалась плаксивой коллекционеркой Барби, пусть уже будучи не девочкой, а женщиной, лукаво Кораксу подмигивает. Должен же понять, что все… подтвердилось и разрешилось наилучшим образом? Сам Серафим пусть и выглядел очевидно бледным от похмелья, но ей казалось, что… Эмоциональная аура получше, чем вчера, да?.. Глеб смог помочь?.. А поскольку стул, на котором Лали сидела до того, как пересела к Давиду на колени, освободился… Свято место пусто не бывает — на него мгновенно взлетел грифончик. И Лапина, немного задумчиво на него взглянув… Капнула кефиром на свой палец и поднесла к малышу. Тот сначала по привычке попытался клюнуть, но, учитывая размеры клювика сейчас, это не было больно, но потом понял, что от него хотят, и начал кефир слизывать… — Что? Ребенку полезно… — тут же комментирует она, когда к ней обращаются все взгляды. — Хоть он и идентифицирует себя птичкой, и потому вы его кормите так же, не забывайте, что тело у него кошачье, и ему нужно развивать и его. Типа… Котята гепардов, как и остальные, пьют молоко так-то аж почти до трех месяцев… Все уже выяснила, блять. — Есть мнение, что он скоро подсядет на молочку, — смеется Давид, оставляя легкий поцелуй на ее плече, чтобы потом в него и уткнуться. — Ну, знаешь… распробует. Детеныши ведь беременность чувствуют, на самом деле. В том смысле, что им начинает по-особенному пахнуть молоком. И ведь все это время Давид относился к грифону… именно как к питомцу скорее, не как к ребенку. А сейчас тоже тянется, чтобы потрепать его по пушистой голове, пока тот пялился на него неожиданно умными глазами, как будто бы… уже все понял, хотя Деймур все еще не очень понимал, есть ли у него полноценное сознание или нет. Но, судя по тому, как заклекотал сразу, он явно был доволен… — Очевидно, ребенку нравится, — выносит вердикт лев таким тоном, что не трудно догадаться, что у них с Лали есть общий секрет. — Надо… почаще молочкой подкармливать, да? Это нам, взрослым, вредно, а пока мелкий — почему бы и да. Не догадывается о происходящем, очевидно, все еще только Глеб. Ведь притихший Серафим сейчас, у которого так и не хватило моральных сил заставить себя съесть хоть что-то, потому что даже вид еды вызывал новые рвотные позывы, а сама мысль о том, что что-то окажется в желудке — отвращение, пялился на Лали во все глаза. У него опять вот это вот… глупо в голове засело. Про сравнения. Птицы, на деле, похвастаться любят, особенно вороны, да и вороны тоже, но… Сравнение же подразумевало, что ты что-то одно представляешь в плохом свете, хуже, чем у тебя. А у него ведь в мыслях такого не было. Ведь это волшебно, что у Лали с Давидом все получилось, что их любовь превозмогла все, даже Геннадия, прости Гея. И типа… даже когда тогда про стоны пизданул. Попытки дрочки самому себе не считаются. Один раз чуть не выебали птичкой, другой — вполне себе изнасиловали человеком. Это просто было… как пример? Типа… Так-то в душе не ебал, чего там обычно люди стонут, потому что, когда койоты пытались врубить ему порнуху, Серафима кринжануло страшно. И просто выбрал… первую ассоциацию, которая мелькнула в голове, все. Без какого-то умысла… И про то, что сказал Глебу вот сейчас… Он не сравнивал ведь! Он радовался за Лали, правда, очень, а то, что триггернуло — это просто… Ладно, наверное, слишком долго жил с мыслью, что если тебе не нравятся девушки, зато запал один конкретный ягуар, это плохо, осуждаемо и страшно порицаемо. Вот оно и лезло до сих пор. Просто сомнения в собственной ценности наложились на тревожку из-за того, что до него-то у Глеба целая история была, и это не была какая-то зависть Лали или что-то подобное, а просто… Абстрактно. Про девушек. И даже когда сам подумал про то, что Лали вот не надо бояться сломать физически, это было больше… Не конкретно про нее, а просто потому, что других примеров таких историй перед глазами не было. Типа чтобы прямо нормальных. И… Оправдывал себя, наверное. Факт оставался фактом — после слов Глеба показалось, что это все… пиздец. Раз он прям об этом сказал. А в совокупности с тем, что Коракс был уверен, что после вчерашнего Лали с ним вообще разговаривать не захочет… Стоп. У Давида и Лали все… получилось?.. Так и сидит, глазами на нее хлопая, медленно-медленно осознавая. То есть… прям… реальный ребенок? Прямо… Лали… мамочкой будет?.. Прям… Она же правда самой лучшей мамой будет… И Давид-то тоже косится на него так… со смыслом. Последнее, про что подумал Серафим — это про то, что они уже начали стадию принятия на тему Серафима-младшего. И сказать чего-нибудь хотелось… даже если это будет последнее, что они друг другу скажут… И обнять, типа, ну, поздравить, но по его-то лицу с субтитрами Глеб точно догадается… Блять, надо невозмутимый ебальник сделать, чтобы их не подставить, а как, когда… такие новости?.. Радостные… — Вообще, у меня предложение, — продолжает Деймур, — заняться сегодня чем-нибудь… мирным. Семейным. Есть мнение, что нам надо. И у него даже была идея. — Не хотите разобрать кабинет сами-знаете-кого? — предлагает лев. — А то лично я прям аж холодок чувствую, когда мимо прохожу. Да и… Суеверно не хотелось оставлять вещи с такой дурной энергетикой в квартире, в которой сейчас уже начинает развиваться новая жизнь. — Я тоже думал об этом, — соглашается Глеб, отодвигая от себя, в отличие от остальных, совершенно пустую и аж вылизанную тарелку, которой ему все равно, очевидно, было мало. — Там дохера пакостей всяких. Типа, знаешь… Трофеи. Вообще в планировке квартиры эта комната называется библиотекой, но мы с Лалькой всегда кабинетом звали, да. А вот он — трофейной. Там есть всякие чучела, головы на стенах и шкуры… практически всех фера. Даже других кошек. Он всегда сокрушался только, что ему пиздец львиной не достает. Обосрался с подливой, правда? Вот так вот бывает, когда слишком много на себя берешь и пасть разеваешь на того, кто тебе не по силам… И это даже несмотря на то, что отец его был в обращении достаточно крупным ягуаром — даже больше сына и, тем более, намного крупнее крохотной племянницы. Но… увы и ах. И дело тут не только в львиной мощи царя зверей, но и в том, что… Очевидно же, что Давид бился за Лали. А это Глеб даже ещё не знал, что позавчера он делал это снова… И все равно уже проникся к своему… зятю тоже, получается? Типа муж сестры… И потому все ее пошлые шуточки вызывали уже совсем не злость, а чисто желание поплакать, и чтоб Серафим пожалел. — Я тоже туда сходить хочу, — соглашается и Лали, вывернув руку так, чтобы прижавшегося к ее плечу Давида за ухом чесать. — Типа… Забрать кое-что. — Что? — буднично уточняет брат, даже и не догадываясь, что сейчас… — Свое перо, — легко сообщает сестра. — Давиду на вечное хранение отдам. …что сейчас он аж воздухом подавится. Ява? Она раскрыла льву их Яву? И даже не просто раскрыла… а прям жизненно важный артефакт собралась… так просто подарить?.. — Спокойно, — тихо смеется Лали. — Я тоже Яву Симб знаю. Один-один. Причем такую, которая и подтолкнула меня принять решение о таком подарке. Сказать не могу, сам понимаешь. Но там… уже два-два. Мэтч, так сказать. Вероятно, все ожидали, что сейчас ягуар зарычит. Ну, это же Глеб, это его типичная реакция… Но он только сидит растерянный и немного… загруженный. Рассказать Яву в мире Бастет — страшнейшее преступление. Такое не прощают. И одновременно с этим… это — наивысшее доверие и показатель… любви. И теперь он переводит взгляд на Серафима, на спине которого все еще держал руку, и… Судя по взгляду, Коракс совершенно точно не понимает, о чем идет речь, и почему все кошки вокруг постоянно давятся, стоит кому-то поднять тему Яв. — Короче, — спокойно выдыхает Голубин. — Ты же в курсе, что у каждого из племен Бастет есть своя Ява? Наверное, только об этом и в курсе… Дело в том, что Ява — это совокупность из трех секретов вида. Какие-то из них могут быть весьма поверхностными и даже странными, но все… так или иначе дают над конкретным племенем власть. Каждая тайна ведь… типа про места слабые. Зная Яву кошки, ты знаешь, как ее уничтожить. Ее и… вообще все ее племя так-то. Поэтому это — строжайшая тайна за семью печатями и всё такое. Мы даже обязаны по закону друг друга казнить, если узнаем, что кто-то из нас кому-то Яву выдал. Без возможности помилования. И казнь эта… через четвертование, по сути. Кошки просто должны порвать нарушителя на части. И вот эти двое светящихся чудиков напротив поведали друг другу самое сокровенное для обоих их видов… подвергая самих же себя опасности. И… судя по тому, как Серафим подгрузился, впитывая новую информацию, он, должно быть, думал, что на этом кошачий экскурс закончен, но… — Но типа вместе с тем рассказ Явы — это самое доверительное доверие в мире, — продолжает Глеб и… — Перья Баламов — это ягуарьи амулеты ацтеков. Если сжечь такой у нас перед лицом, мы сдохнем сию секунду. У меня перо ворона, кстати. У Лальки — фламинго. Вот так вот раз — и выдал Яву тоже. На блюдечке прям. Другому виду фера, блять. А сам даже внимания на этом не акцентировал, типа… ну словно так и надо было. Случилось нечто весьма ожидаемое и неудивительное. По крайней мере — для самого Глеба. Он Серафиму и без того доверяет. А вот его сестра расплывается в лукавой улыбке, ловя растерянный взгляд лучшего друга. И снова подмигивает. Ну типа… Видел? Слышал? Понял, да? — Погнали, короче, — кивает Голубин. — Выбросим всякую мертвячинку, даруем Лалькино перо Давиду и… пожалуй, я в документах бы каких порылся. Желательно бы — нотариально заверенное завещание найти… Понять, как нам с тобой, сис, будет проще обязанности и по ювелирке, и по музею делить, когда в наследство вступим. Имело смысл, да. Такой человек, как Геннадий Голубин, скорее всего, написал завещание еще… лет в двадцать своей жизни. Чисто на всякий случай. Есть такая категория будущих важных богатых дядечек, которые озадачиваются такими вопросами чуть ли не с пеленок. Но вот музей… Как петербуржец, никакого загадочного музея, очевидно, связанного с семейной историей Глеба и Лали, Давид пока не знал — мягко говоря, все последнее время им было не до экскурсий по городу или лекций об истории Голубиных. Но вот сам факт его наличия Деймур наматывает себе на ус. Мало ли. Вдруг есть некая семейная реликвия, которая в его руках и на безымянном пальце Лали могла обрести новый смысл… И только когда они, покидая кухню, выходят в коридор, Серафим вдруг совсем несчастно вздыхает буквально впервые за завтрак: — Как же вы, кошки, любите всякие страшилки… Это он только подгрузился на тему кошачьих Яв… и очень старался делать вид, что не пустил слезу на тему пера ворона в штуке, которая самым тесным образом связана с жизнью Глеба. И что ему вообще доверили такую тайну — треплу, блять, редкостному… Но такое Серафим даже под угрозой пыток никому бы не сказал. Скорее сам бы умер. А Давид в этот момент не может не подтрунить: — Перья — это еще что. Поверьте, никто из вас не захочет знать, что из себя представляет ежовик гребенчатый. А тем более то, что веревка из этого гриба семейства герициевых порядка сыроежковых, на английском называемого lion's mane, может связать и полностью обездвижить льва. Этой Явой Давид не поделился бы даже с Лали. И не потому, что что-то от нее скрывал, а просто… это же стыд и позор — быть побежденным, блять, стремного вида грибом, у которого нитки висят, как сопли. И цвет у них такой… специфический. Как у белка, прости Гея. И вот такой процессией, между ног которой туда-сюда скакал грифон, они и входят в кабинет, аура которого, действительно, была… специфическая. Давид презрительно фыркает, разглядывая все это сомнительное величие. Никогда не понимал охоты именно с целью добычи чучел. Для пропитания — да. В вопросах мести, если, например, иногда бывало, что дикие звери драли людям домашний скот — да. Но вот так, чтобы потом любоваться на останки мертвого животного, которое ты, пусть сам, и убил… Сомнительный повод для гордости. Туда же — шкуры. Объективно говоря, самым жутким было то, что несмотря на их… освежеванность… У них оставались четыре лапы и вполне опознаваемая голова. Ушки там. Зубки. Закрытые глазки. И… Давид как-то совершенно инстинктивно ловит грифона буквально за секунду до того, как тот заостряет внимание на шкуре какой-то несчастной Свары. Ребенок орет и верещит, но притихает, когда Деймур передает его на руки Лали. — Хочется это все просто, блять, сжечь, — честно признается лев, ненавязчиво отпинывая шкуры в сторону. Чтобы хотя бы не так в глаза бросались. — Хотя бы из уважения к этим несчастным. — Да не поможет… — медленно-медленно замечает Серафим. У воронов-то… чуйка на смерть особенная. — Тут прям пиздец смертью пасет… Хоть весь кабинет и сжигай, блять. А потом у него взгляд невольно цепляется за огромную башку Аписа. Одни рога чего стоили — аж наполированные до какого-то мазохистического блеска. Явно гордился. И в моменте у Серафима все-таки вырывается: — Интересно, а у Русика больше?.. И тут же аж язык прикусывает. Естественно, Глеб-то с их разговором в комнате запараллелит. Но как будто прям… жестко черный юмор… — Черепушка? — и он оказывается прав, ибо Голубин тут же подхватывает. — На глаз — да. Возможно, я бы выкинул коллекцию отца и вместо нее начал свою… из одного единственного экземпляра. Хотел и сейчас порычать, но вместо этого только усмехнулся. Черный юмор Глеб любит. Пиздец как. И сейчас, вновь погладив Серафима по спине и с урчанием поцеловав в щеку, он достает сложенную картонную коробку, в которую, в теории, хотя бы шкуры и мелкие чучела войдут. Головы придется тащить как есть. И вот, собрав ее, пихает туда все шкуры… — Про сжечь мне зашло, — уведомляет он параллельно. — Так сказать, очищающий огонь… А Лали старается на все это… мертвое вовсе не смотреть. Прижимает к груди грифона, вновь инстинктивно зарываясь пальцами одной руки в котеночий пух, а второй почесывает ему клюв у основания. Не знала даже, что птички так с этого кайфуют, просто успокоить хотела, чтобы тоже не смотрел в сторону уже переполненной коробки и черепушек на стенах, а он аж счастливо заулюлюкал… И так, держа его, новую жизнь, прям как та, что сейчас развивается в ее чреве, на руках, она уходит подальше от смерти в другой конец кабинета. Здесь висел гобелен с их семейным гербом — разумеется, белым ягуаром в зловещем, но все равно изящном оскале. И сорвав его… Лали явила всеобщему взору две стеклянные рамки, под которыми и были скрыты… амулеты. Где Геннадий держал свой, не знали ни его сын, ни племянница. Но… ему уже и не понадобится. Зато их перья всегда были к нему даже ближе, чем к ним. Словно… даже этим свою власть над ними показывал. С виду — просто два маленьких ловца снов. Ацтеки же индейцы. Но несли в себе… Они куда больше мощи, чем себе вообще можно было представить. Слева — черный. Классический круглый, с переплетением внутри, на котором красовался золотой полумесяц, но сверху — два дополнительных уголка на манер кошачьих ушек. Какой же брутальный и страшный амулет у брутального и страшного ягуара Глеба… А под ним — пять ниточек, удерживающих на себе вороньи перья. И что ведь забавно… Ареал обитая воронов и ягуаров в природе нигде не пересекался. Слишком южно для первых, слишком северно для вторых. А амулеты эти достаются Баламам ещё до их рождения… Обычно беременные кошки едут за этим в Мексику. В наше время ягуаров в этих местах уже практически не осталось, большая часть популяции приходится на Южную Америку, но вот раньше… И вот там, за территорией современного Мехико, который раньше звался Теночтитлан, маленькой общиной сохранились местные Баламы, старейшины которых… очень древние. Поговаривают, им по несколько сотен лет, и они помнят, как испанцы рушили их дом… Они плетут эти амулеты каждому будущему котенку. И без них существовать нельзя. Ведь если родители не найдут ребенку перо сами… Перо выберет их в будущем без из власти. И не факт, что выросший Балам его найдет. Выбор птиц тоже был неслучайным. Они сами приходили, порой… сами роняли перья будущим матерям под ноги. Так где мама Глеба добыла… ворона?.. Вероятно… здесь, в России? И с его же перьями отправилась в Мексику?.. А ведь… Лали с их с Давидом ребенком тоже предстоит через это пройти. Да, лигуар — не Балам на сто процентов, но… Кошки раньше между собой не скрещивались. По крайней мере, не было ни одного зафиксированного случая в мире за всю историю фера. И потому они не могут знать, смогут ли отнести своего котенка к какому-то племени или… сразу ко всем. Потому… Амулет нужен. Он должен быть у них на руках. На руках у Давида. Как и… Справа от ловца снов Глеба — амулет Лали. Тоже маленький, но он не в форме черного круга, а в форме розового сердца. Внутри вместо классического переплетения нитей — проволока из розового золота, имитирующая ствол дерева, а вместо его листьев — белые камушки кристаллов. А вниз тянутся три нити, на которых пушатся перья фламинго. В природе они розовые не целиком, а градиентные — у основания белые, а к кончику становящиеся все ярче и ярче. Ее вот фламинго выбрали сами. Когда ее родители оказались в Мексике, к ним такая птичка и пришла, даже несмотря на то, что там они водятся, в основном, в заповедниках. Деревце внутри амулета ее мама всегда звала древом жизни, а перья фламинго… Были символом красоты, изящества и чистой любви. А вот у Глеба перья ворона — символ… перерождения и очищения. Нового начала. И сейчас Лали поднимает тонкое стекло аккуратно одной рукой, второй все ещё держа грифона, и достает свой амулет. Он буквально в ладонь и помещается, а если перышки сложить, то ещё в два раза меньше места занимает. И теперь… она с нежной улыбкой протягивает его Давиду. — Я не знаю, куда именно ты его денешь, — смеется она. — Об этом я не подумала. Но я очень хочу, чтобы мое перо было именно у тебя. По хорошему, ему бы хотелось держать самый драгоценный амулет как можно ближе к сердцу. Так, чтобы было… защищеннее всего, потому что кто-то другой сможет к перу Лали прикоснуться только через труп Давида. Но проблема осложнялась тем, что для него необходимость обращаться во льва не отпала, даже наоборот, возросла. Он должен защищать свою прекрасную королеву и их ребенка. А когда ты обращаешься, возникают проблемы не только с одеждой, но еще и с украшениями. Потерять можно. Или случайно… раздавить. Туда же, кстати, пойдет и обручальное кольцо. На цепочку его, как иногда делают люди, не наденешь — как минимум, потому, что если придется неожиданно становиться львом, цепочка порвется. У Давида перед глазами не было примеров каких-то долгих брачных союзов. Львы не женились вообще. Как-то же ведь… выкручиваются фера, да? Но Давид сейчас искренне озадачивается этим вопросом, который явно надо было решить до того, как он… сделает Лали самое настоящее предложение. — Возможно, я закажу сейф. С каким-нибудь самым навороченным кодовым замком, — самым серьезным образом откликается Давид. Загрузился ведь. — Или даже лучше… Это будет сейф в сейфе. А код на нем будет обновляться два раза в день и содержать какую-нибудь страшную комбинацию… Типа решите какой-нибудь логарифм или что-то подобное. А еще… И он даже не понимает, почему Лали так смеется, когда ловит его лицо в свои ладони и снова целует. Но Деймур очень охотно подставляется под ее губы, очень бережно одной рукой прижимая к себе за талию ее, а второй — ее перо… И все рассуждать продолжает, предлагая все более глобальные варианты защиты такого сокровища. Даже ведь грифону поиграться с блестящимт камнями не дает. Переживает. А это он еще не осознал, что уже через три месяца будет беречь перо их котенка… А в это время… к тонкому стеклу подходит Серафим. Просто… цепанули перья эти. И сначала он, как дурак, этого полумесяца на переплетении касается, естественно, обжигая пальцы об золото. Шипит от боли, но вот так вот, вблизи… Одно-то перо от основания на половину белое. Оно поэтому страшно бросалось в глаза, если ворон расправлял крылья, и бесило страшно в детском возрасте. А мама сказки сочиняла. Кораксы — дети Гелиоса, но, мол, Луна так обзавидовалась столь умным и прекрасным созданиям, что решила подарить им свою частичку — такое вот серебряное перышко, поэтому серебра они и не боятся. На самом деле, уже повзрослев, Серафим был уверен, что просто повредил где-то крыло, поэтому одно из перьев и потеряло окраску, продолжая расти таким до сих пор… Просто, когда повзрослел, на фоне всех остальных оно стало менее заметным… А перья-то мелкие. Ну видно, что еще не от взрослой птицы. И сейчас Кайнов даже оживает, когда выдыхает: — Это мои перья. — На него даже сын родной в этот момент стал смотреть озадаченно, а что уж говорить про остальных… — Да я вам клянусь! У меня вот такое же белое перо до сих пор растет. А типа… Это до рождения делают, да? Я ж получается… Я на стрессе линял, как тварь, еще год после смерти родителей, а их сожрали по осени. И получается, в январе я еще точно лысый летал, что пиздец… Вдох-выдох. Выдох-вдох. Дышать получается через раз, особенно когда восторженный Серафим поворачивается к Глебу. — Я тебе клянусь. Правда. Это прям… мои перья. Прям мои, понимаешь? А тот хлопает глазами, недоуменно хмурясь. Сам подходит ближе, вглядывается… На самом деле, Глеб не так уж часто смотрел на свой амулет с тех пор, как умерла его мама. Слишком о ней напоминало… О том, как она, радостная, с ещё пока нормальным отцом летала аж до ебучей Мексики, только чтобы создать этот ловец снов, чтобы мочь… оберегать своего сына. Он не подходил к нему так близко уже семь лет. Но все равно про то, что одно перо выделялось… помнил. Часто спрашивал маму об этом в детстве, и она… — Она говорила, что это было благословение… — и внезапно его обычно рычащий голос становится… вот этим его человеческим, ангельским почти и… очень ломким. — Я знаю, что к маме Лали пришел тот фламинго сам, и… Когда моя уже готовилась меня рожать, ее мама была только на первом месяце. И уже заранее знала… Что хочет найти именно фламинго в Мексике. Ей нравился символизм. И тот пришел сам, даже искать не пришлось. Тетя Ксюша любила рассказывать эту историю каждый Лалькин день рождения. Типа символ чистой любви и красоты. А у моей… Они с отцом уже собирались в аэропорт. В Мехико лететь. А у нее не было перьев, и она до последнего не знала… Найдет ли нужные. Переживала. Пока они ехали, ей внезапно захотелось какой-то там замудреной водички с фруктами, и она попросила папу, — ведь тогда Геннадий ещё имел право так называться. — Остановиться у супермаркета. Он пошел туда, а она вышла подышать, зашла во двор… И только сейчас до него и дошло, что… Технически, двор Серафима, где они были не так давно, когда забирали его вещи от Виолы, находится… примерно на пути от их собственного дома до аэропорта. — Перья сами к ее ногам упали. Слышится всхлип. Все мгновенно оборачиваются на источник звука… Лали, прижавшая к себе грифона так, что тот аж сипло запищал, шмыгает носом и сентиментально тянет: — Это же тоже судьба-а-а… Я так люблю такие истории! Я же… Я именно так решила Давиду свое перо отдать… — как же сложно случайно не проболтаться от восторга о том, как коннектятся их Явы, но Лали собиралась ревностно оберегать этот секрет. Как Давид ее амулет. — И у вас же тоже получается, что… Все взаимосвязано. И пока сестра едва не рыдает от преисполненности чувствами ко всему и сразу, ее брат… переводит ошарашенный взгляд на ворона, неожиданно выдыхая: — Хочешь тоже забрать?.. В конце концов… это же его перья. Вместо ответа Серафим его обнимает. Естественно, напор ворона Балам вряд ли почувствовал, но он просто… очень пытался вложить в эти объятия все. И любовь, и нежность, и щенячий восторг, и… Девятнадцать лет назад почти шестилетний ободранный вороненок, в один день потерявший родителей, терял перья от стресса, что для любой птицы, вообще-то, смертельно почти. Как не сдох, блять — все еще целая история. А одна женщина посчитала это благословением. И почувствовала в этих перышках что-то такое, что заставило ее вплести их не просто в оберег, а… по сути, связать с жизнью сына. И теперь, девятнадцать лет спустя, уже совсем не такой общипанный Серафим мог держать свое самое драгоценное сокровище в самых крепких, на какие только могла быть способна птичка, загривок ему почесывает, носом об щеку трется, реально, бля, нахватавшись всех этих кошачьих штук, губами мажет, не глядя… — Я заберу, — неожиданно легко соглашается он. На контрасте с Давидом — не защитник ведь вообще, а, скорее, наоборот, тот, кому эта защита была страшно нужна. Да, вороны могут нанести серьезные раны своим клювом, выцарапать глаза, отхуярить крыльями, но… только при очень удачном стечении обстоятельств. Встреча одной птицы с условной стаей Гару однозначно закончится смертью… не волков. Но… — Если я начал тебя оберегать еще до рождения, значит я тебя буду защищать всегда. Как умею. В конце концов, он не боец физически, это факт. Но зато с тьмой внутренней Серафим боролся блестяще, да? Пока Глеб побеждал всех врагов внешних, Серафиму каким-то образом, он сам, блять, не понимал, каким, удалось победить тех, кто внутри. И… К рыданиям Лали присоединяется еще один всхлип, совсем тихий, но Серафима просто тоже… разъебало. Просто, блять, осознанием того, что они реально связаны… всегда, блять. Даже еще когда о существовании друг друга не подозревали. А теперь… теперь… А Давид тем временем, обнимая Лали, чтобы успокоить, аккуратненько, буквально по пальчику пытался разжать ее руки, чтобы вызволить ребенка на свободу. Малыш грифон всеобщего восторга не разделял и хотел на свободу. И когда он, вновь познавший воздух, хрипло задышал, широко раскрыв клювик… Лали ойкнула и завсхлипывала ещё активнее, испугавшись, что в чувствах могла переломать ему полые косточки… Но, к счастью, хруста никакого не послышалось, хотя Давиду все равно пришлось уже освободившуюся Лали крепко-крепко обнять. Главная контра, чтобы не рыдала. Глеб в это же время делает то же самое с Серафимом. И так все и стоят в тишине какое-то время, нарушаемой лишь потихоньку идущими на спад всхлипами… А на стене теперь остались лишь две пустых стеклянных рамочки. И лишь потом приходится вспомнить о другой и гораздо более приземленной, чем неистовая судьбоносная любовь, задаче. Наследство. Разумеется, очевидно то, что вступить в него Глеб и Лали смогут лишь после того, как Геннадия признают умершим. А для того, чтобы его признали умершим, надо будет подавать в суд спустя при месяца после признания этим же судом его без вести пропавшим. А суд этот будет идти полгода точно. А для того, чтобы вообще смочь хотя бы подать документы для такого дела, надо, чтобы с момента исчезновения человека прошел год. Вот так и получается, что полноценными вступившими в наследство они станут примерно… Через год и девять месяцев. Потому пока есть смысл найти хотя бы нотариально заверенные и подписанные Геннадием доверенности на сына и племянницу по управлению как ювелирным бизнесом, так и музеем. Ибо иначе… Пока они не получат все права, то не будут получать никаких денег. А учитывая аппетиты их семьи… Один полноценно зарабатывающий на удаленке Давид не вытянет на себе троих взрослых людей, одного уже рожденного ребенка и другого… только собирающегося. А там ведь, возможно, через годик и второй подтянется… Фера не так долго восстанавливаются после родов, как человеческие женщины… И даже если выгнать Виолу и продать квартиру Серафима, они будут весьма ограничены. Потому… стоит взять дела на себя. Пора. В конце концов, у них есть советы директоров, команда ювелиров, управляющие и все такое, что позволяет вникать в процессы постепенно и, в основном, просто красиво светить лицами, подтверждая статус семейной компании. Бумаги находятся быстро. И пока Глеб их перебирает, то вслух и рассуждает, обращаясь к сестре: — Прибыль нам с тобой, разумеется, идет пятьдесят на пятьдесят. Я бы мог взять на себя всякие управленческие дела, деловые встречи и прочее, — знает ведь, что она все это не любит. — Тебе останется максимум в красивых платьях на официальных мероприятиях появляться и кайфовать. А ты можешь… — Дядя давно сокрушался, что… — подхватывает Лали. — После смерти моей мамы компания осталась без основного дизайнера. Ему не нравилось, что новыми линейками занимались люди, не относящиеся к семье Голубиных, и потому наши ювелиры много меня учили. И пусть я бы не очень хотела исполнять его волю… Хотя кое в чем уже исполнился… Он жаждал лигуара? Он получит лигуара… — Но тут я с ним согласна, — продолжает она. — Я бы могла еще поучиться, вникнуть в процессы и… Занять место мамы. — То же сделаем и с музеем, — соглашается Глеб. — На мне весь официоз, на тебе — курирование всего этого… современного искусства. И только теперь Лали, стоящая рядом с братом и смотрящая во всякие бумажки с печатями, поднимает взгляд на Давида и понимает, что вот про музей-то они рассказать ему и не успели. — «Гараж», — поясняет она, улыбаясь. — Знаю, звучит не слишком элитарно, не как «Silver Jaguar Jewelry», но в том и суть. Это музей современного искусства в Парке Горького, и потому он и должен называться как-то неформально, молодежно и даже немного по-бунтарски. И до две тысячи восьмого там реально был автобусный гараж. Этот музей — совместный проект отца Глеба и моей мамы. Нам тогда по два года всего было. Это типа… наш ответ «Фонду современного искусства Картье» в Париже. Ты же знаешь, что Картье спиздили у нас все эти кошачьи дизайны колечек, браслетов, ожерелий и прочего?.. Вот мы, считай, им этого и не простили. Там регулярно проводятся выставки всемирно известных современных художников, всякие фестивали перфоманса… И там прям всякая издательская, просветительская и даже исследовательская деятельность. У нас есть специальная программа, в рамках которой создаются новые предметы искусства исключительно для нашего атриума. Ещё арт-эксперименты проводятся. Есть библиотека своя. Молодых художников поддерживаем. Есть программа и по знакомству с выдающимися образцами российского и зарубежного художественного, документального и экспериментального кино. Лекции тоже проводятся крутые… Но, я считаю, главное, что это — единственное место, где можно найти то, с чего начиналась ювелирная деятельность нашей семьи. Самые-самые первые образцы кошачьих колец и прочих украшений… В этот момент Давида настигает озарение. Вот так же вот, резко… Чистый импульс. Конечно, он хотел бы, чтобы кольцо Лали было большим, чем просто блестящее украшение. Но наследницу ювелирного бренда по определению сложно удивить просто количеством карат или количеством нулей в сумме. Да и брать что-то, что просто изготовили бы их ювелиры, было бы… странно? Как и покупать кольцо у конкурентов, особенно если говорить конкретно о Картье. Но Лали сама сказала, что в этом музее внимание уделили, в том числе, истории их бренда. Семейного. Это то, чем занималась ее мама, поучаствовавшая в открытии музея. И… Возможно, именно там Деймур смог бы найти что-то, что действительно… откликнулось бы ему внутри, что-то, достойное его прекрасной королевы? В конце концов, если попросить помощи Глеба, музей однозначно поделится с ним каким-нибудь экземпляром… Хотя бы просто посмотреть. Просто посмотреть! Но что-то внутри… откликалось уже. Нашептывало, что вот оно. Тот самый идеальный вариант. — Музей, — задумчиво повторяет Давид, с трудом давя улыбку. — Я бы очень хотел сходить когда-нибудь. — Сходим обязательно, — а вот Лали отзывается с открытой улыбкой, и не подозревая о его планах. — Там о-о-очень вайбово и… — Ла-а-аль… — вдруг обрывает ее брат таким заинтригованным тоном, словно только что нашел настоящий клад. И кажется… оно так и было. В нижнем ящике стола… обнаружилось кое-что весьма неожиданное. Глеб достает оттуда стопку одинаковых строгих черных кожаных ежедневников, на переплетах которых были указаны цифры через тире. И… нет, это не просто цифры. Это года. А это, в свою очередь указывает на то, что и книжечки эти… не просто ежедневники, а… дневники. — Кто бы мог подумать, что мой отец мог писать целые мемуары… — слегка ехидно усмехается Глеб, но… с очевидным азартом. И первым делом взгляд цепляется… за примерно середину стопки. На корешке этого конкретно дневника были указаны примерно те годы, когда Глеб и Лали родились, а до этого их родители поженились. Все более ранние дневники младший Голубин без интереса отправляет обратно в глубокий ящик, а этот… открывает, раскладывая так, чтобы могла читать и сестра. Почерк у Геннадия всегда был исключительно педантичный и практически каллиграфический. И вот они листают исписанные страницы. Даже в те годы отец Глеба вел записи весьма сухо и по фактам, не вкладывая в строки особых чувств… Но, тем не менее, было очевидно, что ему было важно просто записывать. Фиксировать воспоминания, чтобы они не стирались из памяти. Ведь тогда он жил. Последний дневник в стопке — год смерти его жены. Тогда, очевидно, он перестал писать, потому что… умер вместе с ней. Глеб всегда резонно считал, что… вообще-то тогда потерял обоих родителей. То, чем стал Геннадий потом… он бы никогда больше и не думал называть папой. И именно поэтому финал он сейчас осознанно откладывает на потом. Хочется начать… тавтологично с самого начала. И тут есть все. Про то, как Геннадий встретил Елену, что в тот же год взяла его фамилию. Она была не белым ягуаром, но тоже Баламом. Классической золотистой расцветки. Яркая, бойкая, смешливая и дерзкая. На контрасте с ней… Геннадий писал про свою младшую сестру, Ксюшу, как про нежное создание, которому не передалась их ягуарья агрессия, но которая взяла у Баламов иную черту — любовь к свободе. Дед Глеба и Лали, тоже Геннадий, будь он неладен, уже нашел дочери жениха. Он не страдал такими заскоками, какие позже появились у его сына касаемо племянницы, и выбрал для Ксении такого же ягуара. Вот только… на другом континенте. И планировал он просто отослать дочь туда… и все. — Нашему отцу не нравился Ксюши выбор жениха, — вдруг аж вслух зачитывает ближе стоящий к дневнику Глеб. — Этот Виктор не относился к нашему племени… — Мой папа?.. — непонятливо хмурится Лали. — Отец хотел, чтобы Ксюшка продолжила род чистых Баламов, — продолжает ее брат. — И этот выбранный им для нее ягуар жил в Перу. На другом конце света. По его плану она должна была улететь к нему на следующей неделе… А на этой я помог ей успешно выйти замуж за Витю. Лапин же… нормальный. И Ксюшку всей своей душой любит. Теперь они сбегут вместе, и все у них будет хорошо. Я не считаю такой проблемой то, что Витя относится к Багирам… — Что… — аж задыхается его сестра. — Подожди, блять… Что?.. Вернее… Читай, читай дальше пожалуйста… Глеб поддерживающе гладит ее по плечу, готовый ловить, если она вдруг решит осесть на пол, потому что, когда Лали нервничала, ноги могли ее и не удержать… Но глаз от текста не отрывает, читая: — Да, леопард. Но такой крупный леопард, что побольше некоторых ягуаров будет. Окрас у него чёрный — природный меланизм у пантер. И это скрывает его пятна. В принципе, никто и не поймёт, что пятна у него — не ягуарьи розетки, а колечки леопарда. Только более длинный и пушистый хвост и выдает. В Москве Багир больше нет, и потому они с Ксюшкой отлично смогут прикидываться, что они оба — Баламы. Лали вдруг рефлекторно оборачивается на собственную задницу так, словно сейчас была кошкой и могла увидеть и свой хвост, чтобы… сравнить. А ведь… У нее тоже был хвост длиннее и пушистее, чем у Глеба. Она была в обращении не такой мускулистой по комплекции и… в принципе, меньше и изящнее по габаритам. Голова уже. Лапы, наоборот, длиннее. Брат ведь раньше и подтрунивал, что… от леопарда в ней больше, чем от ягуара. И пятна… Пятна, блять!.. Лали не была черной, как ее отец. Она унаследовала альбинизм Голубиных. У нее окрас было… отлично видно. И то, что на ее кошачьем тельце встречались… и розетки ягуара, и колечки леопарда… Сердце у нее сейчас колотится просто бешено. Особенно… когда Глеб дочитывает эту запись: — Я убью нашего отца. Я это точно знаю. Мы с ним скоро поедем на Амазонку… и он оттуда не вернется. Он воспитал отличного бойца, а сам… стар. Он родился в начале девятнадцатого века, когда телесно наказывать сыновей и выдавать дочерей замуж насильно было нормальной практикой. Но сейчас наступил двадцать первый век. И я не позволю ему портить нашу с Ксюшкой жизнь дальше. В конце концов, недавно Лена сообщила мне, что беременна… Эта запись обрывается. Глеб судорожно листает дальше, прорываясь через несколько других… В одной из которых описано убийство их деда. А потом… — Через месяц Лена родит мне сына, — читает он снова. — Мы уже знаем, что это будет мальчик, и остановились на имени Глеб. «Наследник богов». Но сегодня Ксюшка сообщила, что они с Витей тоже ждут котенка, и они очень хотели бы, чтобы это была дочь. Уже имя придумали. Евлалия. «Сладкоречивая». Ведь моя сестра заранее уверена, что ее малышка будет гораздо больше Багирой, чем Баламом. Мы, Баламы, в большинстве случаев агрессивны и непокорны. А Багиры ведь… Они могут быть весьма свирепы, когда надо, но не даром Гея надеялась, что именно они станут законодателями кошачьего народа. Всем бы иметь их чувство справедливости… Постоянно вступаются за людей, так и тянутся а ним. Они — не дикари. Багиры — изящный и грациозный народ, из всех Бастет отличающиеся особой привлекательностью. Я понимаю, почему моя сестра хочет именно дочь… принцессу эталонную. Они так слабы до искусства — по Витьку это постоянно вижу. Он же художник… — То есть… — почти хрипит Лали. — Я не была все это время плохим и неправильным Баламом… я просто была… Багирой?.. Ведь она… Она всю жизнь не понимала, почему отличается от других. И всю жизнь считала себя… буквально лишней?.. Все в комнате аж замерли, пока Глеб и сам завороженно читал практически взахлеб. Но когда звучат следующие строки… — А пока моя сестра преисполняется мыслью об изящной дочери, маняще-грациозной, как женская версия Багиры из советской экранизации «Маугли», я, как и всегда, остаюсь более прагматичным и стараюсь думать наперед. Даже если моя племянница проявит больше черт леопардессы… Она все равно будет гибридом. Первым гибридом кошачьих в истории Бастет. Я не нашел упоминаний подобных случаев даже в обширных библиотеках Бубасти в Каире, а ведь никто в мире не хранит больше знаний обо всех наших племенах, чем эти загадочные полувымершие кошки. И я продолжил изучать вопрос, ведь… Селекционная тема весьма интересна. В теории… Гибриды могут помочь нашему виду выжить даже после Апокалипсиса. Они смогут восстановить род. Люди активно скрещивают между собой пантер по всему миру в зоопарках и заповедниках. Я нашел целые таблицы. Гибрид ягуара и леопарда — это легуар. В случае с племянницей… будет легуаресса. Она должна выйти маленькой даже для самки ягуара чисто внешне, но у нее будут очень сильные гены, которые она сможет передать дальше. Единственными самцами среди кошек, способными передавать ген бесконтрольного роста, являются львы. А если лев скрещивается с тигрицей или ягуарессой… То эти самки, в отличие от львиц, этот ген не блокируют. И если бы моя племянница сошлась, допустим, с Симбой… Названием их котенка стало бы забавное слово «лилегуар». Но, разумеется, не идет никакой речи о принуждении. Никто, в том числе и я, не позволит, чтобы бедную девочку пытались к чему-либо принудить, как делал наш отец с ее матерью, моей сестрой. Но если эта потенциальная Евлалия так решила бы сама… Бастет вышли бы на новый, ранее невиданный уровень. И теперь… наступает момент звенящей тишины. Лали просто невидящим взглядом смотрит в поверхность стола, и вдруг… — Лилегуар … — шепчет она, и не осознавая, что… Кладет ладонь на свой пока ещё совсем плоский живот, а потом… Поднимает такой Бэмби-взгляд на Давида, одними глазами умоляя, чтобы он как можно скорее ее обнял. Даже не замечает, как… на этот ее жест хлопает глазами Глеб. Деймур, очевидно, реагирует быстрее всех. Он очень крепко, но вместе с тем бережно обнимает Лали, даря ей жизненно необходимую сейчас опору, удерживая от возможного падения и ласково-ласково гладит по спине. В макушку целует, успокаивая, а сам… старается не показать, как сильно у него трясутся руки. Буквально себя держит. В отличие от многих фера, привыкших жить в постоянном ожидании конца света, Давид думал об Апокалипсисе часто — в некотором роде, тревожный разум успокаивался таким образом. Внутреннему параноику было важно хотя бы примерно представлять механизм того, как они все умрут. Будет ли это нестерпимый жар, как тот, что погубил ближайших родственников современных Моколе — динозавров? Или, наоборот, землю накроет нестерпимым холодом? Некоторые виды способны будут прожить немного дольше, но очевидно, что для теплолюбивых Бастет смерть станет мгновенной. Давиду хотелось успеть сделать самое важное до этого судного дня. Знать, что ты умираешь не зря, а прожив достойную, важную жизнь. И теперь… у него есть невеста. Скоро это будет официально. Через три месяца на свет появится их котенок, действительно первый и единственный в своем роде, и… И они оба смогут пережить Апокалипсис, потому что будут являться гибридами. Благодаря долгим тренировкам совместно с Глебом в день, когда они с Лали обращались в кошек, Давид тоже заметил, насколько они отличаются друг от друга, но не придал этому серьезного значения. А теперь… все прояснилось. Теория о выживании гибридов была, скорее всего, личной теорией самого Геннадия, но… она имела право на жизнь. Апокалипсис переживут Рокея, как те, кто изначально был создан Геей для выживания… И вся семья Давида — жена и ребенок. Что еще, блять, могло быть для него важнее и драгоценнее, чем это? Они не умрут, и это… это хорошо… Это очень важно и правильно… А вместе с ними останется малыш грифон, который пока даже не подозревал, что одним днем лишится и драгоценного папки, и не менее драгоценной матери. — Мы скоро поженимся, — предупреждает Давид Глеба, прекрасно чувствуя, что… иначе им не выжить. — Очень скоро. А тот только медленно-медленно строго кивает в ответ. Так, чтобы не видела сестра, сейчас прижимающаяся к груди Симбы, он ещё и показывает двумя пальцами этот жест от своих глаз в глаза льва, мол, я за тобой наблюдаю. Ведь… Ради Геи, Глеб только начал свыкаться с мыслью, что Лали уже познала плотскую сторону любви, а тут ещё и… вот это. Но на самом деле… он сейчас больше из своей природной вредности так себя вел. Не то что бы он продолжал как-то в Давиде сомневаться, да и… теперь все на свои места вставало — ну, почему Лали так за завтраком светилась. Да и даже сейчас, произнеся это странное слово из дневника Геннадия, с таким трепетом живота касалась… Даже строгому старшему брату очевидно, что она счастлива, что сама этого хочет. Но не поворчать не может, ведь… Это ж его младшая сестренка, блин… Куда ж она взрослеет так быстро… И женой теперь будет, и мамой… А сама Лали, пока пытается переосознать всю свою личность с нуля после полученной информации, в руках Давида постепенно расслабляется. К счастью… она, в отличие от него, не задумывается сейчас о той части записей, в которых говорилось об Апокалипсисе. Она, как и Глеб, была как раз одной из тех фера, для кого подобного рода катаклизм был именно страшилкой на ночь от родителей. Их ведь готовили к подобному с самого начала, как вообще создали. И пусть с каждым веком человечество индустриализацией Армагеддон приближало… Было так трудно поверить, что это действительно может случиться в скором времени. Лет сто же точно будет с запасе, да?.. И сейчас, успокоившись, она и понимает… что только что на эмоциях спалилась перед братом. И теперь выворачивается в руках Давида так, чтобы обернуться к Глебу, но чтобы одновременно лев ее из объятий не выпускал. Глазами на него хлопает и вот только рот открывает, чтобы что-то сказать, как… — Мы с твоим мужиком попозже наедине поговорим, — усмехается Голубин, и когда ее глаза расширяются от накатывающей паники, спешит успокоить: — Никаких кошачьих драк и даже человеческого повышения тонов, — и теперь сам поворачивается уже к Серафиму. — Прикинь, родной, меня в одну неделю не только мамой окрестили, но и дядей, бля… А вот тут уже Лали, пока Глеб не понял, что Коракс был в курсе подобной возможности ещё со вчерашнего дня, тоже обращается к нему, отвлекая от темы: — Багира. Я — Багира, прикиньте?.. Я же реально всю жизнь была уверена, что я просто бракованный Балам… Ну типа знаете… У меня и как у животных типа брак по окрасу получился, и… по характеру я племени ягуаров не соответствовала… У нее же реально сейчас мир с ног на голову перевернулся. — У тебя просто пессимистичный взгляд на мир, — внезапно заявляет Серафим. Кто бы, блять, конечно, говорил, но… — Типа ты вот такая — я бракованный Балам с браком по окрасу. А я б сказал, что не бракованный, а особенный и исключительный. Не, ща, конечно, все прояснилось, но попробовала б ты меня законтрить. А теперь — вдвойне особенная. Типа, ну, это… ебать, какие ж слова сложные… легуара любая ягуаресса родить могла, а вот лилегуара, извините-ка, только наша Лали. И вот это как будто даже было похоже на прежнего Серафима. И даже улыбается для Лали сейчас… тоже почти как раньше. Просто… Наверное, вот этот ядовитый клубок в груди подтаял под сегодняшними новостями. Оказывается, они с Глебом были связаны гораздо дольше, чем оба предполагали. И Лали… дети — это классно. Дети — это, ну, прям… такое вот волшебство на ножках. И он был правда рад, что вот такое вот волшебство получилось у не менее волшебной Лали. И он ей еще обязательно скажет это сам. Потому что… прям… надо… А на плечо вспархивает собственный пиздюк, чуть неуклюже пытаясь устроиться на нем со своими кошачьими лапками. На самом деле, дети быстрее осваивают разные умелки именно тогда, когда имеют контакт с ровесниками. Котенок Лали и Давида будет младше грифона всего на три месяца, и по сути, спустя какое-то время они вполне могут начать играть вместе. Ну… если Лали… захочет… Сам Кайнов язык прикусывает пока, не спеша озвучивать вслух. Мало ли, может ее такая перспектива напугает… Все-таки, мысль о том, что пиздюк однажды сможет обращаться в человека — это все еще только его теория, ничем не подкрепленная. А может Лали вообще не захочет, чтобы ребенок тусил с… ну, пока еще зверенышем, по сути… А к трем месяцам грифон будет потяжелее, чем даже самый крупный человеческий ребенок… — Зафактил, вообще-то, — невозмутимо соглашается Давид. А у самого-то в голове уже план созрел насчет разговора с Глебом. Хотя, возможно, они и думали об одном и том же… — Давайте тогда дальше разгребать? Моей исключительной предлагаю просто красиво посидеть. И кроме этого дневника, собственно, оставался… не менее важный год, да? Серафима эти цифры как обухом по голове долбанули. И сейчас, пока у него на плече все еще пытается балансировать грифон, которому, по факту, лучше было бы обвиться воротником вокруг шеи, Кайнов сам к Глебу жмется, ласково предлагая: — Хочешь, вместе почитаем? — Давай, — со вздохом соглашается он, приобняв Коракса в ответ и… так и косясь на этот самый последний дневник, который ещё в самом начале отложил в сторонку. По итогу Давиду и Лали уступают кресло Геннадия, которое отодвигают для этих целей чуть в сторону, чтобы она могла по Деймуру практически растечься, уместившись на коленях, а Глеб… свободной рукой листает тот самый дневник, на котором указан крайним две тысячи восемнадцатый год. И… он угадывает, когда пролистывает сразу к самым последним записям. Этот дневник был завершен практически на середине — пустых страниц оставалась больше половины. Ещё писать и писать… Но почерк отца в последних заметках выглядит совсем не так, как в том дневнике, где были описаны обстоятельства рождения Глеба и Лали. Там… Даже несмотря на общую сухость текста, чувствовалось, что написавший его человек был психически стабилен. Он писал ровно, четко выводил загогулинки у букв, рассуждал с ясным разумом… И даже писал о том, что никогда бы не сделал того, чем промышлял его собственный отец, говоря о своей племяннице. И вот сейчас… Они и узнают, что заставило его кардинально поменять свое мнение. И… даже взгляды. — Я их сжег, — еле-еле читает Глеб корявые, неровные и нервно скачущие буквы. Их было сложно разобрать среди поплывших чернил и… пятен от сажи и… крови?.. — Я сжег их всех. Я слышал не только то, как они визжат от агонии, но и то, как их кожа лопается от волдырей, как она хрустит, заживо прожариваясь… И это было чертовой музыкой для моих ушей. Они сдохли в муках за то, что забрали у меня Лену и Германа… И вот тут-то Голубин запинается. Недоуменно хмурится, не понимая, о чем вообще идет речь. — Но даже их вопли никогда не смогут перекрыть тот факт, что я… — и вот тут становится совсем тяжело дышать. — Больше никогда не увижу глаза моей Лены и не услышу, как пищит наш второй котенок, которому оказалось не суждено появиться на свет. Другие фера высказывают мне соболезнования. Но они не понимают. Даже моя сестра. Никто из этих счастливых сук не знает, что это такое — лишиться беременной жены. Единственного источника света в моей жизни… И меня тошнит от их сочувствия, тошнит от этих скорбных лиц, я всем своим сердцем желаю, чтобы каждый из них познал то же горе, что и я. Тогда они все запоют по-другому… Или завоют. И Глеб… Чертов Глеб… Он так похож на Лену… Последние строки утонули в чернильных пятнах. Очевидно — от слез. И вместе с тем, как строки становились все более нечитаемыми, сам Глеб… звучал все более и более сипло… Теперь уже его сердце забилось, как сумасшедшее — совсем как у его сестры на прошлом дневнике. И теперь Глеб не дает никому и шанса себя отвлечь и успокоить, резкими и нервными движениями листая страницы в обратном порядке. Он намеренно пропускает записи о том, как его отец обнаружил труп его матери, но острое кошачье зрение все равно выцепляет отдельные слова. «Выпотрошена». «Веки слиплись от крови, я не мог открыть ее глаза». «Они бросили ее кошкой, я никогда не смогу нормально ее похоронить»… И тут — вот оно. Страницы, где почерк ещё был ещё пока ровным, а бумага чистой, без намека на пятна. — Мы с Леной узнали, что у нас будет второй сын, — взахлеб читает Глеб. — Сегодня она сдавала венозную кровь для неинвазивного пренатального теста, способного показать пол ребенка у женщин с девятой недели беременности. У кошек — с четвертой-пятой. Это будет мальчик. Лена заранее уверена, что он будет полной копией Глеба, и мы решили не изменять семейной традиции давать мальчикам имена на букву Г. Имя Герман… Означает «родной», «близкий». Глеба в свое время я так сильно не ждал, но сейчас я очень жду возможности сказать ему, что у него будет младший брат. Мы сделаем это завтра за семейным ужином… И перелистнув страницу дальше, Глеб просто… Следующая запись была о том, что Елена Голубина… пропала. Повисает мертвая тишина. Еще буквально утром Давид и Лали тихонько злорадствовали над тем, что Геннадий, больше всех ждущий появления у Лали гибридного котенка, просчитался, немного… умерев. А теперь… прояснилось… многое. Это не оправдывало того, как он планомерно ломал Глеба, ненавидя его за то, что он был похож на мать. Не оправдывало того, что он хотел сломать и Лали самым страшным для девушки образом. Но сейчас, выслушав отрывок его дневника… представляя, как Геннадий нашел труп жены и держа в это время свое главное сокровище на коленях, Давид не мог не задуматься… А что сделал бы он, если бы оказался на месте Голубина? Это сейчас, пока к нему жмется Лали, Давид мог говорить, что никогда не поступил бы подобным образом. Но если бы ее… потерял?.. Если бы однажды ее сердце остановилось, а вслед за ним — сердце их ребенка, а он просто… не успел бы? Если бы ее выбросили бесполезным трупом, как… отработанный материал? Как ту Свару. Смог бы он сам… остаться собой? Вот этим вот благородным, хорошим, честным Давидом. Не утонул бы в своей боли? Смог бы остаться в здравом уме? И ответ был однозначным. Давид бы тоже не смог жить, потеряв Лали. Рядом были бы близкие, которые выказывали бы ему эти самые сожаления, но… рядом бы не было Лали. А если бы к тому моменту их ребенок уже родился? Смог бы он не звереть, когда, смотря на сына, видел бы… Лали? И сейчас он только крепче прижимает ее к себе, едва не душа объятиями и… Нет. Он никогда этого не допустит. Затихает и Серафим. Он-то видел именно те строчки, которые Глеб не прочитал вслух. И как в реальности почувствовал… гарь эту… Жареное человеческое мясо. То самое, чем бы закончилась и их история, если бы Глеб… не успел его спасти. И это все накладывается разом — людские вопли, треск огня, которого Серафим лично ссался так, как будто они были в ебучем «Маугли»… крики несчастной Евы Тишман, когда ей потрошили живот… а потом ее голос сменяется другой женщиной, старше, и… Брата Глеба… тоже… расчленили тогда?.. Чтобы посмотреть, срастется ли у него все? Или он еще был слишком маленьким, и его просто… вытащили из нее? Тоже… наживую?.. Но вот сейчас Серафим собственные триггеры держит. Намертво. Вместо этого — Глеба обнимает крепче, прижимается ближе, пытаясь глупо отвлечь… хотя бы поцелуями. Потому что не знал, что, блять, сказать. Просто это… явно… слишком. Но пока слов нет, Серафим очень старается поддержку передать ласковыми прикосновениями и бессвязным шепотом, что он самый замечательный, самый родной, и все будет хорошо, и… Четко на дневник приземляется грифон. Черные глазенки искрились истинно ребячьим восторгом, он смешно раскорячился на своих лапках, низко припадая к столу. Распушился весь. И клекочет. Громко. Прям орет. — Брысь, — шикает на него Серафим. — Щас не до тебя. Ребенок поднимает ор только громче. И внезапно… лицо Коракса становится крайне озадаченным. Разные виды фера не понимали друг друга в зверином облике. Разные племена Бастет еще могли общаться на уровне «моя твоя не понимать». Но… оборотни одного вида все-таки понимали, что значит то или иное мяуканье, подергивание хвоста, шипение… или, вон, птичий клекот. И сейчас Серафим… Да охуел он, бля. — Нет, — неожиданно твердо заявляет Кайнов. Грифон, не церемонясь, со всей силы клюет его в руку, заставляя папку закаркать тоже. — Да нет, блять, я тебе говорю! Нельзя так! — Вы типа… понимаете друг друга? — опасливо уточняет Давид. — До этого же так не было. — Не было, — тихо соглашается Серафим, потирая пострадавшую ладонь. — Он и ща очень криво изъясняется. Отдельными словами. Но я понимаю, и… Грифон орет еще громче. Молчаливый вопрос, а что ему, собственно, надо, повисает в воздухе, и тогда донельзя смущенный Серафим выдыхает: — Герман. Теперь грифон не орет, а явно восторженно пищит. И Давида вот как-то невольно передергивает от того, как он взялся кивать пушистой головой. Прямо… по-человечески. — Ему понравилось имя, — наконец поясняет Серафим. — И он орет, потому что хочет, чтобы мы назвали его Германом… И снова к Глебу жмется, всем видом давая понять, что если для него это будет слишком, пиздюк обойдется. А тот, как чувствует, поворачивается к мамке, и… глазища-то… Кот из «Шрека» плачет завистливыми слезами. — Это логично, — внезапно… довольно спокойно хмыкает Голубин. Он никогда не умел держать себя в руках. Вот буквально… вообще никогда. Даже когда они с Лали бегали мелкими котятами, если он в раж входил, это был пиздец — его же родители ему по пушистой жопе щелбаны прописывали и шикали, что нельзя так с девочками играть. Потом… Когда он рос уже без матери и… в каком-то смысле уже и без отца, то это вышло в абсолют. Гнев. Его главный смертный грех. Практически что угодно могло его вызвать, а когда больно становилось… ярость становилась просто неконтролируемой. Но сейчас… Ему было больно, да. До этого он не знал подробностей о том, в каком виде была найдена его мать — странно, но отец его от этого знания… вдруг даже уберег. И вся эта история, болезненная история их семьи, — главный кошмар и его, и Лали. «Бей» и «сдавайся». Две травмы, являющиеся двумя стороной одной медали, порожденные одним семейным древом. Но сейчас, пока его сестра тоже смотрит на него этими своими глазищами, намертво вцепившись в обнимающие ее руки ее льва, пока его так же прижимает к себе его ворон, прикладывая все свои силы, чтобы поддержать… и пока на него смотрит этот несчастный пиздюк, который… Все же действительно не виноват совершенно в том, при каких обстоятельствах появился на свет… — Это даже логично, — продолжает Глеб, прочистив горло, чтобы звучат громче, а не шептать почти, как до этого. — Мой младший брат… прекратил свое существование в одной из таких лабораторий, когда… нашу с ним маму просто вышвырнули на улицу. А грифон… Грифон в таком же месте появился. И та Свара… Взгляд невольно скользит в сторону коробки со шкурами, но Глеб поспешно его отводит, чтобы мелкий за ним не проследил. — Хочет быть Германом… — заканчивает он на выдохе. — Будет Германом. Грифон вновь заливисто улюлюкает, как певчая пташка, и сквозь этот звук подаёт голос Лали: — Это же как… ну, в «Короле Льве». Та тема с вечным круглом жизни. Сегодня мы узнали, что одновременно тем, что может тебя и убить, и спасти, являются перья Серафима… — И что ты — первый в истории кошачьих гибрид, — подхватывает ее брат. — Который явит миру ещё один, более мощный, типа как… те сцены с львятами-наследниками в начале и конце, да? — А потом поняли, что там, где в свое время завершилась одна жизнь, — продолжает за ним сестра. — Началась и новая. И обе переплетены вокруг тебя. Ягуаров переполняют эмоции. Или… ягуара и легуарессу?.. — Я помню тот день, — вновь заговаривает Глеб. — Когда он сжег лабораторию. Он вернулся домой поздно ночью, в каких-то непонятных рваных шмотках, от него пасло кровь и копотью, а взгляд был такой… бешеный. Он просто оттолкнул меня, пусть и мягко, когда я к нему вышел. Смотреть на меня не хотел. И потом он пошел сюда, видимо, чтобы… написать всё это. Сделать свою последнюю запись. Но по пути содрал эту кофту разодранную, и я видел… Ожоги. Сильные ожоги. Регенерация на следующий день их поглотила, но самая жесть была… — У сердца, — догадывается Лали. Это могла понять из присутствующих лишь она — знающая Явы Баламов. И теперь… Брат и сестра переглядываются, кивают друг другу и хором, пусть и тихо, говорят: — Если сжечь сердце ягуара, его душа будет уничтожена, и он никогда не сможет присоединиться к духам предков в Умбре. Вот так они в унисон раскрыли ещё одну страшную Яву… но при это поняли ещё кое-что. Если Геннадий едва не пошел на настолько отчаянный шаг… Он уже сам себя похоронил. Более того — он едва не отказался от возможности воссоединиться с женой в Умбре после смерти… Потому в тот момент уже знал, каким человеком станет отныне… Ее совершенно недостойным. Сейчас где-то там, в Умбре… они все вместе. Мама Глеба… и его отец, которого, ему вдруг аж захотелось понадеяться, она за дальнейшие семь лет без нее простила. И родители Лали. Тогда, очень-очень давно… Они были настоящей семьей. Вчетвером, а потом и вшестером, когда появились котята. Могут ли… продолжать ею быть и сейчас?.. — Они прощают, — как-то невольно срывается с языка Серафима. — Типа… когда ты умираешь, тебе становится, в некотором роде, легче, потому что ты отпускаешь все тревоги, обиды и печали. Даже если ты очень страшно… умираешь… Вот в этот последний момент просветление наступает. А пока ты находишься в Умбре, пока ждешь… В общем, там… у них все хорошо. Спустя столько лет — да. Вороны ведь эксперты в смерти, чтобы утверждать однозначно. А самому Кайнову казалось, что где-то в мире духов… Геннадий Голубин над ними бы еще и поржал. Мол, выкусили, сучки? А следом летит глупенькая такая мысль… Вот Геннадию ворон бы в жизни не понравился. Он бы его и сожрал. А вот маме Глеба… интересно, она была бы рада за сына?.. Серафиму очень хотелось верить, что да… Уборку заканчивают в такой… преисполненной тишине. Один только новоиспеченный Герман клекочет, скачет туда-сюда, все радуясь тому, что выбрал себе имя. Больше никаких дельных мыслей он не выдавал, просто перетаскал им все свои мячики, но… Может, это знак? Что у него тоже когда-нибудь получится… научиться обращаться в человека. За неимением альтернатив, пока все шкуры и черепа убирают просто в сторонку — Давид обещает, что потом увезет это все, чтобы придать огню. Кабинет, в целом, разгрузили, нужные бумаги нашли, мертвячину убрали… И по-хорошему бы, надо было помещение под что-то переоборудовать — вряд ли им еще понадобится кабинет. Или трофейная. Или библиотека. Но с такой аурой смерти здесь… У Серафима создавалось экспертное мнение, что хуй тут жить кто будет. Максимум — гости. Если их не сожрет Глеб. А потом они ненадолго расходятся. Давид изначально уводит Лали в спальню, но потом выскакивает, заверяя, что ему срочно надо попить. Серафим пошел кормить Германа, а Глеб заверил, что чуть позже к ним присоединится… И в итоге, когда и Серафим, и Лали выглянули в коридор, заподозрив, что ненаглядных слишком долго нет, они обнаружили их… одевающимися. — Вы куда, блять? — тихо уточняет Коракс. Типа… один раз посидел без Глеба. Чуть не порушил дружбу с Лали и словил дикую шизу. И теперь, на самом деле, ссался оставаться без него так, что прям… пиздец. — Нам по-мужски попиздеть надо, — со всем возможным пафосом заявляет Голубин, затягивая шнурки на кроссовках. — Глеб, — аж рыкает Лали, выходя из-за двери своей спальни целиком, хотя до этого просто выглядывала из-за угла. — Спокойно, — а он выпрямляется и примирительно вскидывает ладони. — Я же тебе сказал, что никаких драк, оров и прочего безобразия. Я когда-нибудь нарушал слово, а? Не нервничай, тебе ж нельзя, епта. Стоит, рычать пытается… По-хорошему надо их обоих заняшить, но у Глеба есть резонное мнение, что, если они оба свои половинки сейчас обнимут и поцелуют, то в итоге никуда и не пойдут вовсе. А надо. Иначе его братская совесть будет очень, очень грязна. Поэтому теперь он почти просит: — Давайте так. Никаких Пумонок, лучше вообще никаких гостей, никакого бухла, вы там это… Кинчик посмотрите, пожрите, можете на поставщиков из Японии вместе меня поорать, очень душу, кстати, помогает отвести, а мб поспите просто, а то бледные оба, что пиздец, а мы прям пулей вообще, нам недалеко, мы вас очень любим и тыры-пыры… И Давиду не дает даже и слова сказать, тут же его утаскивая за собой за дверь едва ли не за шкирку. Спасибо, что хотя бы с человеческом воплощении он Деймура хоть на парочку сантиметров повыше… А Лали вздыхает только и, сложив руки на груди, усмехается: — Они такие загадочные, блин, класс… Ну что, кинчик, пожрем или поорем на японцев? Хотя, если честно, я бы предпочла поняшить Германа и заодно извиниться перед ним, что от полноты чувств чуть не задушила сиськами, потому что иначе у меня реально лезет ебанутое желание таскать в зубах плюшевого львенка… Прям человеком… — Да он не злится явно… — на контрасте с ней слабенько возражает Серафим. — Типа… он прям очень добрый. Но он будет рад, если ты его потискаешь… Сука. Аж ком в горле встал. Еще совсем недавно Серафим думал сам, что надо бы с Лали поговорить. Как минимум, нормально поздравить ее с новым особенным статусом, еще раз напомнить, какой она хорошей мамой будет, и… да просто поговорить. Как раньше. Но сейчас всю уверенность сдуло, едва за Глебом закрылась дверь, и… Ему все еще было пиздец стыдно за вчерашнее, да. И опять вспомнился ненавязчивый упрек Глеба про сравнения. А так как в кабинете они с Лали в очередной раз продемонстрировали, что несмотря на разные травмы, мышление у них во многом сходится, то теперь навязчиво показалось, что Лали подумала то же самое. И… Ебанный пиздец, блять. Да почему… опять накрыло-то? Он просто в душе не ебал, что сказать. Какие слова подбирать, чтобы это не задело Лали, которую вообще сейчас нельзя волновать. Как вообще… себя вести, чтобы ее не расстроить. А Серафим, когда Глеб, которому единственному удавалось привести его в чувство, опять ушел, представлял собой фигуру, с которой вообще никак нельзя общаться беременной впечатлительной девушке. Но если прикинется, что спать сейчас пойдет, только сильнее расстроит… И поэтому Кайнов хотя бы… пытается?.. — А чем заняться… Ну чем захочешь, на самом деле… Кроме ора на японцев. Мне не нравится… Но а так, типа… чем захочешь, да. — Согласна, — легко подхватывает Лали, прекрасно чувствуя этот витающий в воздухе чмонный вайб, и потому берет Серафима под локоть, чтобы бодро увести на кухню. Есть же шанс, что она просто, ну… заразит его своим настроением? — С японцами тяжко. Они совершенно не понимают Глеба, потому что он-то японского не знает, но мгновенно оформляют доставку всего, чего надо, потому что обычно он и не словами общается… А просто рычит. Сама не понимаю, как это работает, но есть мнение, что скоро они сотворят реального Годзиллу просто потому, что он бы точно смог как можно быстрее доставлять заказы лично Глебу Голубину в Москву… И уже тут упрямо усаживает ворона, давя на плечи, на стул, а сама открывает морозилку. Да, они недавно позавтракали, и есть лично ей сейчас не хотелось… И Лали прекрасно видела, что Серафим не ел. И так же и понимала, почему. Пусть ее тошнило не от похмелья вовсе, но этот вайб, когда разные запахи кажутся очень неприятными… уже поймала. А в таких ситуациях отлично спасает… кое-что ещё, что она смачно накидала в корзину «Вкусвилла» с утра, когда заказывала тот самый кефир. — Мороженое! — радостно сообщает Лапина, выдвигая один из ящиков. — Прошу прощения за вкусовые извращения, но прошу… войти в мое положение. В прямом смысле лучше не надо, конечно… Итак — у нас тут мятная тыква, сыр горгонзола… И да — это тоже все еще мороженое. Из нормального есть с маршмеллоу и шоколадным печеньем. А ещё черное есть. Оно, знаешь ли, с чернилами каракатицы… Типа они безвкусные, поэтому так-то просто пломбир, но красиво же! Главное — хотя бы попробовать взбодрить? Показать, что все нормально? Ведь, на самом деле, так и есть. Сам Серафим мог сто раз считать вчерашний девичник неоднозначным, но для Лали это просто было… что, ну, сама не попала в настроение вообще-то. Друг всего пару дней, как вернулся из плена, а она, толком не проведя с ним время, сразу про сексы и развраты. Да, просто для нее эти впечатления были максимально новыми, поэтому… разум немного затмило. Но это совсем не значило, что они подобную тему не обсудят позже. Просто иногда стоит быть деликатнее. Всегда ведь умела! А сама пока присматривается, думает… Если он захочет поговорить о чем-то серьезном — она с радостью. Если нет — то тоже. Могут поболтать о чем угодно отвлеченном, начиная от вкусов этого мороженого, заканчивая глобальным потеплением — вечная боль всех фера. — Я предлагаю взять все, — продолжает мурлыкать она, пока тянется за десертными ложечками. — И можем врубить кино. Хоть «Короля Льва» того же, раз сегодня вспомнилось. Кстати, про то, что ты будешь нашим Зазу — все еще работает. Только… я сама не ожидала, что это случится так скоро. И что у нашего Зазу тоже будет Зазу…зенок?.. И типа это же такой прикол, что наши дети вместе расти будут! И сказав последнюю фразу… вдруг сама аж замирает с ложками в одной руке, а на губах блаженная улыбка растекается, пока второй она свой живот накрывает. Временами… осознание прям снова и снова накатывало. Лали явно будет мало трех месяцев, чтобы свыкнуться, и периодами она будет аж пищать, типа: «ебать, я буду мамой»… Особенно, когда расти живот начнет. А потом-то, когда родится, точно ещё хлеще будет… И Серафим, засмотревшись на нее, такую счастливую, окончательно забывает все слова, которые вообще мог бы сказать. Лали ведь… такая счастливая. Глаза горят, улыбка до ушей, и такое вот… теплое чувство внутри сразу. Настолько, что, на самом деле… Не хочется портить ее праздник собой, блять. — Куда сама взялась все делать, сиди, — внезапно вырывается у него в итоге. И теперь уже сам Серафим и ложечки достает, и выгребает все мороженое из морозильника, чтобы в итоге перетащить все в гостиную. На кухне, конечно, телик тоже есть, но огромная плазма во всю стену и высокими колонками все-таки была пизже. В день, когда Давид и Лали уезжали, Кайнов развлекался тем, что включал на ней ребенку звуки животных. Герман аж вплотную к телику прилипал и страшно залипал. Потом уже он усаживает Лали на диван… и даже как бы между делом пихает ей под спину маленькую подушечку. Типа… вроде, когда беременная, там потом поясницу тянет, все такое… И неважно ему было, что Лали и беременная-то типа всего… день? Или как там это работает… Короче, неважно. Речь-то про комфорт Лали. А сам, на диван с ногами забираясь, к себе эту мятную тыкву тянет. И не то что бы страсть как хотелось что-то есть, даже просто мороженое, но… Лали говорила, что ей нельзя кошачью мяту. И типа это разные растения, да и вообще, это таки мороженое, но мало ли… А на общую суету, естественно, прилетел сам сын. И устроился на диване четко между папкой и тетей, совсем ненамекающе раскрывая клюв. — Дети типа… ну, я где-то слышал, что дети быстрее осваивают всякие штуки, когда смотрят друг на друга. И я уже давно думаю, что, возможно, у Германа, — даже привык уже, — со временем получится обращаться в человека, так что они правда могут много чему друг у друга научиться… И так и зависает абсолютно глупенько, как олень на свет фар. Даже на Лали глаз не поднимает, когда уточняет: — А они будут? Ну типа… расти вместе. Ему, на самом деле, было реально важно это услышать. А Лали, стараясь не захихикать вслух, потому что аж млеет от того, как Серафим ей вот эту подушку пихнул, все с той же мягкой и ласковой улыбкой кладет голову ему на плечо. Сама ещё не придумала, какое мороженое открыть, потому что хотелки менялись примерно каждые несколько секунд… Да, количество гормона в крови явно удваивается буквально по часам… И потому она берется за пульт, чтобы включить телевизор и зайти с него в приложение «Wink» — у них с братом были оплачены все подписки во все возможные онлайн-кинотеатры, но фильм-ремейк «Короля Льва» можно было найти только в нем. И параллельно, вбивая название в поиск, все рассуждает: — А почему не должны? Ну то есть, да, я рожу нашего с Давидом Серафима-младшего человеком, и потому он сможет обращаться только примерно в восемь месяцев… Ну вот тогда смогут прям реально полноценно играть в звериных формах. Я не сомневаюсь, кстати, что Герман сможет быть человеком, — и даже не подозревает, что попала четко в мысли друга. — Потому что, ну… Он явно пиздец смышленый, постоянно это доказывает. А ещё, даже если он был получен искусственно из двух фера, то… Ему же все равно ген должен передаться? Обращения типа. И в возрасте восьми месяцев мой сынуля, — и ведь тоже отчего-то заранее уверена, что именно сын будет. — Уже должен будет ползать. Но вряд ли им так будет шибко вайбово, не думаешь? Ну типа ползаете, пузыри пускаете… Зверушками они смогут делать поболбше. И там даже если будут какие-то несовпадения в весе и габаритах… Еще раз говорю, Герман смышленый. И мы сами всегда можем быть рядом, если шибко заиграются, как любил делать мой брат в детстве… И вот он — фильм. На огромной плазме все готово, но Лали не спешит его включать. Все еще держит голову у Серафима на плече, но теперь поворачивается немного так, чтобы попытаться ему в глаза посмотреть. Мороженое выбирает себе с ебучим сыром, а вот Герману открывает с чернилами каракатицы. Заметила же, что он тоже хочет, а наслышана, что эта черная ебань весьма полезная, ну типа там железо, антиоксиданты, аминокислоты и витамины… А при этом пломбир обычный, то есть — молоко. Утром же ему завайбило. — Что скажешь? — мурлычет она вновь, обращаясь будто бы сразу к обоим. Герман, конечно, был не против. И пускай с управлениями некоторыми частями тела он еще разобрался плохо, язык в их число больше не входил. Поэтому сейчас ребенок, не церемонясь, залезает в ведерко чуть ли не по самые глаза, начиная аж причмокивать от того, как ему было вкусно, а в это время его абсолютно глупый папка… Дрожит весь. Ну вот говорят же там типа, что когда хочется зареветь, надо на что-то отвлечься. Сделать себе больно, например. Но как бы Серафим сейчас не жевал губы, остановить вот этот вот… поток… у него не получалось. Только ком в горле теперь ощущался как-то… приятно, что ли? Сначала он представил, как мелкие будут играть вместе. У него братья и сестры когда-то были, но Серафим их совсем не помнил, зато у него перед глазами были Глеб и Лали, Сега и Аня… И ему так уютно внутри становилось от мысли, что прямо их с Лали дети будут расти вместе. Станут друг для друга лучшими партнерами по играм, обзаведутся какими-нибудь общими секретиками, будут защищать один другого, хотя ему уже сейчас казалось, что это скорее котенок Лали будет защищать его пиздюшонка, который по хрупкости с папкой сравнится явно… Даром, что подрастет… Забирая тогда Германа из лаборатории, Серафим о чем-то подобном и не думал. А теперь вот… хотел ему все самое лучшее дать. Чтобы он никогда не думал даже о том, что он какой-то не такой. Чтобы его любили, понимая, какой он замечательный. Чтобы у него были друзья, а потом, может быть, ну… девчонка даже… Или парень, мало ли… А потом… Коракс наконец осознал, что именно сказала Лали в самом начале. — Ты чего… сейчас… сказала?.. — медленно-медленно переспрашивает он, а в итоге… носом шмыгает благополучно. И вроде беременной и плаксивой должна была быть Лали, а его опять такой волной чувств накрыло… — Серафим-младший?.. Да, она абсолютно точно сказала именно это. Она сказала, что хочет назвать сына в честь него. И до Серафима наконец доходит, что именно вкладывал Давид в свой максимально загадочный взгляд сегодня утром. Он типа… тоже не против?.. — Да я ж… типа… я ж прикалывался… Ну вы че, епта… — лепечет ворон. — Я типа… можете же назвать как-то по-другому, как хотите… Я просто… Да блять, какого хуя оно опять льется… Ебучий, блять, дождь из глаз. — Ну ты чего-о-о, — тянет Лали, уже открыто по-доброму смеясь. — Ну ты прикольнулся, а нам завайбило. Кстати, пока Глеб читал дневники своего отца, ты же по-любому заметил фишку со значением имен? Типа вот как Глеб — «наследник Бога», Евлалия — «слакоречивая», Герман — «родной»?.. Мы все эту тему любим. Я вот все нарадоваться не могу, что Давид — это «любимый», «возлюбленный». А ты знаешь, что Серафим — это «пламенный»? Так что, жар-птичка ты наша, я считаю, твой вариант лилегуару в самый раз… А когда потом мы намутим ещё и дочку, я хочу ее Селиной назвать. Как знаешь… Селина Кайл — Женщина-Кошка из Бэтмена, и оберегающая нас богиня Селин. Это имя «небесная» означает. Я считаю, что это — идеальный мэтч… А пока Кайнов продолжает всхлипывать, Лапина вновь мягко смеется и целует его в щеку. Растрогала ворона, а теперь решила, что и самой пора — наконец нажала на нужную кнопку на пульте, чтобы включился фильм. Серафим, оказывается, только мультик видел, и теперь поражается тому, какой графон Дисней запилил в ремейке. И вот они смотрят, как многочисленные обители Африканских степей собираются на поклон… будущему новому царю зверей — Симбе. И едва Лали видит малыша… Теперь ревет уже она, то и дело вообще неосознанно поглаживая себя по животу. Аж будто уже самой не терпится, чтобы расти начал… Чувствовать его… А когда толкаться через примерно полтора месяца начнет… На появлении Шрама корежит обоих лучших друзей, а Лали не удерживается, тут же комментируя, что у этого завистливого сукина сына грива общипанная, что пиздец, а вот у Давида как у Муфасы и даже круче… И совершенно ведь глупенько забывает о главном сюжетном повороте, когда эту параллель проводит… Львиц она тоже комментирует, подмечая, что здесь они показаны красиво, а вот Оля в своем обращении… скорее напомнила ей ту страшную и злобную мультяшную Зиру из второй части, где про дочку Симбы и Налы, Кьяру, сюжет был. Отдельный смак для нее, сопровождающийся новым потоком слез счастья, это сцены Муфасы с маленьким сыном. Что когда детеныш скачет по спящим родителям, что когда няшатся по-всякому, что когда папа спасает его от гиен на слоновьем кладбище, а потом снова преисполненно говорят… Она ревет и ревет, вслух завороженно бормоча, что вот Давид точно будет прям именно таким же замечательным отцом. Она в этом не сомневается. Вместе они смеются над сценами с Зазу, и вроде даже Лали удается Серафима заставить немного посмеяться, когда она на каждом моменте, буквально с разницей в минуту, мяучит: «Да это же ты! И это ты! Ну вот это точно прям ты!». Но потом… Показывают ущелье. То самое ущелье, и Лали вдруг аж замирает от ужаса. Да, она немного не учла, что… Ладно, в детстве всегда на смерти Муфасы ревела, как тварь, но когда сейчас провела параллель между ним и Давидом… А ещё ведь сначала покажут маленького напуганного котенка в смертельной опасности, и от одной мысли об этом Лапина опять хватается за живот… А потом будет… Потом… И все это под музыку такую трагичную… Гребанный Ханс Циммер… К счастью, ебучие антилопы даже не успевают побежать — картинка на экране тормозит на моменте, когда крошечный Симба только пытается рычать. Так и застывает в незнании, что скоро будет думать, что попытками в отцовский рык спровоцировал целое стадо, хотя на деле это сделали гиены в подчинении Шрама… Это Серафим поспешно на паузу поставил. Аж чуть пульт не выронил. — Фу-у-ух, — облегченно и пиздец как громко выдыхает Лали, которая до этого сидела, замерев и даже не осознавая, что, блять, не дышит. — Спасибо. Об этом я что-то вообще не подумала… И вновь смеется, пусть и немножко нервно, опять опрокидывая голову Кайнову на плечо. — Возможно, я опять просчиталась… Ты меня спас. Серафима, в последнее время хронически уверенного в своей бесполезности, торкнуло второй раз. Сначала — с перьев на амулете Глеба. Теперь вот… Лали просто про спасение сказала, а у него уже опять глаза на мокром месте. Ебанный пиздец, да когда это закончится? Страшно представить было, как бы они тут все затопили, если бы все-таки добрались до момента смерти Муфасы. Но вообще, после очередного подтверждения того, что Герман вполне себе обладает хоть и пока еще совсем детским, но сознанием, Кайнов бы почувствовал себя пиздец каким хуевым отцом, если бы добровольно показал ему вот этот максимально травмирующий момент… А Лали, между прочим, вообще нельзя волноваться… И тогда Серафим цепляется вообще за другую тему. Устраивается так, чтобы Лали могла по нему почти растечься для удобства, и интересуется: — А ты какую свадьбу хочешь? Герман, услышав новое слово, аж мороженое хомячить перестал. Есть мнение, что больше его все-таки интересовали остатки сладости на его клюве, но погреть уши в разговорах взрослых грифон явно был не против. Истинный вороненок. — Ну типа… у меня есть ощущение, что меня в детстве водили на чью-то свадьбу, и возможно, это был кто-то из родителей наших, но я не очень помню, поэтому не знаю, как женятся фера. — У них ведь и таких прям… серьезных парочек-то и не было. Только Русик с Данечкой, но Даня, наверное, помер бы, если бы Русик ему предложение сделал. Или все-таки сделал?.. Серафиму вдруг страшно захотелось доебаться… — Но я знаю, что люди одинаково фигачат как скромненькую роспись, где только молодожены и буквально парочка близких, так и ебать какие роскошные торжества на миллион гостей сразу. О да. Пусть у него не было телефона, Кораксы всегда абсолютно нескромно считали себя круче интернета. Серафим знал очень много разной, иногда совершенно рандомной инфы, которая хаотично распихивалась по полочкам в голове. А «Короля Льва» тогда, кстати, с Лали и смотрел. Ему вечно все новые фильмы и мультики показывал кто-нибудь из друзей. Так и был в курсе, блять. — Но какой бы ты варик не выбрала, я считаю, что мы пойдем выбирать тебе белое платье, — явно более уверенно, чем когда Глеб и Давид только ушли, продолжает ворон. — Чтоб знаешь… не, я не очень хочу, чтобы твой будущий муж ходил без челюсти, но в теории, когда она у него отвалится, то так же обратно и прирастет… А самому, блять, реально интересно. Нет, механизм про сравнения Серафим понял, и теперь триггерился от одного слова, поэтому, как бы там ни жили бычара с медвежонком, это ничего не значило, но… Полюбопытствовать-то ему ничего не мешает же, да?.. И типа… Ладно, пожалуй, все-таки тема свадьбы в утренней истерике Глебу всплыла вообще не просто так. Лали смеется только, расслабляясь пуще прежнего. На губах — мечтательная улыбка, и… — Я бы, наверное, хотела не просто белое платье, — выдыхает она. — Типа знаешь… необычное прям какое-то. Может, даже с леопардовым принтом… Но чтобы не вульгарно, а вот как-то… Я просто же, правда, никогда не могла в себе до конца кошку принять, не ощущала себя… полноценным ягуаром. А сегодня все на свои места встало. Вот именно с Давидом человек и кошка во мне начали находить баланс. Да, бывало, что расфокус случался, но это с непривычки. А сейчас мне все нравится. Я люблю все стороны и в нем… и в себе. И, может, я бы хотела какую-нибудь церемонию вообще в стиле сафари, чтобы мы даже в образах людей не теряли свое второе «я». Чтобы и мы, и каждый из гостей были собой во всех смыслах. Вот… Благодаря тому, что она выросла в семье двух творческих людей-кошек, Лали даже уже могла представить себе примерный эскиз. Вероятно, надо будет найти очень хорошую швею… Там бы был корсет — это точно. Поэтому надо было бы проводить свадьбу либо пока живот ещё не вырос, либо уже после родов. Корсет был бы именно классическим леопардовым, а верхний слой, вне всяких сомнений, пышной юбки был бы из какого-нибудь легкого нежно-розового прозрачного материала… И фату бы такую хотела, чтобы с юбкой сочеталась, то есть и розовая, и в пятнышко, а держалась бы она на какой-нибудь тиаре с египетскими мотивами… ну, Бастет и всё такое… — А про торжества… — продолжает мурлыкать она. — Мне нравится весь этот вайб из кино с миллионом гостей, чтобы прям пафос пер, но мне кажется, что это только на экране красиво, а в реальности может быть утомительно, если все эти люди — незнакомцы. Я бы и наших фера не всех звала… Ну, знаешь… Минус Замай, Слава, Юрец, Федос — это прям точно… Хотя кабанчик-то мне раньше нормальным казался. Может, можно было бы позвать кого-то из Питера, если Давид захочет. Но так… Я бы не слишком хотела, чтобы в моей свадьбе принимали участие, например, всякие важные дядьки из нашей семейной компании. Типа… Много людей — это хорошо, когда ты знаешь, что все они относятся к тебе искренне. Чтоб все было тепло и по-настоящему, а не красивой картинкой. И… Я знаю, кто будет подружками невесты. Их же по классике три обычно? Так вот ты, Анька и Данечка… Птичкино сердце сегодня такого количества нежностей не выдерживало. Но в этот раз не запищать от умиления помогло небольшое отвлечение — Герман на них глазами хлопал, водя головой от Лали к Серафиму и обратно, явно очень стараясь вникнуть, но пока не догоняя, что они там такое планируют. И потому Кайнов заверяет: — Не ссы, я тебе тоже какой-нибудь… Бля, кулончик, что ли, нарою. — Назвать это «ошейником» для собственного сына у него не поворачивался язык. — Будешь самый модный. Он явно особо ничего не понял, но был за любой кипиш, кроме голодовки. А Серафим, гладя Лали по волосам, внезапно… аж срывается, наверное. В хорошем смысле. — Раз я подружка невесты… я замучу тебе девичник. Клянусь, у тебя будет самый пиздатый девичник. И платье самое роскошное. И праздник, чтобы все, нахуй, обзавидовались. Чтобы вот такое, знаешь… дорого-богато, но при этом с максимальным уютом и няшеством. А еще у тебя будет пиздец какой пиздатый муж. Ну типа, в смысле есть, но как бы еще пока не муж. И ребенок, которому ты будешь самой лучшей мамой. И все у тебя будет… да лучше всех будет, Лаль, понимаешь? Потому что ты как никто другой заслужила вот это вот… ну, как в сказках. «Долго и счастливо». Ты ж прям… прям… Да когда ж его, блять, попустит уже от этой… даже не сентиментальности, повышенной чувствительности, что ли? — И типа… оно… оно не получается… Ты даже не представляешь, наверное, насколько я за тебя рад. Оно нихуя не получается… ну, как раньше… Но я правда, я правда очень-очень за тебя рад. Это вот именно все… ну… как я хотел для своей драгоценной лучшей подружки. И если я тебя когда-нибудь опять чем-нибудь задену… это вообще не потому, что ты что-то не так сделала, вообще нет! Ты самая лучшая, самая волшебная, замечательная, а я просто… типа… хуевит пиздец, но я… Короче, я очень хочу постараться. Ради Глеба, ради сына, епта, ради тебя, ради… бля, я ж теперь еще типа… дядя буду. Короче, я просто… не обращай на эту хуйню внимание, ладно? Типа… вот тебе вообще не за меня переживать надо, а я… короче, я справлюсь. Обязан тип. А пока вы меня все любите, типа… че б мне и не справиться с шизой, да? — Си-и-им, — тянет Лали, теперь переворачиваясь так, чтобы видеть лицо. — Ну ты чего-о… Во-первых, ты никому ничего не обязан. Во-вторых, что это за «справлюсь» такое, когда вместо этого есть такое замечательное «справимся»? Вот именно, что мы тебя любим. Я тебя люблю пиздец просто. Вот правда. Ты ж помнишь, как мы мгновенно завайбили, когда встретились? Словно всю жизнь друг друга знали. Отвечаю, в каких-то параллельных вселенных мы точно сами братом и сестрой были. А в конце месяца, так скоро, у нас же и вовсе годовщина! И мы обязаны ее отметить. Вот. И Глеб тебя любит как, видишь? Ты бы знал, как он тогда… — чуть не сказала про лабораторию, блять, но вовремя, дурная, спохватилась. — Он же реально что угодно для тебя сделает. Я даже… словно сейчас снова стала видеть в нем того своего брата, каким он был в детстве. В последние семь лет он таким бывал… слишком редко и очень ненадолго. А с тобой явно прям… раскрывается. И Давид… Пусть у вас не было пока особенной возможности пообщаться плотнее, но видишь сам — он очень даже за то, чтобы назвать в честь тебя нашего сына. Разве это не о многом говорит? Мы — твоя семья. И мы не можем за тебя не переживать, потому что любим. Но это не значит, что ты какая-то проблема. Вовсе нет. Вот ты бы считал меня, например, проблемой, если бы сорвалась я? А я вот недавно себя вела очень плохо. Тебе бы не понравилось. Но почему-то я вот уверена, что ты бы все равно меня ни в чем не винил, а просто переживал и поддерживал. И тем более… Смотри, как тебя любит Герман! А детей вообще обмануть невозможно, у них самые чистые души. Всех чувствуют. Вот. И словно в доказательство ее слов, пока сама Лали теперь лежит у Серафима на коленях и смотрит на него снизу вверх, грифончик переползает ей на грудь. Усаживается и тоже смотрит на своего папку. Вот так на Кайнова и хлопают сразу две пары совершенно искренних глаз. — Я не буду на тебя давить, чтобы ты там насильно из себя слова тянул, если о чем-то говорить не хочется, — продолжает Лали. — Я знаю эту фигню, когда сказать что-то сложно. Мысль сформулировать, если в голове белый шум. Или просто больно что-то говорить вслух. Или боишься своими словами сделать кому-то хуже. Я все эти моменты прекрасно понимаю, потому что проходила через них сама. Но вот если ты почувствуешь, что прям надо… То знай, что у тебя всегда есть не только Глеб, но и я. И даже если я сама не всегда знаю, что сказать, я найду иные пути и способы тебе помочь. Так ведь и должно быть в семье, разве нет? Все друг друга дополняют… и друг на друга опираются. Резонное напоминание о том, что последний, о ком она сейчас должна переживать, это он, Серафим давит. Не в том смысле, что ему не было приятно, что ему не хотелось, как раньше, очень много времени проводить с Лали, просто… у нее же буквально без пяти минут муж. Ребенок. А эмоциональный ресурс, который она могла потратить на свою семью, она сейчас тратит на Серафима. Это ж ведь… нехорошо… — Я знаю, что люди говорят, что спасение утопающих — дело самих утопающих, — начинает Кайнов. Ему бы, блять, опять заткнуться и просто согласиться, а в итоге, блять, опять язык развязался. — И я раньше этого нихуя не понимал, типа, ну… Ты ж тонешь. Ты себя не спасешь. А нихуя — там механизм работает, что когда человек тонет, он бултыхается и сам своему спасению мешает. Надо типа… приложить усилие, расслабиться и все такое, чтобы тебя вытащили. То есть, по сути, тебя могут хоть всем миром тащить, но пока ты сам не постараешься, ты и сам помрешь, и своих спасителей утопишь. А я вот именно… у меня… не получается, понимаешь? Видел же, блять, понимал, что все стараются. Даже Давид все слова подбирал, чтобы ничем его не триггернуть. Все понимал. Но это… как какой-то замкнутый круг, из которого Серафим не понимал, как вырваться. — Я просто очень устал. От себя. Типа… каждый раз, когда я хотя бы на секунду позволяю себе подумать, что вот, ебать, ща же все хорошо… Я опять цепляюсь просто за рандомную хуйню, за какую-то тупо, блять, мелочь. Типа она может быть вообще не связана с… ну, ты понимаешь, а просто, блять… «О, кто-то из твоего окружения любит друг друга? Кстати, а ты помнишь, что до твоего появления Глеб ебался с девчонками? Так вот, когда ты его доведешь, а ты доведешь…». У меня, сука, любую хуйню таким образом получается раскрутить, и я… Я правда очень сильно устал. Вот именно, что от себя. И каждый раз, когда меня кто-нибудь жалеет, ты, Глеб… вот сначала легче. А потом опять, как по щелчку, на нахуй, наслаждайся, а то чет расслабился, подумал, что у тебя может быть все хорошо. И типа… мы уже с ним разговаривали утром. Про это же. Но я опять возвращаюсь к мысли, что типа… пока у меня хоть что-то… не получится… Я, блять, вам всем… эти, нахуй… эмоциональные батарейки и посажу. Я же понимаю, как это работает, типа… Каждый раз, когда эта хуйня опять начинается, я на сто процентов уверен, что Глеб думает, что это не я ебанулся, а что он не так что-то делает. А это не так ведь. Это просто я припизднутый, а эта хуйня не проходит. Просто нахуй… кто-нибудь посмотрел не так, что-то не то сказал, а это не «не то» и «не так», это мой ебучий мозг автоматом докручивает, и начинается… Даже пиздюк притих. Что бы понимал, блять. И сейчас Серафим реально стыдливо глаза отводит, выдыхая: — Прости. Я опять… Я не должен был. Хорошо, что мозгов хотя бы хватило не сказать, сколько у него нехороших мыслей мелькало за последнее время. Типа… так, по сути, ты себя только хлеще в этом пиздеце топишь. Но люди же вроде так делают, и как будто даже… ну, пожить могут… — Да почему не должен?.. — мягко уточняет Лали. — Если хочется сказать, если оно идет, то зачем молчать? Я… я же об этом и говорила. Что мы все — семья. И я сама попросила тебя говорить со мной. Пойми, пожалуйста, мы все ведь… Никто не забьет на то, что тебе плохо. Потому что это тоже бесконтрольно. Когда любишь — переживаешь. И не ты в этом виноват. Я повторюсь… вот ты бы на моем месте на меня забил, а? Что ж… возможно, час настал, да? — В те пять дней… — выдыхает она заметно тише. — Все плохо было. Очень. Я изначально зацепилась за… глупость. На самом деле… у меня ведь тоже ужасные проблемы с самооценкой, с пониманием собственной ценности и важности, а иногда… Это вот до абсолюта доходит, что я себя вообще самым недостойным в мире ничтожеством считаю. Тогда так и было. Еще в тот день, когда вы с Глебом за твоими вещами уехали. Я все с сексом на Давида давила. Мне казалось… я не знаю, это тупо. Но я думала, что, если меня к нему так бесконтрольно тянет, а он находит в себе силы держаться, отказывает, на потом откладывает… То, ну как бы не так уж я привлекательна. И эта мысль для меня катастрофой стала, потому что ударила по остаткам самооценки, которая и так хрупкой всю жизнь была. А потом стало еще веселее — он мне объяснил, что дело в его собственной травме из-за воспитания Симб. Сразу после того, как я… можно сказать, вынудила его мне уступить, хотя сам он готов не был. И пошло-поехало… Вокруг — стресс, подготовка целой спецоперации, и я за тебя тоже страшно переживала, ведь ни у кого не работал поисковый Дар. И при этом… Мы с Давидом долго не виделись. С Глебом тоже. А в голове черной дырой все расползалось, что… Вот с Давидом мы разные. Что не совпадаем во взглядах, во всем вообще… И я тоже много про его бывших думала. Про Олю ту же. Я, блять, даже нашла ее. Выследила. Ну, просто в каком отеле она остановилась. Не уехала, Давида ждала… А я думала и думала, что… Он же не счастлив со мной. Я мозги ебу. По хуйне страдаю. Думала, что мы должны расстаться, чтобы он мог двигаться дальше и найти… кого-то другого, с кем бы ему было хорошо. Оно жрало меня и жрало… Вплоть до того, что я выкручивала наизнанку все, что мне когда-нибудь говорили. Про особенную, например. Что нихуя я не особенная, а просто ненормальная и дефектная. И этим и выделяюсь. Хотелось саму себя с грязью смешать, чтобы доказать всем, что я никакая не принцесса, а самой себе, что все мои сахарные мечты — глупость, которую я не заслуживаю. А заслуживаю только, чтобы меня рандомный урод в асфальт ебалом вжал и выебал. Чтоб вот грязной быть, и чтобы девственность эта помехой не была. Думала, что, если я неопытная, то поэтому и не нужна. Что надо разобраться с проблемой самой. А потом… Вот когда до расставания додумалась, то и поняла, что… сдохнуть стоит? Что я сама проебала лучшего мужчину в своей жизни идиотскими заскоками, а брату столько времени мешала своей жизнью заниматься. Хотела Давида из города прогнать, чтобы он не поехал с нами тебя спасать и не увидел… того, что я собиралась сделать. У Глеба бы ты был, вместе вы бы справились без меня… Вот так я думала. Скажи же, что… Тебе, как моему близкому человеку, неприятно сейчас было все это слышать? Переживательно? Но я тебе это говорю даже не столько потому, что махнуться местами пытаюсь, нет, конечно, а просто… Я тебя понимаю, Сим. Я знаю, что это такое… когда течет чердак. Сейчас эти события казались совсем не недавними, а словно… век целый прошел. И все равно аж сердце садняще заколотилось, стоило только… вспомнить. — Но ты видишь, что происходит сейчас?.. — продолжает Лали совсем тихо. — Вот про утопающих, понимаешь? Я не просто бултыхалась. Я орала, чтобы меня не спасали, при этом привязывая булыжник к своей же шее. А я плавать вообще-то и так не умею, не помню, говорила тебе или нет. Меня вытащили насильно, потому что заставили взглянуть на ситуацию под другим углом. И потому что… хуй забили на все мои закидоны, мол, уходи, не обращай на меня внимания, забудь… И правильно сделали. Тебя никто не бросит, Сим, как бы ты ни упирался. В конце концов… вместе они могут больше, разве нет? Лали в те пять дней была одна со своей шизой. Рядом не было ни-ко-го. А сейчас они вновь живут семьей, которая с появлением Германа еще и разрослась. И так… они не просто могут, они будут стараться все разом. — Никто бы без тебя не справился, Лаль, — упрямится Серафим. — Нехорошие ты вещи думала, бля, и тебе страшно повезло, что надо мной в это время опыты ставили, потому что я бы тебя так заклевал… Но хорошо, что думала, именно в прошедшем времени, а не думаешь. Ну, ты поняла… А сам-то, блять, как раз думает. Никогда ведь не сомневался, что Лали — намного сильнее, чем даже сама думает. Ну да, бывало, что заносило. А кого, блять, не заносило? Но… как бы хуево не было… Лали, в некотором роде, типа… гибкая, что ли. Если ты сможешь ее убедить, она тебе поверит. Вот, у Давида получилось — теперь они счастливы, ждут ребенка. И… Блять, опять сравнивать взялся, что ли? Нет, то есть… Просто Лали смогла найти в себе силы из этой самой черной дыры выбраться. По сути, Давид мог бы хоть целую вечность безостановочно ей про любовь затирать, но пока она сама не смогла… ну по сути, саму себя превозмочь, чтобы ему поверить… Короче, если бы она не открылась сама, у него бы ничего не получилось. И хуй бы кто Серафима подружкой невесты назвал. Стояли бы сейчас… на похоронах. Нет, Глеб с ним счастлив. И в целом, у них всегда во всем взгляды сходились. Даже вот пугало иногда, насколько совпадали. И он не хотел… без Глеба. Вообще. Ничего и никогда. Но… Давид потянул Лали насильно за собой, и она выбралась. А если Серафима, даром, что тощий, как смерть, раз за разом тащить и тащить, тащить и тащить… то однажды… силы закончатся даже у Глеба. Разве нет? Когда ты стараешься, всего себя вкладываешь, и вроде все ненадолго затихает, но потом начинается опять с новой силой, и так по кругу. Разве это, блять, не заебет однажды? Не уничтожит… ну, саму любовь вообще? Точнее даже нет… Ты-то любишь. Знаешь, что тебя любят. Но у тебя просто однажды сядут батарейки, когда ты стараешься… а партнер твой, очевидно, старается недостаточно. Вот этим вот «недостаточно» Серафим считал исключительно себя. Старался же. Правда! Но потом разом накрывало, и все опять, и… Любовь ведь иногда… тоже может быть… разрушительной. Нет, он не смог бы даже заикнуться о расставании, даже если бы сам себя убедил, что это во благо Глеба, но если однажды он сам… захочет… Сука. Да почему даже сейчас, когда Лали ради него всю душу вывернула… внутри опять так… больно?.. — Давай мультик какой-нибудь врубим? — порывисто предлагает Серафим. Побег от проблемы — самая хуевая из стратегий, но… Он, блять, правда слишком от себя же устал. — Бля, я помню, мне тогда нравился «Балто», он же, кстати, тоже типа про гибрида, и там потом во второй части у его дочери зов предков взыграл, но как будто про волков надо с Аней смотреть… Или блин, фильм? Ебучая «Книга Джунглей»? Там же как раз пантера, и там он вроде даже канонично мужик… Терпеть не могу огонь, но там вайбовые тропики… Закрылся, наверное. Но в этот раз так казалось… все-таки… правильным… А Лали обещала себе не давить. Если сейчас продолжит развивать эту тему, то… вероятно, хуже сделает. Она очень сильно старалась, пробовала разные тактики — быть веселой и пытаться своим настроением заразить, говорить на отвлеченные темы, фильм смотреть, прямо заговорить о проблеме, когда ей на секунду показалось… Что друг ее может услышать. Сам же начал говорить о своем состоянии, и она восприняла это за знак… Снова очень захотелось к Давиду, потому что воспоминания о тех днях резанули по живому, но Лали не жалела, что душевно выпотрошила себя Серафиму. Возможно, позже он поймёт, о чем она говорила?.. А пока… стараясь скрыть собственную растерянность и даже некоторую опустошенность, Лали просто улыбается и начинает искать искать в онлайн-кинотеатре «Кингу Джунглей». В конце концов, пусть у нее и опускались руки достаточно быстро и легко… Она только что пообещала Серафиму его не бросать. И намерена сдержать свое обещание. Нервничать-то действительно нельзя, а эти воспоминания… *** На самом деле, в квартире Давид и Глеб даже толком ничего не успели обсудить — не то что бы Голубин считал, что Серафим бы его намеренно подслушивал, хотя мог сделать это чисто рефлекторно, привыкший быть разведчиком, но вот о безмерном любопытстве сестры знал с детства. И ей… как бы пока знать ничего и не стоит. Глеб сразу предложил поговорить не дома, хотя ещё понятия не имел, что речь пойдет об их семейном музее, но стоило Давиду об этом заикнуться… И вот они уже сидят в «ягуаре», собственно, ягуара — слишком Голубин любит сам быть за рулем. Без странных объездов, которые автоматом предлагает навигатор через Новый Арбат, ехать по прямой до Парка Горького всего девятнадцать минут. — Я верно понял, что тебя заинтересовало то, что сказала Лалька про коллекции старых украшений нашего бренда? — хмыкает Глеб, весьма агрессивно объезжая вечное столпотворение вокруг Кремля. Вот тут-то и становится очевидно, кто учил Лапину водить… а, возможно, и не учил, а просто посадил ее за руль и сказал: «ебашь, сестра, ты — королева этой дороги», пока она пищала и едва не плакала, не понимая, где газ, а где тормоз… — И вообще знаешь, — невозмутимо продолжает он, не обращая никакого внимания на то, как им возмущенно сигналят. — Я думаю, ты и сам заметил, насколько поменялось мое к тебе отношение… И, наверное, догадываешься, почему, — разумеется, речь идет о совместных тренировках ради спасения Серафима, за что он бесконечно льву благодарен. — Но мы ни разу не говорили прямо о тебе и моей сестре. Не то что бы я хочу лезть не в свое дело, но… Мне кажется, я имею право быть уверенным в том, что с тобой она точно будет счастлива. — А ты в этом сомневаешься? — резонно интересуется Давид. У него лично было пока всего одно желание — не умереть, пока они не окажутся на точке. А еще, возможно, сейчас Давид впервые настолько серьезно задумался о том, что когда он купит Лали машину, а он обязательно это сделает, ее придется… полностью переучивать водить? Как минимум, научить правилам дорожного движения, знакам, штрафам о превышении скорости… — Я не отрицаю, что у нас были сложности, — продолжает Деймур в итоге. Скрывать очевидное не было смысла. — И в первую очередь, это было порождено тем, кем я родился. Но ради твоей сестры я отказываюсь от всего того, что воспитывают в Симбах… И тем более не буду воспитывать нашего ребенка так. Ладно, он просто не мог отказать себе в удовольствии еще раз посмотреть на такого преисполненного последнего новостями Глеба. — Лали счастлива со мной сейчас. Я это гарантирую. И я намерен это только приумножать дальше. Я никогда не сделаю ей больно и не обижу. — И… они ведь не рассказали ни Глебу, ни, видимо, Серафиму одну из самых важных частей их приключений в коттедже. Поэтому сейчас, откидываясь на сидение, Давид, избегая темы Яв Симб, произносит: — Оля мертва. Когда мы уезжали, она попыталась напасть на Лали, и я ее убил. Это было сказано не с целью, чтобы как-то повыпендриваться, но вот этот чуть ироничный взгляд у Давида получился почти сам по себе. Что-то вроде немого вопроса… Это достаточно убедительно для тебя? Глеб водил машину ебануто — это не просто факт, а прям фактище. Так, что шины визжали. Но он просто слишком любил эту фичу фера с абсолютной ловкостью и мгновенными реакциями, потому и кичился, что как бы не игнорировал все правила и знаки, никогда по-настоящему не провоцировал аварии. И сейчас, собственно, он, не сбавляя скорости, явно превышающей допустимую в центре столицы, спокойно поворачивает голову к Давиду, с самым деланно-задумчивым видом словно бы… оценивая. Хотя, как и обычно в последнее время, это все было именно… наигранно. Не было у него в Деймуре больше никаких сомнений. Придирался от нехуй делать и чисто потому, что характер с детства вредный. Тот самый мальчик, который зубами таскал девочек за косички… — Ладно, — усмехается он, возвращая взгляд к дороге за секунду до того, как чуть не сбил один из знаков… и ловко руль выкручивает, его объезжая. — Минус львица — это пиздато. Зная Лальку, ей ее существование покоя не давало бы. А тут сучка ещё и сама нарвалась. Но знаешь… И тут они как раз тормозят на подъездной дороге четко перед Площадью Искусств рядом с «Гаражом» — между ним и зданием юридического факультета МГЭУ. Доехали, разумеется, едва ли не в два раза быстрее, чем утверждал навигатор. — Я искренне рад, что теперь мою сестру защищает кто-то, кроме меня, — продолжает Глеб с совершенно серьезным выражением лица, убрав прежнюю смешливость. — И ты преуспел даже в тех вещах, в которых… не смог я. Освободил, по сути… нас обоих. И я так тебе и не сказал «спасибо». За убийство моего отца. Вернее… того, что от него осталось. Так стало лучше всем, и ему в том числе. А у меня… А у него теперь есть реальная возможность… жить самому? Вот это именно то, о чем ему тогда говорил Серафим, когда только появились вести о гибели Геннадия. Лали есть, кому защищать. А если Глебу так необходимо тоже кого-то оберегать… У него тоже есть кого. Его самый дорогой и любимый ворон. — За такое обычно не благодарят, ты знаешь? — тихо смеется Давид, качая головой. Но он тоже даже как-то чисто невольно зеркалит серьезный тон Глеба, продолжая мысль: — Я не считаю, что сделал что-то такое, за что стоит говорить «спасибо». А тогда я… я знал, что не смогу уехать, если ее не защищу. Зная, что где-то там единственной девушке, которая увидела во мне что-то хорошее, угрожает опасность, что ей больно, плохо, а я просто… уехал, ничего не сделав. Я бы не смог даже просто жить, если бы ее оставил. Но не хотел типа… давить. Пугать ее еще сильнее. Думал помочь и уехать. Ну, и… где мы теперь? А ведь он только сейчас действительно задумался о том, что… Лали ведь говорила, что он — хороший сам по себе. Но никто никогда Давида таковым не считал. И уже тогда, когда они только-только увидели друг друга, она… разглядела в нем то, что никогда не видели другие. И именно ее любовь, ее нежность заставляли Давида раз за разом становиться… еще лучше. Ради нее. — И, на самом деле… Сегодня я даже был рад, что все сложилось именно так. Убийство изначально стояло последним вариантом в списке спасения твоей сестры, но… мне пришлось действовать быстрее. И пускай он стал действительно дурным отцом и дядей, он ушел достойно — в бою. Он был сильным соперником, действительно причинившим мне неудобства. — А это удавалось мало кому. — И я уверен, что в Умбре он сможет найти свой покой. Возможно, он не должен был этого говорить, но слова… просто пришли, показавшись правильными. И почти сразу после этого Давид первым выходит из машины, уже на пути к музею поясняя: — Мне нужно кольцо. Я считаю, что Лали достойна чего-то невероятного и особенного, и я подумал, что что-то, связанное с историей семьи, может подойти. Но если нет, я посмотрю в другую сторону… Он ведь очень серьезно был настроен стать для Лали не только первым мужчиной в ее жизни, но и единственным, узаконив их отношения. — Да какую, блять, другую, — ворчит Глеб, показательно закатывая глаза. — У нас лучшие побрякушки в мире, и это без пиздежа. Мы в жизни ничего не покупали от других брендов, потому что всегда все свое было. Так что правильно все думаешь, погнали. Так они и тащатся в само здание музея современного искусства «Гараж». На самом деле, весь его вид противоречил самой природе фера — изначально оно было выполнено в стиле модернизма, а теперь и вовсе напоминало урбанистическую издевку над природой, обосновавшись среди зеленого парка, покрытое светоотражающими листами сотового поликарбоната. Издалека могло показаться, что оно стеклянное — на его поверхности отражалось буквально все, включая небо, блики и солнечные лучи, вечером — полосы заката, а ночью — каждый фонарный огонек. Но, подойдя ближе, можно было увидеть, что материал более мутный, но за счет этого создающий более космический вайб. Внутрь они заходят, толком и не осматриваясь — даже если Давид пытается, Глеб тут же его тащит дальше за собой, продолжая ворчать: — С Лалькой потом сходите, проведет тебе экскурсию, не ссы. Потому что сейчас им важнее как можно быстрее добраться до части музея, связанной с брендом, забрать что надо и просто… поехать обратно домой. Глеб ведь заметил эту тревогу на лице Серафима — потому и не подошел ласкаться и обниматься, иначе бы по итогу так и не вышел из дома вообще. Да и… Он тоже знал, что у женщин их рода симптомы беременности переходят в режим атаки весьма быстро. Заботится, блин, о сестренке и ее будущем женихе, чтобы, если от нее скоро можно будет даже на уровне феромонов учуять формирование котенка, молодой отец этот момент не проебал, и она не почувствовала это раньше него. Даже несмотря на то, что сегодня у нормальных людей, не ведущих праздный образ жизни, не выходной, в «Гараже» столпотворение всякой модной молодежи. Подростки, любящие строить из себя интеллектуалов, давно облюбовали это место. Но, к счастью, именно их ювелирка интересовала меньше всего, и потому в этой части музея народу не так много. В принципе… У Глеба есть идея, что именно стоит показать Давиду. Здесь же хранится вот самое-самое первое кольцо в виде кисы. У него какой-то здоровый камешек малинового цвета, Голубин в них никогда не вникал, сосредотачиваясь на части бизнеса, но вот Лали шарила. Оно ей всегда нравилось. Здоровое, что пиздец, оно сделано в виде полноценного белого ягуара, по сути, собой обвивающего весь верхний ободок кольца из розового золота так, словно крадется. Но вот именно камень ягуар еще и огибал, словно собирается свернуться вокруг него клубочком. И самое, блять, важное, что эта киса целиком покрыта мелкими бриллиантами. Самыми кристально-чистыми. Оттого блестит кольцо лютейше, переливаясь бликами даже в темноте — количеством алмазов можно было зацепить даже самый крохотный и дальный источник света. Оно реально было первым в этой коллекции. Дизайн разработан еще в девятнадцатом веке их бабушкой. Тут есть и множество других вариантов с самыми разными формами кошек и иными самоцветами, так что тут уж на выбор жениха, но это Глеб точно обязан ему хотя бы показать. Но вдруг… Пока Давид идет вперед, внимательно рассматривая скрытые стеклянными витринами антикварные украшения на красных бархатных подушечках, Глеб тормозит. Кое-что заметил. Первой линейкой украшений с кошками была именно женская коллекция, но чуть позже такие бренд стал делать и для мужчин. И вот Голубин уже смотрит на вещицу, которую до этого видел уже сто раз, если не больше, но… Это именно мужское кольцо. Белое золото, ибо их бренд принципиально, по понятным причинам, не использовал серебро. Тоже огромное, но только здесь кошка присутствует не целиком. Тут — ее голова. Голова ягуара в оскале, разумеется, тоже покрытая мелкими бриллиантами, а между острыми клыками она держала зажатым камешек желтоватого цвета. Глебу вспомнились утренние слова Серафима… Что на девках типа проще жениться. По закону можно и все такое. Голубин ему на это ответил, что никогда жениться и не хотел. А что если не хотел… именно на девушке? Да, законно они с Кайновым сделать в России этого не смогут, но… Как он уже тоже говорил в своей части монолога, можно провести что-то для себя. И чем закон мешает просто… символично обменяться кольцами? Вот этого ягуара он бы взял себе. А Серафиму… было бы круто сделать что-то с вороном. У их бренда таких коллекций не было, но Лали… Если она теперь возьмет на себя дизайн… Сама же хотела. Этим раньше занималась ее мать, а отец и вовсе был художником. И, блять… Багира же ведь, оказывается. Они такое страсть как любят — вот вообще искусство во всех проявлениях. Если ей доходчиво объяснить свое видение, возможно, она… могла бы сделать эскиз, а?.. И в своих раздумьях он и не замечает, что Давид нашел то самое кольцо, о котором его даже ещё не предупредили, сам. Забавно ведь, что из всего обилия золота и драгоценных камней Деймур зацепился именно за то украшение, которое нравилось Лали. По мнению Давида, защитное стекло частично все-таки скрывало блеск алмазов, делая его чуть приглушеннее, но… Он расплывается в улыбке, представляя, как они будут сиять при свете солнца… Но его любимая Лали все равно будет сиять ярче. Он сейчас и заурчать мог, представляя вот это произведение ювелирного искусства на ее безымянном пальце. Кольцо было внушительного размера, но при этом очень изящным — точно будет смотреться очень красиво. И вот Давид наденет его Лали на палец, произнесет это судьбоносное «Ты станешь моей женой?», и… Деймур Евлалия Викторовна. Он все еще абсолютно искренне считал, что его фамилия подходит ей гораздо больше, чем собственная, и собирался исправить досадное недоразумение, что Лали ее еще не носит официально. Да. Все будет… все будет идеально. Разве что… Возможно, у него у самого сердце из груди выпрыгнет, когда он услышит «да» от Лали. А что будет, когда увидит в белом платье? Не хотелось какого-то глобального торжества, хотелось разделить момент друг с другом и не трудно догадаться, кем именно из самых близких, но… Увидеть Лали в свадебном платье — это гештальт, который Давиду жизненно необходимо было закрыть. — Мы можем его забрать? — интересуется Деймур прямо. — Если надо, я заплачу. В конце концов, он все еще оставался единственным из их четверки, кто, блять, работал. Песенный гострайтинг — так сказать, вроде дело для души, а вроде платят за это очень даже хорошо. К тому же, у Давида все еще оставалось наследство его собственного прайда, в котором раньше было очень, очень много Симб. Как последнему представителю, ему досталось все. Тут-то Глеб к нему наконец и возвращается — сам преисполненный донельзя, едва не урчащий себе под нос. Немного рассеянно смотрит сначала на Давида, потом — на кольцо. Довольно хмыкает, мол, что ж, у львов все же тоже есть вкус. Сам нашел ту самую витрину, к которой Голубин даже не успел его подвести. Тут же рядом оказывается и смотритель зала — разумеется, этот напомаженный одного из двух наследников узнает моментально. И уже собирается со всем почтением поздороваться, как вдруг… Щелкает замок на углу витрины. Смотритель не понимает, как так вышло, ведь ключей не было даже не у него, а потом, когда Глеб невозмутимо поднимает стекло, руку тянет… — П-подождите, это же… — пытается возразить несчастный. — Экспонат… Ответом ему становится только суровый взгляд Балама, который притормозил лишь на мгновение, а потом все так же спокойно достал кольцо и протянул Давиду со словами: — Ты дурной что ли, нахуй платить своей же семье? Ну типа… Вот выкупит Деймур это кольцо. Оно — не собственность музея, оно именно представлено здесь с разрешения бренда. Ну, а учитывая, что бренд и музей являются собственностью одной и той же семьи, то и одолжили они тоже его себе сами. Возможно, совет директоров будет пыхтеть, но им по факту тоже будет нечего возразить. А если Давид заплатит, то деньги, получается, пойдут от него… К Глебу и Лали, епт. Ибо это кольцо вообще не было выставлено на продажу, оно — семейная реликвия. Получится просто бессмысленный денежный круговорот. И потому… — Если тебя так тянет потратить на нас побольше денег, ты можешь сделать это как-нибудь иначе, — усмехается Голубин. — Я хз, зоопарк на весь день под нас четверых сними, а то там всегда народу дохуя. Это будет пиздец дорого, но реально равносильно стоимости вот этого антиквариата в твоих руках. И ведь сейчас сказанул-то на рандоме — вообще первое, что в голову пришло. Но Глеб и не подозревал, что там самым заодно организовал и идеальное место для… — А вы, — и теперь снова обращает внимание на бледного смотрителя. — Предупреждаю просто из уважения к своим работникам. Вон там ещё одно колечко я тоже заберу. И пока несчастный работник несется за ключами на трясущихся и предательски подгибающихся ногах, а Глеб из вредности не собирается использовать кошачий Дар, Давид… в улыбке расплывается. Кольцо у него в руках, и не за стеклом оно выглядит точно гораздо лучше. Блестит, переливается. К нему надо будет подобрать какую-нибудь коробочку, но даже здесь Давид не хотел ограничиваться банальным красным бархатом. Возможно… музыкальная… шкатулка? Он точно запомнил, что в день, когда они, блять, закапывали труп Оли, Лали упоминала, что увидела такие в мультиках про Барби и потом очень активно выпрашивала у родителей. Символично ведь будет. Красиво. И… — Ты сегодня просто фонтанируешь прекрасными идеями, шурин, — довольно протягивает Деймур. — Будет вам зоопарк. Лев, блять, сделает предложение своей прекрасной легуарессе в Московском зоопарке. Места восхитительнее ведь и не придумаешь, да? А при условии обилия вокруг животных… У них, блять, буквально будет «Король Лев» на минималках.