Апокалипсис

Беременные кошки на ранних сроках очень много спят. Вот как… мгновенная спячка. Особенно в стрессе. Так вчера и вышло, что, как только вернулись Давид и Глеб, пришлось даже прервать просмотр фильма — ни Лали, ни Серафим не ожидали, что они вернутся так быстро. А потом… Новоиспеченная легуаресса, едва оказавшись в объятиях даже слишком довольного этой их загадочной поездкой льва, отрубилась… часов в шесть вечера. Прижалась к нему вплотную, оплела всего и руками, и ногами, куда-то в шею пыхтела, периодами сонно разлепляя веки, когда он ее целовал в макушку и по плечу гладил, и… пару раз замутненным взглядом умудрялась заметить, что он что-то активно выискивает на «Ярмарке мастеров». Последнее, что Лали помнит перед тем, как отключилась окончательно — что Давид сказал, что через несколько дней их ждет семейный поход в зоопарк. В ответ она только осоловело промурлыкала, что в последний раз была там ещё до смерти родителей… И действительно по этому месту соскучилось. Так много… теплых детских воспоминаний. Разумеется, Давид уснул намного позже. Лали вообще успела подметить, что со сном у ее Симбы очень плохо, от шороха любого просыпается, аж уж что бывает, если она говорит во сне… Или забывает выключить звук на телефоне, и он всю ночь гремит уведомлениями… Лали-то хрен разбудишь, если в реальную спячку впала, а сейчас, будучи в новом положении… тем более. Просыпается по итогу она, конечно же, раньше него. И обнаруживает, что они все еще лежат так, как утрамбовались вчера в шесть вечера. Это как Давиду ничего не свело, учитывая, что она его всего лианой оплела?.. Так не хотел ее будить и двигать?.. И ее сразу мутит, стоит только открыть глаза. Помимо того, что у женщин в их семье токсикоз был исключительно ранним, к счастью, он навещал лишь по утрам — в течение дня сам не начинался, если не провоцировать. От этого мерзкого чувства по телу прокатывается волна жара, и Лали жмурится, невольно задерживая дыхание. С закрытыми глазами мир хотя бы не вертится… К большому счастью, приступ удается подавить. Чисто ощущение тошноты, но не дошедшей до рвотных позывов. И только когда Лали вновь открывает глаза, то тут же и дергается от неожиданности — Давид уже на нее смотрит. Это чем она его разбудила-то? Тем, что дышать перестала? Старалась же не шевелиться… — Прости, пожалуйста, лабуба, я опять не дала тебе поспать? — спрашивает она, тут же приподнимаясь, чтобы прижаться губами к его острой скуле. Состояние странное. Лали все ещё очень сильно переживала за Серафима. У нее действительно очень быстро разряжаются эмоциональные батарейки, но это не значит, что она не готова их зарядить и снова ебашить. И лучший ее пауэрбанк — это Давид. С ним ей вмиг становилось спокойнее и уютнее, и она почти физически ощущала, как мана заново копится. Но только сейчас понимает, что он смотрит на нее… так… по-особенному?.. — Что? — сначала недоумевает Лапина. Но потом… он что, воздух незаметно втягивает?.. — Ты что-то… чувствуешь?.. Саму себя в этом плане прочитать сейчас было сложнее — для нее вообще всё запахи на максимум выкрутились и из-за этого смешались, как в блендере. А ведь вчера она уснула, понятия не имея, можно уже ощутить их малыша или нет… Судя по вот этому взгляду — Деймур и сам вчера изменений не застал. И вот это… Действительно доброе утро, да, получается?.. Она же сейчас просто запищит, если он подтвердит ее догадку… Давид отвечает не сразу. Сначала носом воздух уже сильнее втягивает. Потом и вовсе — перекладывается так, чтобы улечься ухом на ее живот и прислушаться. Все-таки затекшие за ночь мышцы ноют, посылая толпы мурашек по телу, ведь да, он не шевелился с самого момента, как Лали уснула, чтобы ее не потревожить, а еще Деймур сам не понял, что хотел именно услышать, но… Он уже настолько свыкся с ролью отца, что едва услышал слабый шепоток своей умирающей рациональной стороны, что они могут сейчас заниматься самовнушением, и все бы надо было бы еще проверить. Может, его и обоняние на радостях подводит. Но… нет. Блин, нет! Вот так, лежа на Лали, Давид мог еще ярче чувствовать ее запах. Их запах. Он как будто стал… одновременно и чуть слаще, но при этом к нему примешивались другие, более острые, смутно знакомые нотки. Собственный запах Давид не знал, но… это был чертов мускус. То, чем страшно пасет от львов, что будоражило Лали с их первой встречи. А еще… запах тропиков, но при этом выжженных степей Африки, что-то домашнее и родное от Лали, но при этом дикое и непокорное от Давида… Он в душе не представлял, сколько времени пролежал вот так, стремясь в этом запахе утонуть и млея, пока Лали гладила его по волосам. Давид ведь и не задумывался раньше, какой интерес обычно коты проявляют к беременным кошкам. Но сейчас он, едва не пища сам, оставляет пару шальных поцелуев на ее животе, чтобы потом перелечь на бок и теперь уже утянуть Лали в полноценный нежный и очень трепетный поцелуй. — Он там, — на выдохе шепчет Давид, когда снова прикасается к ее губам своими, а потом еще, и еще, и еще… — Он там, Лаль. Ты… У нас будет ребенок. Понимаешь, да? Очевидно, новоиспеченный отец и сам еще не скоро осознает, что вот эту жизнь, развивающуюся в ее животе, они сделали вместе. — Я его чувствую… — все шепчет Деймур. — Я его чувствую, Лаль! Теперь не шевелится уже она. Так и замерла, вновь почти и не дыша — позволяя себе лишь робкие, короткие и совсем тихие вдохи и выдохи. Охотно подставлялась под его поцелуи, а звук его лихорадочного шепота отдавался в ушах буквально эхом… Ребенок. Ребенок. У них будет ребенок. Давид его чувствует. И вот когда до нее доходит вот это осознание… Лали привычно заваливает Давида на спину, чтобы тут же нависнуть сверху. Сама не поняла, в какой момент полюбила так делать… Но, по сути, они так косплеили Симбу и Налу, ага? Нале бы только пятнышки на шерстке подрисовать, и будут прям они… И Лали смотрит на него сверху вниз так трепетно, так взволнованно… Все мысли из головы выветриваются разом, как при сильном сквозняке, и весь мир сужается до одной точки — того, как соприкасаются их тела в этот момент. Давид — ее замечательный берберийский лев, самый крупный, мощный и величественный в своей породе, вид, который в дикой природе среди простых кошек уже считается вымершим, а при этом… Для нее он — ее лабуба. Лали ему обязательно одну такую кринжульку купит и куда-нибудь прицепит. А может и не одну… И вот сверху на нем — сама Лали. Легуаресса, каких в дикой природе вообще нет… Да и не факт, что есть в заповедниках каких? У нее есть реальное мнение, что люди просто на всякий случай разобрали все возможные метисы пантер по таблице чисто на всякий случай, даже если такие еще не рождались… А внутри нее… Внутри развивается лилегуар. Такого точно ещё никто никогда не видел. Котенок, невиданный ни фера, ни человечеством… Плод их любви. Реальное… реальное, блять, ее продолжение!.. И сейчас Лали все пытается что-то сказать и… привычно срывается на взволнованное «мявк, мявк, мявк». Шлет все слова к черту, с контрастным с предыдущим звуком рыком Деймура целуя, стараясь передать всю гамму эмоций хотя бы вот так. И это… это же настоящая эйфория. Вот это знание, что их котеночек будет расти не по дням, а по часам, что совсем скоро… Вот тут-то Лали и тормозит, вновь опираясь на руки по обе стороны от головы Давида, чтобы заглянуть в глаза и тихонько уточнить: — А ты будешь все еще считать меня привлекательной, когда я стану круглой, как шарик?.. Конечно, это продлится не так долго, как у человеческих женщин, но… Есть мнение, что она долго без близости со своим львом не удержится… Только ведь во вкус вошла. А если она ему перестанет на это время казаться сексуальной, а будет просто смешной и милой? Смешных и милых не хотят… Самое в этом всё неудачное ещё то, что, находясь над ним в таком положении, Лали в этой своей леопардовой маечке касается своей грудью его и… возможно, осознает вайб того, что та стала чувствительнее… Аж вздрагивает. А в течение беременности же на размер минимум может увеличиться? А если это будет настолько много, что станет некрасиво? У нее ж и так размер прям… нехилый… Это же тогда… сразу три шарика… и живот, и… Давид озадачивается всего на секунду. Просто потому, что… Ну да, он и до Геннадия Голубина слышал про этот ген бесконтрольного роста и про то, что львицы его блокируют. Поэтому живот Оли, даже несмотря на то, что она находилась на середине срока, едва-едва виднелся. Но если их с Лали котенок в полной мере захватит этот ген роста… и при условии, что Давид, будучи львом, мягко говоря, здоровый… А родится он каким? Да, в человеческом облике сам Деймур тоже не был двухметровым шкафом с горой мышц, но… А у гибридов это как сработает? Типа… он и родится здоровым? Больше человеческих детей? И пока в голове Давида очень плохо укладывается то, как Лали вообще родит на свет прямо целого человека… то есть, не совсем человека, а фера… Он протягивает не менее озадаченным тоном: — Буду. А разве не должен? А еще вечером, пока он листал «Ярмарку мастеров», между делом ему захотелось загуглить кое-что важное. Итак, ребенка на девятом месяце можно было сравнить с небольшим арбузом или дыней. То есть, уже через три месяца в Лали будет… возможно, не небольшой, а вполне себе стандартный арбуз. Который ей предстоит… родить?.. Типа прям… из себя… выдавить… — То есть, — продолжает Давид мягко, — во-первых, я прекрасно понимаю, что в беременность с телом произойдут разные изменения. И это все еще не отменяет того, что ты моя прекрасная, замечательная и самая идеальная женщина. К тому же, мы же оборотни, ты автоматом становишься быстрее. Но! Это уже во-вторых. Даже когда сначала будет заходить живот, а потом ты, я тебе гарантирую, что у меня все еще будет стоять так, что будет аж больно. Я прямо предельно серьезно. Хотя вот эти вот вещи, которые роем долбили его черепную коробку изнутри, заставляя искренне волноваться за Лали и сочувствовать всем женщинам мира сразу, ей пока, наверное, говорить не стоит… Но вся фишка была в том, что она сама о подобном тоже уже думала. На самом деле, усиленно задумалась, кажется, ещё за день до этого, когда ещё максимум подозрения были… но вот сейчас, когда все воплощается в реальность… Лали все еще над ним нависает. И так, что совершенно не намеренно при любом случайном движении сосками о него и трется, и… Да, реально капитально чувствительнее становятся… Это заставляет ее, смутившись, принять сидячее положение. Ну вот, сейчас опять момент проебет… Но что поделать. Ей не привыкать, да? Надо же убедиться, что потом… не совсем плохо будет… Вот волной и накатывают те страхи, связанные со всеми этими родовыми процессами, которые она от себя гнала, пока пребывала сначала в ожидании подтверждения, а потом в эйфории от него же… — А потом? — чуть хмурясь, уточняет Лали. — Ну, то есть, когда мы рожаем людьми, то делаем это в больнице. И типа… А как это должно происходить? Я имею в виду, что… Я бы очень не хотела оставаться без тебя в такой момент. Я уже успела вычитать, что… первородящие обычно хуеют от схваток… ну, от десяти до двенадцати часов. Потом еще часа два — сами роды… — ладно, про еще полчаса, что уйдут на плаценту, она решает умолчать, ибо всерьез решает, что после такой информации даже чисто теоретически он к ней вообще не прикоснется. — Итого — дохуя. И это в лучшем случае, ещё легкими считаются… Вроде говорят, что можно процесс сделать менее болезненным и ускорить, если в течение беременности заниматься всяким специальным спортом, еще йога эта для пузатых и всё такое… И я бы очень хотела, чтобы ты… Ну, ни на что там не смотрел ни в коем случае, но… Просто рядом постоял и за руку подержал? Мне просто… страшно на самом деле… Но если это тебя напугает, и если тебе потом будет со мной противно или ещё что… А что? Она ведь ему девственницей досталась, типа вся такая узкая и все дела… Нет, ясно, что ее, как оборотня, не разбарабанит так, как бывает с человеческими женщинами, все очень быстро заживет и станет прежним, но… А вот этот факт осознания, что рядом с тобой твою женщину открывает на десять сантиметров, а потом дальше… ну… совсем плохо… — Я просто хочу… — ну вот, всхлипы пошли. — Я хочу… хочу… Льва своего двадцать четыре на семь ты хочешь, а теперь сидишь, поджав под себя ноги, пока губы плаксиво трясутся, и сама аж заикаешься. — Ну я… мне… мне мало было… Сраные гормоны… Как можно сделать и без того плаксивую мадам ещё плаксивее… — Так, Лаль, милая, стоп-стоп-стоп… Вот сейчас в моменте Давид даже паникует, потому что у него немножечко случился сердечный приступ в ту же секунду, как он услышал эти плаксивые нотки в голосе Лали. И потому сейчас ближе к себе притягивает, обнимает крепко-крепко, начиная ласково шептать: — Спокойно. Прям по пунктам давай. Во-первых, да, я рассчитываю, что все будет в больнице. В какой-нибудь самой дорогой и самой шикарной больнице, где все будет вообще в лучшем виде. Чтобы вот за тобой, как за принцессой, присмотр был двадцать пять на восемь. И все будет под контролем. А пока… — Тут-то вся сложность. По сути, полноценно посещать человеческие больницы фера могли только почти перед родами, потому что иначе у врачей возникнут вопросы по срокам. Но… — А пока мы еще будем в таком, ну, домашнем режиме, у нас все еще есть ваш Гурал. Если понадобится, я, блять, им соседнюю квартиру куплю, чтобы все было под контролем. Если что-то идет не так, мне плевать на то, как охуеют люди, мы сразу несемся в больницу. Все будет хорошо, слышишь? Пока создавалось ощущение, что он уже немножко… параноидальный отец. Ну, вот из тех, которые будут помнить, в какой месяц ребенок вырос на сантиметр, в какой у него появился первый зуб и прочие мелочи, которые стереотипные отцы не помнят. А пока… ему однозначно надо закупиться витаминами для беременных… Какие там еще ништяки будут? — Во-вторых, как мне вообще может быть противна моя любимая женщина, которая родит нашего ребенка? Я подчеркну — нашего. Это ответственность нас обоих, и я в жизни не бросил бы тебя одну в такой важный момент, слышишь? Это же партнерские роды, да? Так вот, они у нас будут. Можешь меня за руку держать, кусать, хоть всего сожрать, но я тебя одну не оставлю. А я бы посмотрел на тех смельчаков, которые попытаются меня выгнать. И в-третьих… Он же правильно сейчас понял, да? — Я честно не знаю, можно ли нам заниматься сексом именно сейчас, — мягко-мягко начинает Давид. — То есть, когда все только… произошло. Прикрепление, да. Но насколько я помню, если не происходит болей или кровотечений, то это даже очень разрешается. Но… ты позволишь мне украсть у тебя всего день? Исключительно ради успокоения моей паранойи, потому что я за тебя переживаю. Дети фера развиваются гораздо быстрее, чем человеческие. И понятно, что риски могут быть в любой момент, но… Понаблюдать за ее состоянием хотя бы сутки, посмотреть за реакцией организма… — А потом — я весь твой. В любое время дня и ночи, потому что ты для меня всегда будешь самой желанной и невероятной девушкой. Ладно?.. И сейчас, в его руках, под его успокаивающий полушепот Лали удается расслабиться. Она прикрывает глаза, бездумно поглаживая обнимающие ее руки самыми кончиками пальцев и прижимаясь к Давиду ещё ближе. На мгновение ее разум вновь пронзили все эти панические и параноидальные, ужасно навязчивые мысли, мол, возможно, она все же не будет такой уж хорошей матерью, раз не подумала о таких вещах сама, просто поддаваясь порыву, но ей удается… на самом деле нет. Не ей удается их прогнать, а именно ему. Своей абсолютной любовью, что чувствовалась и в каждом слове, и в тоне голоса, и в каждом прикосновении, в поступках… Просто собой. Лали всегда была, мягко говоря, немного импульсивна, и чаще всего эти импульсы вели ее не к самым лучшим эмоциям, но сейчас дополнительных нервов придал активно перестраивающийся гормональный фон — отсюда пробуждение всех этих ее страхов, с которыми она борется всю свою жизнь. Отсюда ведь и вот мне всплывающие временами сомнения… Лали ведь не в Давиде и его любви сомневается, а в том, что вот именно ее вообще можно любить так. А он раз за разом ее все равно в этом убеждает. — Хорошо, — выдыхает она, поднося к своим губам его руку, чтобы мягко поцеловать костяшки пальцев, а потом усмехается, так о тыльную сторону ладони щекой и потираясь. — Ты извини, если что, за этот допрос, я просто… Нервничаю немного, наверное, так много чувств сразу, и мне бывает так сложно поверить, что все это… Знаешь, не сон какой-нибудь вообще. Ну, вот ты, например. Мой самый лучший и любимый. Что ты правда у меня есть. Или… котеночек наш. Что сейчас он правда там растет, развивается, и что совсем скоро… Мы вот правда настоящей семьей будем. Я тебя очень-очень люблю. Вот в этом Давид был полностью согласен. Сейчас все было настолько хорошо, что ему, параноику до мозга и костей, в каждом факте реальности пытающемуся найти какой-нибудь подвох, было так… волнительно. Потому что проебать вот это счастье было бы равносильно смерти. Мучительной, долгой, кровавой и болезненной смерти… Но все хорошо. Все есть и будет хорошо. И сейчас Деймур еще крепче Лали обнимает, вдыхая запах ее волос… и просто не может не расплыться в лукавой улыбке. Ведь в телефоне у него сейчас — полностью оформленный заказ на музыкальную шкатулку из красного дерева. На крышке будет выгравирована надпись «Моей Мур» — как отсылка, понятная только им двоим. При открытии… Давид долго сомневался насчет музыки, но ночью вот — озарение. Заглавная тема «Короля Льва». Она будет играть в момент, когда Лали откроет шкатулку и увидит кольцо, а потом… скажет ему «да». Они ведь… они ведь реально свое счастье буквально зубами и когтями выгрызли. — Во-первых, я люблю сильнее, — тихо смеется Давид, мягко зацеловывая ее лицо. — Во-вторых, ты даже не представляешь, что я скоро сделаю. Но я позволю себе наглость тебя этим немного поинтриговать… В конце концов, день Х ведь уже скоро. А Лали-то ведь, на самом деле, была из числа страшно нетерпеливых, и эта черта была у нее выражена довольно сильно — невооруженным глазом так-то можно было заметить… особенно по разным недавним событиям. Но сейчас тревоги нет. В моменте немного стрельнуло, скорее даже просто по многолетней привычке, но с каждым разом становилось дышать… все легче. Ведь все, чего пока-ещё-Лапина когда-либо хотела… это любовь. Настоящая, огромная, самозабвенная и просто всепоглощающая. И ей нет смысла Давиду не верить. Только… не после всего. Они ведь о том тогда и говорили, да? Он хочет видеть ее своей королевой. И Лали… очень нравится рядом с ним по-настоящему взрослеть. И потому… — Ладно, — лукаво улыбается она, сначала под легкие поцелуи охотно подставляясь, а затем одним небольшим маневром инициативу перехватывая. — Интрига так интрига. Я вот тоже научилась делать некоторые выводы, и… Моя мама всегда говорила, что, если Гея что-то наметила, то это будет непременно к лучшему. Вот если бы она добилась от него своего тогда, ещё до похищения Серафима, когда одни дома остались… Нет, у Лали не было никаких сомнений в том, что с Давидом все бы вышло идеально и прекрасно при абсолютно любых обстоятельствах, но даже тот конфликт в итоге… привел их к тому, что они имеют сейчас. Те сутки в коттедже были… буквально лучшими за всю ее жизнь. А после… после они узнали, что будут родителями. Это ли не сказочно? — Так что я подожду, когда мой царь зверей будет готов мне раскрыть свои новые тайны, — продолжает мурлыкать она. — Но не обещаю, что не буду канючить. Интересно же! А ещё… — и вот тут Лали значительно понижает тон, чтобы шепнуть Давиду на ухо: — Просто чтобы ты знал… У меня грудь становится пиздецки чувствительной. И ещё размер точно прибавит… Так что пока у меня есть своя пища для размышлений… у тебя пусть будет твоя. В конце концов… Да, это ведь тоже про тот самый баланс? Когда Лали поддается импульсивным порывам, Давид ее мягко сдерживает. И это не про подавление или какие-то запреты… Это про заботу. И о ней, и об их будущем ребенке. И вдруг ей хочется, на контрасте с тем томным шепотом, чуть-чуть отстраниться, чтобы посмотреть в глаза, и заявить: — Я, конечно, думаю, что ты и так в курсе, но… Представь… К концу недели мы услышим его сердце… У людей это случалось в районе двадцати одного дня после зачатия, что соответствовало всего семи дням у Бастет. В этот момент гамма эмоций на лице Давида была непередаваемой. Он вообще раньше… блять, да буквально всю жизнь считал он себя самым… не способным на чувства человеком. Но Лали заставляла испытывать целый спектр, от животной похоти до непередаваемой нежности, заставляя иногда переключаться по щелчку, и Деймур просто… он так этому радовался. Как мальчишка совсем, буквально никогда не имевший возможности хоть чему-то радоваться. А с ней каждая секунда вместе была самым драгоценным подарком, и… нет. С ними. Интересно, он сам-то когда-нибудь свыкнется с тем, что скоро станет не только отцом, но и… мужем? — Причем оно уже сразу будет звучать достаточно громко, — очень старается мурлыкнуть Давид, хотя на деле получается смешное утробное ворчание. — То есть, я имею в виду… при условии, что на одну треть он лев… Да. Чем дальше, тем крепче была уверенность в том, что первым у них родится именно мальчик. Но потом Давид не может удержаться, выдыхая ей прямо в губы: — Но вообще… есть ощущение, что это будет самый долгий день в моей жизни. Ты подкинула мне… весьма весомый повод для размышлений… И сам же смеется, когда, наконец-то, утягивает ее в долгий сладкий поцелуй. *** Вчера, когда Лали с Давидом ушли к себе, Глеб остался с Серафимом в гостиной. По ковру катал мячики Герман, а вроде как… родители?.. по итогу продолжили кинодень — друзья-то, оставшись наедине, не досмотрели ни «Короля Льва», ни «Книгу Джунглей». И, выкручивая звук колонок домашнего кинотеатра потише, чтобы не будить уснувшую сестру, Глеб… сразу и растерялся. Единственное его предпочтение в кино было… мягко говоря, мрачноватым. Он и фильмы-то все последние годы вот по такому вайбу выбирал. Драма про нариков? Пойдет. Жесткий психологический триллер? Дайте десять. Ужасы? Заберите все деньги. Всякое доброе он обычно смотрел только тогда, когда они с сестрой кое-как договорились выбор кино чередовать. В один день они смотрят ее «Леди и Бродягу», пока она мечтательно вздыхает с вайба хорошей домашней девочки и плохого уличного мальчика, который одомашнился ради нее, а в другой… например, «Пилу». Хотя… Вот сейчас Голубин бы вряд предпочел эту серию. Ему всегда нравился Конструктор, но тот факт, что болеющий раком дед шизанулся на почве того, что в свое время его жена очень глупо и жестоко потеряла ребенка на позднем сроке… Как будто это было бы после дневников ту мач. Но в голове варианты перебирались судорожно. «Реквием по мечте»? Отличный фильм, над которым можно глубоко и трагично подумать, но как будто кое-кому сейчас этого делать не стоило бы вообще. А что ещё он любит, а?.. «Исчезнувшая»? Что-то маньячное? «Ворон», блять? Нет, там девушку насилуют… К счастью, Серафим сам слабо подал голос и предложил «Балто». Всю эту диснеевщину Глеб в детстве смотрел, а иногда во взрослом возрасте сестру стреляло на каких-нибудь «Далматинцев»… Но вот «Балто» он, как оказалось, помнил хуже всего — наравне со «Спиритом». Так и был потрачен вечер. Ездовые собачки спасают детей от страшной эпидемии, а беспородный бро оказывается полуволком, став аж вожаком. Тема гибридов зашла удачно — как раз вот только выяснили, что и Лали зря себя не такой какой-то всю жизнь считала, и вот новоназванный Герман аж залип на экран с мячиком в клювике. Потом приступили и к «Спириту», но вскоре Глеба, почти неспавшего прошлой ночью, скосило. И теперь… новое утро. На самом деле… У Голубина ещё вчера в гостиной было мнение, словно атмосфера несколько… тревожная? Но постарался не доебывать, а просто включить чертов мультик и обнимать. Вопросы задавал исключительно по сюжету. А утро… Утром Серафим не обнаруживается трясущимся в ванной, что уже… небольшой прогресс, да?.. У Бастет вот иногда прорывалось… вот это желание спать на спине, неудобно по человеческим меркам выгнувшись, и держать руки кверху так, как в кошачьем теле держали бы лапки. И когда Глеб открывает глаза, то замечает, что Серафим уже не спит и смотрит на него. — Видел, че могу? — сонно усмехается Балам, потягиваясь. — А это ты ещё не видал, как я в обращении могу тело выкрутить. Задними лапами лежать типа… Как на животе и, выкрутившись в середине туловища, передними быть кверху. И наоборот. И теперь уже, пробуждаясь потихоньку, уже привычно протянул руку, чтобы поиграться с торчащей и чуть примятой после сна кудряшкой ворона. Вот совсем как тогда. — Делайте это упражнение каждый день, и спина не будет болеть, — даже тихо смеется Серафим, переползая поближе. — Не, я тоже могу, конечно, башку на сто восемьдесят градусов выкрутить в любую сторону, а если постараться, то даже чуть-чуть побольше, но чет прям чтобы телом… Из угла комнаты раздается многозначительное урчание как ненавязчивое напоминание о себе. Или даже… вполне красноречивый намек, потому что папка быстро соображает, к чему ребенок ведет: — Епта, это что, Герман будет… ну, вот буквально, как в меме «коты — это жидкость»? Типа он вообще всем телом гнуться может… И снова — более чем утвердительный клекот. Создавалось ощущение, что чем больше разговоров Герман подслушивал у взрослых, тем, собственно, больше и понимал. Хорошо, что пока еще не мог рассказать, какую хуйню вчера говорил его глупый папаша. Со вчерашнего дня тревожка так и не заткнулась. Сердце до сих пор слишком быстро и неприятно долбило в груди, а мысли… Отдохнуть ему дали буквально минут пять после пробуждения. А сейчас — снова этот едкий, мерзкий, ядовитый коктейль из самобичевания, ненависти к себе, запредельных внутренних тревог и тупо страха. Поэтому он Глебу чуть ли не на голову забирается — укладывается на него так, чтобы и руками, и ногами обвить, и… Как будто Балам мог весь этот пиздец в голове заткнуть. — Естественно, мне никто не расскажет, че вы там вчера делали с Давидом… — как бы между делом начинает Серафим. — И естественно, меня страшно жрет любопытство, но мне все равно никто ничего не расскажет… А я разведчик, блять, я уже почти неделю дома сижу и изнемогаю без каких-нибудь новостей… Да не всралось ему, на самом деле, сейчас куда-то лететь. Страшно, блять. И далеко не только любопытство его жрало, но… все, что угодно, чтобы только не озвучивать весь пиздец, который ему опять думался. Ведь если не перекладывать на близких людей весь этот мрак, который надо самому перебороть… то, ну… эти самые эмоциональные батарейки проживут немного подольше?.. — Естественно, — с широкой белозубой улыбкой соглашается Глеб, которому в таком положении оказалось особенно удобно положить ладони Серафиму на лопатки. — А че тебе теперь разведывать? Я до глубины души оскорблен, я все это время считал, что ты куролесил по Москве исключительно из тех соображений, чтобы собрать побольше новостей для моей сестры, что автоматом означало то, что ты залетишь к нам домой и увидишь меня… А тебя что, ещё кто-то интересует?.. Да, кошки все еще чувствуют чужие эмоции. Прям… по запаху. Глебу всегда казалось, что тревожность пахнет… Как соленая вода. Бушующий в шторм океан. А ты, человек с тревожностью, в нем буквально маленький кораблик с наполовину сломанной мачтой, не дающей парусу нормально раскрыться. А депрессия… Депрессия разная бывает. Бывает тоже водянистая. Как чавкающая под ногами слякоть в темные времена года. Это — вот про Серафима сейчас. Типа… активная депрессия? Страшное и буйное почти… отчаяние. А бывает депрессия пассивная, скрытая. Та, что идет фоном, и тем самым, вне обострений, незаметно разрушает тебя годами. Она пахнет как… пыль с нотками смертельной черной плесени. Этот запах сопровождал последние семь лет его отца. Но Глеб решает сейчас не допытываться. Всем в этом доме уже должно быть известно, что клещами лучше ничего не тянуть. Серафим… Обычно, если прям совсем жрет, сам все и выпаливает. Даже если не готов это все говорить. Даже если не хочет. Просто как… перегруз, наверное? А пока у него получается даже хоть слегка посмеяться… Это прям уже очень хорошо. И Глеб старается развить это дальше. Опять же — показать, что все нормально. А про музей… Не говорит принципиально, да. Во-первых, у кошек все еще слишком хороший слух, могут чисто случайно уловить чужой разговор, а Лали пока знать ничего не положено… А во-вторых… Да, то мужское ягуарье кольцо Глеб забрал. И спрятал незаметно и прям хорошенько, чтобы кое-какая птичка не повелась на даже мельком блеснувшие брюлики. Потому что сюрприз будет не в этом. Себе он мог спокойно забрать собственную реликвию, это будет весьма логично и круто, что они с сестрой оба будут такие носить, а вот для ворона… хотел сделать что-то новое. С нуля. Очевидно, в зоопарке Давид сделает Лали предложение. Ее сюрприз превратится в принятый подарок и счастливые визги, в которых еле угадается слово «да», и тогда брат к ней подвалит с личной просьбой. Пока… и сам пытается продумать примерный дизайн, чтобы вот смочь максимально подробно объяснить задумку. И потому Серафиму сейчас даже про Лалькино кольцо говорить не стоит. Вдруг детеныш такой смышленый в папку, и тот быстро раскрутит нить его мышления. Но на всякий случай решает… немного поддразнить: — Тебе зайдет. Надо просто набраться немного терпения. Я думаю… Пара недель? Или, может, даже меньше… Живя в семье, владеющей ювелирным брендом, Глеб знал, что самые простые кольца можно сделать и за несколько часов. Ну, обычные эти кругляшки. По эскизам делают именно за пару недель, но всякие жесткие эксклюзивы с большим количеством элементов могут изготавливаться в срок до полутора месяцев… Если ты нищеброд, у которого нет собственной команды ювелиров, на которых можно нарычать, чтобы бросили вообще все дела и занимались день и ночь исключительно заказом… Так-то начальника и хозяина. Пока не полноправного, пока отец не признан умершим, но у его сына все еще есть на руках те доверенности на них с сестрой. — Все, больше ничего не выпытаешь, — и теперь Голубин отнимает от его спины одну руку, но всего на мгновение, чтобы по-детски изобразить, словно закрывает рот на замок, а потом бросает невидимый ключ в сторону грифона, который, и правда, принимает этот жест за ложную вкусняшку и… Хватает клювиком. А замки здесь с помощью Дара только Бастет умеют вскрывать. Серафим должен был уловить эту мысль, глядя на Глеба, намеренно ржущего через плотно сжатые губы, пока продолжает успокаивающе оглаживать его ключицы. — Эй! — праведно возмущается Серафим. — Между прочим, это пиздец как жестоко! Вся суть существования Кораксов и сводилась ведь буквально… ну, к информации, к ее добыче и активному обмену. Это ведь не от большого желания посплетничать, по сути, это буквально… ну, как запретить тому же Давиду страшно рычать и этим выебываться. Типа просто вырезать часть твоего существования. Может, и правда стоило бы начать… хотя бы периодически вылетать. Надо ведь что-то делать с обилием разных мыслей в голове? Надо — вчерашний девичник с Лали это только подтвердил. А в теории, если заполнить дурную голову какой-нибудь новой информацией… Должно ведь стать полегче? Решил же, блять, что бороться надо… — Ла-а-адно, тебе просто повезло, что я люблю сюрпризы, хотя терпеть не могу ждать. Но что поделать… — старательно смеется Кайнов, потянувшись, чтобы его поцеловать во все еще сжатые губы. — Че тогда, завтракать пошли? Я не хвастаюсь, конечно, но я вчера сожрал аж полведерка мороженого… — Вот это прием пищи, вот это я понимаю, — тихо смеется Глеб, но отстраниться от себя не позволяет, несмотря на прозвучавшее приглашение за завтрак. — Ладно, это ничего, я буду сам контролировать, чтобы ты ел. И вот с сегодняшнего дня будем разбавлять твой рацион. Японцы с нашим заказом пока и не чешутся, судя по всему, но я добуду тебе вообще все, что захочешь. И ведь, черт возьми, так хочется сказать, что же он задумал… Но даже если попробует намекнуть, мол, после зоопарка догадаешься… Как будто бы все будет слишком очевидно, и сюрприз будет испорчен. А Глебу очень важно, чтобы его подарок был неожиданным. Это будет воронье кольцо из черного сплава металлов и без золота, чтобы не обжигало Коракса. Достаточно огромное, чтобы занять половину фаланги точно… И, думая об этом, Голубин и сам не осознает совершенно, как блаженно улыбается, глядя на Серафима из-под полуприкрытых век. И вдруг сонливо моргает… Опа… Кошачий поцелуй познал, да? Обычно за такую тему ему сестра задвигала, а Глеб… Никогда не чувствовал себя в большей безопасности, чем рядом с Серафимом. Всегда находились какие-то «но»… Даже в, казалось, довольно беззаботном детстве. А сейчас… Руки Глеба медленно ползут от лопаток Кайнова выше, минуют шею, чтобы на мгновение зарыться пальцами в кудряшки, а потом взять его лицо в ладони. — Пиздец я тебя люблю, — усмехается он… ощущая, что, кажется, потихоньку начинает перед всеми этими нежностями открываться? И не из-за каких-то околлсмертельных ситуаций, а именно… вот сам по себе. Встречая очередное утро рядом с любимым человеком… вороном? Неважно. Любимым мужчиной. — О, и я не успел сообщить. Завтра мы ползем всей семьей в зоопарк. Сняли с Симбой весь целиком. Было пизда как запарно возвращать людям стоимость за заранее купленные билеты, но что уж поделать… Иначе там летом не протолкнуться. А тут будет тихо, безлюдно и пиздато… И можно спокойно брать с собой Германа — единственными сотрудниками на территории будут лишь редкие людишки в палатках с вкусностями и всякими лимонадами. В этот момент Серафим аж приподнимается. За пару секунд на лице ворона отражается целая гамма эмоций от искреннего восторга до абсолютного обожания, а потом он просто… по-птичьи верещит, налетая на Глеба с объятиями. Если бы стояли, то, пожалуй, в этот раз уже сам Кайнов его бы сшиб. — Ты в курсе, что я, блять, обожаю зоопарк?! Типа да. Ну, казалось бы, у них что ни день, то сплошной зоопарк, от самых древних вымерших видов быков и огнедышащих крокодилов до классических ворон, но… Реальные животные — это все-таки совсем другой вайб. А еще эти палатки со всякими приколюхами, на которые Коракс был исключительно слаб… Даже о тревожках своих забывает. Тупо, блять, как по щелчку. У Глеба слишком хорошо получалось гнать их нахуй. — Только пиздец как редко получалось там потусить, — единым потоком жалуется Серафим, — типа вороном пиздец палево, потому что все думают, что это тот опекаемый ворон съебался, а человеком у меня просыпается неконтролируемая тяга оттуда что-нибудь спиздить, и возможно, тебе придется бить меня по рукам, потому что я ебать клептоманю, каюсь, грешен… Ой, бля-я-ять, ты бы знал еще, сколько там микро Виол шляется, это такой кошмар, а еще хищные птицы, типа всяких кондоров, ебать на меня триггерятся, а еще… И так же резко, как затараторил, затихает, смотря на него во все глаза. — Я тебя не просто люблю, — заверяет Кайнов, — я просто… Типа только с тобой и живу, понял, да? И как теперь страшно любопытной птичке вообще до этого завтра дожить? *** На самом деле, Лали даже боялась представить, во сколько вот этот прикол Давиду обошелся — в наше время многие люди стали покупать билеты в зоопарк онлайн и делали это заранее, да и всякие экскурсии могли быть назначены… А по итогу четверка… или пятерка с учетом Германа… или пятерка с половиной за счет развивающейся в утробе Лапиной новой жизни… подходит к старому зданию Московского зоопарка, впервые не видя перед ней огромных очередей на вход. Каменная кладка увита плющом, но солнце не припекает — июнь в столице выдался весьма прохладным. А вот жара, которую обещают уже в приближающемся июле… На проходе через турникеты суетливая бабулька лишь проверяет документы Деймура, чтобы свериться с именем арендатора в своих документах, а потом печально вздыхает им вслед, явно негодуя, почему у молодежи есть подобные средства, чтобы снять целый зоопарк на весь день, а кому-то приходится работать на пропуске… Лали в этот момент обещает себе сделать все возможное, чтобы работникам хотя бы подняли зарплату тысяч на… пятьдесят-сто?.. Они ведь и проспонсировать способны, если надо. И встречает их… блаженная тишина. Никаких детских оров, никакой толкучки — тишь да гладь. Лали жмется к руке Давида, буквально ее оплетая своими двумя, а Глеб поглаживает по спине Серафима, в большом кармане толстовки которого шебуршал Герман. И так они пару раз оглядываются по сторонам, чтобы убедиться в пустынности местности… Конечно, тут точно есть камеры видеонаблюдения, но хуй кто докажет, что на записях летает грифон. И качество шакальное будет, и сами они могут отмахнуться, мол, хуй знает, птичка летала. Оставалось миновать только палатку, в которой все радостно приобрели по арбузному лимонаду, и чуть дальше, у большого пруда с птицами, уже не было ни лишних глаз, ни лишних ушей. — Выпускай, — усмехается Глеб. — Да-а-а, пусть Герман все посмотрит! — пищит и Лали. — Мы с Глебом же здесь буквально выросли… Ходили постоянно просто. Перестали после смерти ее родителей. А сейчас… сейчас настало время создавать собственную семью. Их… родственники совершенно точно в Умбре бы именно этого для них и желали. — По классике — обходим всю старую территорию, — командует Голубин, хоть и весьма расслабленно. — Потом идем на новую. Эх, блять, а вы же в курсе, что здесь нет ягуаров? Только один леопард, и тот азиатский. И львы тоже азиатские. Все эти бро и в половину нашего размера не достигают. Ну, кроме Лальки, слишком ты микро-сис… А про воронов я вообще молчу. Никто не говорит, на месте ли тот бро из ВШЭ, но зато этих рогатых каких-то навылуплялось…… А они даже не врановые! Рогатые вороны еще приведут Серафима в ужас. А пока… — Вести себя прилично будешь? — интересуется Кайнов, щелкая только высунувшегося ребенка по клюву. Ответом ему было недовольное ворчание — Герман активно познавал возможности тела, и поэтому сейчас диапазон издаваемых им звуков пополнился и полноценным щебетанием гепардов, которое, по иронии судьбы, не то что бы отличалось от птичьего. — Я просто переживаю, не ори на отца, епт. Прощебетав что-то еще более недовольное, Герман наконец выбирается из укрытия. И… для несмышленного грифона открылся целый новый мир. До этого животных-то он видел только на экране телевизора, а здесь… настоящие птицы! И быстрее, чем кто-либо успевает среагировать… Герман летит к воде. Чайки орут. Утки ссутся. Вороны охуевают, что это придумали не они. Тощее тельце Германа исчезает в ворохе разноцветных крыльев, а в оре потревоженных птиц не слышно, как Серафим хватается за сердце и пищит напуганная Лали. А потом, спустя минуты полторы напряженного боя не на жизнь, а на смерть… Вылетает, блять. Как ни в чем не бывало. Охуевшие чайки не несутся следом только потому, что на них страшно рычит Давид, заставляя все белые птичьи жопы приземлиться обратно в воду. А Герман устраивается на ограждении у пруда, и тогда становится видно, что этот добытчик принес. Корм, блять. Скорее всего, это был хлеб — он так размок, что уже не опознаешь. Но страшно довольный собой Герман заглатывает эту пакость одним махом и довольно урчит, пока Серафим, буквально повиснув на Глебе, изрекает искренне измученное: — Пока мы здесь, это сын Глеба. Имейте в виду. Хотя как бы, ну… Гены на лицо… — Так, блять, — шутливо ворчит тот в ответ. — А ну-ка не вешать на меня всю ответственность! Я вообще нихуя об этом вашем воспитании пиздюков не знаю… На самом деле, он ведь и сам… испугался типа? Он пока с Германом связь только устанавливал, привыкал… Мелкий к нему сам тянулся — это факт. Но Глеб, хоть и оказался достаточно гибким по отношению к переменам, когда их было разом настолько много… Иногда пытался отдышаться. А ведь хуй отдышишься, когда кое-кто выкрутасничает, подвергая себя опасности… Что ж. Видимо, Голубин будет весьма тираничной мамкой?.. Ибо… — Герман, ебэнэ, — грозит он пальцем грифону. — Тебе что говорили? Держаться рядом, стараться не летать, чтобы как можно меньше попадаться на камеры, и не приближаться, блять, к зверям, даже если это утки. Ты же хочешь, чтобы мы тебя брали с собой куда-то? Вот и всё. Правил очень мало, и все они существуют ради твоей безопасности и нашего спокойствия. И теперь вздыхает уже он. Дети, черт подери… Закоренелому чайлдфри пришлось мгновенно врубать в себе родительский инстинкт. Вот как огромный рубильник такой со скрипом от ржавчины вдавливать. — Если что, я не ругаюсь, — поясняет он тише для Серафима. — Сам зассал просто. А все знают, что его стандартная реакция в таких случаях — это «бей». Но по итогу он все с такой же напускной строгостью кивает Герману, чтобы тот перелетел к нему на плечо. И сидит смиренно и тихо, блять. Сначала они хотели обойти пруд по кругу, чтобы подобраться ближе к розовым фламинго, на которых Лали даже изредка смотрела очевидно зачарованно, но потом поняли, что это будет не совсем целесообразно — логичнее сначала осмотреть всю старую территорию, ибо, судя по висящим картам, другой путь так и так мимо диких кошек выведет их к другой стороне — прямо к фламинго. И потому бредут, куда глаза глядят. Спускаются в «ночной мир», где в террариумах обитают те животные, которым не нравится дневной свет. Летучих мышей тут не так много, и они не такие внушительные, как Венцена. Зато вот позиция, где тусит одна из сов, охотящихся на мелких грызунов, собственно, вместе с некими полевками, вызывает много вопросов. На кой черт их вместе-то поселили?.. После темного подвального помещения глаза долго привыкают к солнечному свету. Лали ловит небольшое головокружение, и Давид аж бледнеет, когда она в его руках пошатывается, но решается проблема легко — ещё одним лимонадом. Сладкая газировка с мятой и натуральными сиропами отлично спасала от токсикоза. Волки, разумеется, своего логова не покинули, заставляя всех четверых взрослых переглянуться. И мысли-то сошлись!.. Каждый подумал, что, будь у того Гару Макса особый выбор, он бы тоже весь мир игнорил… Дальше — фауна России. Где-то здесь раньше был ворон, находящийся под опекой ВШЭ, но сейчас нет даже таблички. Глеб тут же обещает Серафиму, что раз нет тут, то они съездят к каким-нибудь заводчикам, где воронов можно будет даже пощупать, а не через сетку смотреть. В конце концов, пусть они и не фера, но для Коракса — собратья по виду… А вот слонов, как оказалось, можно учуять пиздецки издалека. Даже люди смогли бы, а что уж говорить о куда более чутком кошачьем обонянии? — Все копытные так воняют? — морщится Глеб, так и тормозя, глядя на аж позеленевшую сестру. — Тогда я после Аписа долго проветривал… — Мне всегда… нормально… было… — а Лали и дышит через раз. — И с Русиком, и около конюшен… Это просто… В обморок бы к Давиду в руки не грохнуться. Возможно, стоит идти сразу к ластоногим… — К черту слонов, — решительно выносит вердикт Давид, обнимая ее крепче, чтобы не упала. И сам ближе придвигается, чтобы своим запахом всю слоновью вонь и перебить. — Никогда, на самом деле, не любил копытных… Разве что их есть… И вот тут они с Глебом были все-таки солидарны. И хотя для буквально дорогих гостей парочку слонов оставили в открытой части вольера, его единогласно обходят по очень широкой дуге. Только Германа, не без труда и новой волны нервов, отпускают, но возвращается ребенок быстро и, судя по недовольному ору, он тоже был в ужасе. А пока они поднимаются к морским котикам, у Давида все в голове судорожно крутится… У него в кармане — шкатулка. И надо было видеть, каких трудов Деймуру стоило ее все это время прятать и от Лали, и от ее не менее любопытного лучшего друга! Но… когда это лучше сделать? Давид в московском зоопарке не был, но Глеб обмолвился и про леопардов, и про львов, а в свете последних событий оба варианта выглядят одинаково символичными… — Это тебя так слоны впечатлили? — хмыкает Серафим как бы между делом. — Типа даже мне на твой загруженный… — А вот тут Лали бы его прибила. — На твое загруженное лицо смотреть страшно. — Типа того, — чуть невпопад откликается Давид. Возможно, все-таки леопард?.. Морские котики выглядят так, как будто бы чувствуют своих сухопутных собратьев. По крайней мере, как только вся компания поднимается к их аквариуму, а Давид даже вздыхает, что показательные кормления проходят только в три часа дня, начинаются… выкрутасы. Один из котиков набирает разгон под водой, чтобы потом… подняться наверх, перевернуться на спину и проплыть так, как будто бы даже махая своим плавником. Герман пугается, когда морские собратья начинают им чего-то кричать, а Серафим в моменте… — Есть мнение, что они очень рады вас видеть, — бросает он, обращаясь как будто бы ни к кому конкретному, но на деле смотря только на, вроде бы, более-менее отдышавшуюся Лали. Надо было… прощения, что ли, попросить… Вчера получилось… неловко как-то?.. Но вся правда была в том, что Лапина и не злилась. Больше расстраивалась, что не смогла подобрать подход, пусть и перепробовала множество вариантов, но в этом не было вины Серафима. Во-первых, когда плохо, никакие слова нормально воспринять и не можешь, а, скорее, наоборот невольно перевернешь все, что тебе скажут, с ног на голову, додумаешь сам и найдешь там смыслы, которых на деле не было. Лали по себе это знает. А во-вторых, она понимала и то, что сейчас ему не мог по-настоящему помочь никто, кроме Глеба. Ее бы вот тоже никто, кроме Давида, полноценно бы и не законтрил. Сейчас Лали просто рада, что друг выглядит, как минимум, здраво функционирующим. И потому она, поймав его взгляд, ободряюще улыбается и треплет его по плечу. Плюс сто баллов ещё за то, что не матюкнулся на Давида, пусть в это и не было бы вложено никакой агрессии. Просто манера общения. Дышать стало полегче. Пьянящий мускус ее льва мог перебить буквально что угодно. И теперь можно было беззаботно липнуть к стеклу — ластоногие занимали здесь большое пространство, уходящее достаточно высоко, чтобы можно было, обходя вокруг, посмотреть на них и сверху над водой, и снизу под. И когда они обходят горку со всех сторон, спускаясь обратно… То находят мир птиц. Им здесь была уделена большая часть территории. Кого-то, кого не смущала прохлада июня, перевели в уличные клетки, а кого-то оставили греться в павильонах. Здесь и пингвины, к которым обычно за толпой детей не протолкнуться, и всякие разные попугаи, и конца и края им не видно… И вдруг среди кучи пернатых чудиков попадаются самые странные. И их много. Табличка гласит, что это — кафрские рогатые вороны, действительно, не имеющие отношения к врановым. Они — представители семейства птиц-носорогов. Крупные, черные, килограмм по шесть каждый, они обладают странной ярко-красной и просто обвисшей кожей в районе глаз и шеи. — Гле-е-еб, — тянет Лали, невольно крепче вцепляясь в обнимающую ее руку Давида. — Помнишь, мы с тобой «Астрал» смотрели детьми, и я потом спать по ночам не могла? Видела все время то ту бабку, которая во второй части мужиком оказалась, то… — Ту чернющую херабору с копытами, когтями и красным еблетом, — морщится и Голубин, наклонившись и с ужасом рассматривая этих несчастных птиц, которых точно Творец при создании вида не пожалел. — Помню. Реально бля похожи… Один из этих адских чудес вдруг подлетает ближе к сетке, хлопая крыльями, и Лапина испуганно пищит, мгновенно переворачиваясь в руках Деймура, чтобы тут же уткнуться носом ему в грудь. Рядом с ним она в безопасности. Он ее защитник. Никакие птицы с красной мошонкой вместо лица не смогут ей навредить в присутствии Давида… — Нихуя это не вороны, — хмыкает Глеб, наконец распрямляясь, хотя и ему стоило больших сил не отшатнуться инстинктивно, когда ебань стартанула в их сторону. — Я вот настоящего ворона одного видел. Маловато, конечно, и в темноте на крыше, но вот он был идеален. А эти черти кожистые… прям как тот крокодил Юрец. Только эти еще и прям алые, как кровища. Жуть. Тот самый настоящий ворон тем временем такими влюбленными глазами на него смотрит, что у самого бы слов не хватило описать. Крипово пялящаяся на них стремными глазищами недоптица Серафима в этот момент не интересовала вообще, а вот Глеб, буквально называющий его идеальным — очень даже. Зато на этих недоворонов смотрит Давид. Благодаря кошачьему зрению — в темноте им уступали даже птицы, — у Деймура получилось разглядеть, что у этой хтони есть еще и… реснички. Огромные длинные ресницы на верхнем веке и чуть покороче — на нижнем, все как надо, так сказать. От этого создавалось ощущение, что чудовище смотрело на них слишком осмысленно, как будто и само являлось фера. И потому… Давид рычит. Инстинктивно чисто. Лали в своих руках держит, а сам ворчит — это был лишь самый минимум от его традиционного рева, но… просто обозначал границы. Защищал свою женщину и их ребенка. Недоворон, как будто бы что-то понял, предпочитает удалиться. И правильно делает. А не то… — Это Виола, — с самым философским видом изрекает Серафим. — Она когда на меня орет, такая же страшная, я вам отвечаю. После этого экспозицию с пернатыми единогласно решают пройти скорее. Тем более, когда они отходят, Серафим оглядывается назад… И, о Гея, он готов был поклясться, что эти недовороны всей толпой пялились на него, что заставило, вцепившись в руку Глеба, скорее припустить вперед. А быстрее всех несся Герман — потому что летел. И его обнаруживают уже прилипшим к стеклу, за которым… — О, это Сега, — с готовностью объявляет Серафим, решивший сегодня найти в зоопарке всех. — Смотрите, такой же серьезный ебальник. И… И тогда раздается это. Пума зашипела. — Да ебанный рот, блять! — верещит Кайнов, потому что оры пум нельзя было перепутать ни с чем. Это что-то среднее между женским криком, кошачьим ором, скрежетом мела по доске, звуком, как когда плитку пилят чем-то металлическим… — И орет, блять, так же! Ну ебать! — Справедливости ради, — вклинивается Давид, — я не слышал, чтобы он орал тогда. — Серьезно, Сега был единственным, кто не издал… ни звука, блять. — Он тоже так умеет?.. — Ещё как умеет, — смеется Глеб, притягивая Серафима к себе поближе. — Ему пиздец часто приходилось это делать, если мы втроем с его сестрой подростками чудили… — Вы вдвоем, — поправляет Лали, тоже невольно подхватывая смех брат, пока тоже прижимается к Давиду. — Обычно вам приходили в голову просто ахуенные затеи, а я чмонилась и отговаривала. Да, такой бывало часто — Лапина в их троице с Крупповой и Голубиным старалась выступать голосом разума, но он был слишком слаб, злодеяния все равно совершались, и процесс был необратим — все трое отхватывали. На кого вот так шипели, а на кого рычали. И теперь они двигаются подальше от пум, на всякий случай шутливо перекрестившись, хоть и все присутствующие и знали, что человеческого бога просто не существует. По пути попадаются ещё загоны со снежными барсами и гиенами, но каждый из видов предпочитает прогуливающихся проигнорировать. Возможно, гиены просто чувствуют в Давиде льва и не выходят из принципа в обиде за других Аджабов, поверженных Симбами, но вот за ирбисов обидно — из всех кошек они к Глебу и Лали были ближе всех по окрасу. Ягуаров здесь вовсе не было, как и говорил Голубин, но и те слишком редко бывали белыми — такого бы Москва точно не добыла. Зато… Едва они все вместе проходят дальше, Лапина вдруг тормозит, невольно заставляя по инерции остановиться и Давида. И… как завороженная, идет к стеклу, за которым жил среднеазиатский леопард. Кот нервно расхаживал из стороны в сторону, но как только увидел Лали… сам подошел ближе к ограждению, заинтересованно разглядывая ее в ответ. Присел у самого стекла и вдруг… Приложил к нему лапу. У Лали все внутри аж кульбит сделало. Она хлопала на леопарда глазами, приоткрыв пухлые губы, а потом повторила его жест, прикладывая к стеклу, точно к его лапе, свою маленькую ладошку. — Ну привет… — улыбается она самыми уголками губ. Они сидят так какое-то время, пока леопард, что в обычные дни большую часть времени беспокойно метался по своему вольеру, нервничая от большого количества посетителей, особенно маленьких детей, бьющих по стеклу, не ложится. А потом и вовсе расслабленно переворачивается на спину, демонстрируя живот и громко своеобразно урча. — А ты ему нравишься, — улыбается Давид, по-кошачьи бесшумно подходя поближе. На мгновение леопард приоткрывает один блаженно зажмуренный глаз, косясь на него с легким скептицизмом, но потом… Деймур готов поклясться, что он чувствует их котенка, чувствует, кто его отец, и поэтому сменяет гнев на милость, продолжая урчать еще громче. — О, кажется, я тоже… Если кошка переворачивается на спину, это знак доверия, комфорта и безопасности. Она демонстрирует уязвимость и сообщает, что чувствует себя рядом с вами в полной безопасности и рада проводить время вместе. И этот леопард… определенно, не против был бы даже познакомиться поближе. А на мгновение в его перекатываниях с боку на бок Давиду даже чудится нечто… лукавое. Как будто даже леопард догадывался о том, что он хочет сделать. Но при этом словно… сейчас… не совсем то место?.. Да, Лали учила его тому, что не стоит что-то целенаправленно продумать, и он и сам уже успешно поймал этот импульсивный вайб, но сейчас словно само сердце говорило — не оно. Жди. — В теории, кстати, ты даже можешь зайти, — внезапно подает голос Серафим. — Ну типа, замок открыть, все такое… Герман громко клекочет, извещая всех, что если они пойдут знакомиться с леопардом поближе, он полетит туда в первую очередь, потому что большая киса заинтересовала его не меньше. Давид негодующе рычит, резонно заявляя, что лезть в вольер все-таки к настоящему дикому коту — не очень хорошая идея, но Кайнов немедленно исправляется: — Да я ж шучу, ну ты че… Но он явно бы дал себе даже пузо почесать… Он, когда они только добирались до зоопарка, прям реально хотел доебаться до настоящих воронов, но в итоге оказалось, что их здесь нет. Нигде, блять, нет. И типа… Серафим привык с раннего детства быть один, именно без сородичей. Виола ведь, хоть и Коракс тоже, именно ебучая серая ворона. И по сути, Кайнов — последний ворон, и… А чего вдруг вот это одиночество так цепануло-то? И Глеб, словно чувствуя его дискомфорт, предлагает: — Пойдемте дальше? Там есть ещё хищные птицы… — Да-да, пойдемте, — соглашается совершенно зачарованно улыбающаяся Лали, прижимаясь ближе к Давиду. — Я напиталась. Пиздецки. И так они минуют ещё и рысей, которые просто блаженно валяются на слабом июньском солнышке, слишком непохожем на летнее — зато вот в июле под сорок градусов обещают… И так на старой территории дикие кошки заканчиваются, заставляя Лали пошутить: — Интересно, а они львов держат на новой, подальше от леопарда, чтобы тоже этих… липардов не наплодили? А то судя по нам… Да, ей тут даже пришлось разобраться во всех названиях гибридов кошачьих… А хищные птицы и вправду были уже близко — оставалось только посмотреть на медведей. Белых тоже держат на новой территории, как и такого, как Данечка, а здесь, на старой, были немного другие — и с ними панды. Именно поэтому компания не уделяет им слишком большого внимания, проходя сразу обратно к пруду, где было слишком много ворон, как Виола, пытающихся воровать еду у уток и розовых фламинго, что вновь вызывают у Лали восторженный писк, когда к ним удается подойти достаточно близко — это же птицы с ее перьями из амулета!.. А потом… — О, я только хотел пошутить, что из тех мелких Виол на пруду не выйдет наша даже в случае, если слепить их в одну птицу, — шутит Глеб, в неосознанно защитном жесте закидывая руку на плечи Серафиму. — А тут мы видим это… Андский кондор. Вроде как это даже те самые пидоры, которые хотели сожрать маленького Симбу в «Короле Льве», и которых распугали Тимон и Пумба. Эта мысль и закрадывается Лали в голову, когда и она так же невольно защищает то, что ценно ей — кладет ладонь на свой пока ещё совсем плоский живот. Но учитывая, как быстро развиваются котята… Андские кондоры действительно были похожи на Виолу. Страшные и огромные, они обладали самыми мощными крыльями среди хищников. Их размах достигал трех метров, и весили они под пятнадцать килограмм… Ну прям мэтч короче, да. И этот конкретный кондор ещё и сидел в этом круглом вольере ближе всех остальных птиц, пялясь на четырех с половиной, если считать Германа, посетителей своими жуткими глазами, пока не… Пока сюрпризы не заканчивались. Вдруг один из гордых орлов, сидящих на искусственной скале, с эпичным хищным криком, как в кино, спорхнул вниз. Его мощные, пусть и поменьше, чем у кондора, крылья поднимают небольшую песчаную бурю, от которой вся компания инстинктивно отшатывается… Но птица явно не имеет негативных намерений. Орел смотрит своими даже чересчур умными глазами конкретно на Лали и медленно, словно и сам боится спугнуть, крадется к сетке ограждения… держа что-то пушистое в своем опасно изогнутом клюве. Он оказывается совсем близко, настолько, насколько никогда не бывает, когда зоопарк переполнен людьми… Орел отчаянно старается просунуть клюв через сетку, издавая утробный клекот, но такой, словно… жаждет, чтобы его поняли?.. — Лаль… — завороженно шепчет Глеб. — Это… перья у него?.. Орел действительно держал аккуратно зажатыми в клюве собственные перья. Как и мелкий пушок, прям порох, так и более длинные, такие красивые и пестрые, переливающиеся от белого до коричневого пятнышками и рассеченные совсем темными полосочками… Лали чувствует этот импульс… Их котенок ещё слишком мал, он не сможет шевелиться, пока примерно через полтора месяца не достигнет уровня развития ребенка на втором триместре… Но сейчас Лапина готова поклясться, что та ее ладонь, что лежала на животе, ощутила… тепло?.. — Это… его перья?.. — вслух шепчет и она. — Нашего котеночка?.. Да?.. И орел даже словно… кивает. А в следующее мгновение склоняет голову набок и пихает свою ценную ношу через сетку активнее. И угроза от него… не ощущается совершенно. Только… надежда?.. — Давид… — аж задыхается Лали, у которой, кажется, слезы на глазах выступают… — Можно я… возьму?.. Или ты?.. Он ведь все еще держит, оберегая. И даже Глеб Серафима не отпускает, на всякий случай и Германа за хвостик удерживая. Но этот орел… аж едва не стрекочет от возмущения, что глупые кошки так медлят. — Балам должен обрести свои перья еще до рождения, — напоминает Голубин. Не был бы суровым ягуаром, сам бы сейчас всплакнул от одной мысли о… племяннике. Ой, он что… всхлипнул?.. — Чтобы ацтеки в Мексике могли создать индивидуальный ловец снов. Для… защиты. А Давид ведь уже… думал об этом. С самого момента, как они увидели амулеты и Лали, и Глеба. Он перебирал все известные варианты птиц в голове, представляя, какая могла бы быть связанной с их котенком. Даже сидел, картинки перебирая, но ни от одного варианта не ощущал никакого особенного отклика. И очевидно, что сама Гея наблюдала за ним в этот момент, ведь… Ему ни разу не попадались орлы. Но именно сейчас Давид, даже не являющийся Баламом, ощутил внутри вот это приятное, совершенно особенное тепло. Именно сейчас он понял, что орлиные перья — это именно… оно. — Давай вместе, — мягко выдыхает Деймур. И из соображений того, что они все-таки имели дело с большой хищной птицей, и он, как параноик, опасался за свою беременную женщину, и потому, что вот сейчас это был именно их момент. Он отпускает талию Лали, но исключительно для того, чтобы взять ее за руку и переплести пальцы. И вместе они подходят ближе к сетке, протягивая к орлу именно соединенные ладони, чтобы хищник мог… опустить в них перья. Перья, которые ощущались такими теплыми. — Это его перья, — выдыхает Давид, повторяя слова Лали, и сейчас сам улыбается так счастливо. — Перья для амулета нашего сына. Первого в своем роде и… пока что — единственного. Давид был уверен, что на одном ребенке они не остановятся. И второй обязательно будет девочка. И сейчас он смеется, когда снова притягивает Лали к себе и прижимается к ее губам своими. Они оба так и держали перья, которые будут защищать их котенка на протяжении всей его жизни, но… Давид был уверен, что главное сокровище он сейчас целует. Сокровище, которое носит в себе еще одно сокровище. И вот теперь он уверен, что сейчас… Сейчас будет еще один их момент. Сейчас — это именно то, чего Давид ждал, и отлетающий от них с лукавым клекотом орел как будто это подтверждал. А Лали счастливо смеется сквозь поцелуй, даже и не осознавая, что по щекам текут горячие слезы. Перья действительно кажутся теплыми, даже почти обжигающими кожу ладоней, но так прям… приятно. Она жмется к своему Симбе, свободной рукой гладя его щеку, мягко обводя большим пальцем скулу, чтобы ему в самые губы выдохнуть: — Для перьев Баламов очень важен символизм. Как у меня с фламинго — красота и чистая любовь, и как у Глеба с перьями Серафима — обновление и перерождение. А ты знаешь, что… означают перья орла?.. Лали ведь, как и Глеб, с детства знали значения практически всех птиц. Их матери рассказывали им их вместо сказок. Ведь какие сказки могут для фера лучше их же легенд?.. И первый в своем роде лилегуар… Гибрид в третьем поколении, который обязательно вырастет самым большим и сильным котом среди всех Бастет, который станет истинным царем зверей… он так соответствует тому, что в себе несет орел. — Орлов изображают на гербах, потому что они — символ власти и могущества, — перечисляет Лали ласковым шепотом. — А ещё орел олицетворяет бесстрашие, мужество и способность преодолевать трудности. А ещё… мудрость и прозорливость. Он является знаком духовного подъема и способности видеть суть вещей, а ещё предугадывать действия противника. Орел ассоциируется с высотой духа и стремлением к свободе. В разных религиях и культурах орел являлся эмблемой верховного божества, например, Зевса в Греции или Юпитера в Риме, а ещё Святого Духа… Все это рассказывала мне мама. Давид сам по себе был крупнейшим львом из возможных — два с половиной метра без хвоста. А обычно потомство самцов львов с тигрицами или ягуарессами достигали и трех и даже больше… Да, речь все еще про гены роста. И… Их пока еще малышу… Ему так подходит орел. Глеб в это время сгребает Серафима аж а охапку. Утыкается лицом в его кудряшки, силясь скрыть, что у самого покраснел нос, и деланно смешливо выдает: — Я клянусь, у меня ощущение, будто на фоне сейчас должна ебашить та пафосная тема Муфасы. А ведь это он ещё не знал… о том, как Давид решил преподнести добытое ими в семейном музее антикварное кольцо… — Сейчас организуем! — срывается с губ Деймура, и голос у него в этот момент такой, что всем очевидно, насколько сильно он нервничает. — Сейчас!.. И вот тут Серафим почти пищит, но в своей вороньей манере, понимая, что сейчас будет. В вольере с хищными птицами на него немедленно обращают внимание и орлы, и кондоры, и прочие огромные крылатые, так что приходится немедленно закрыть себе рот и сильнее вжаться в Глеба. А Давид в это время отстраняется от Лали, но для того, чтобы… встать на одно колено. Он прекрасно понимает, какой ответ сейчас услышит. Он прекрасно знает, что для их любви нет никаких преград, и теперь они… перейдут на новый этап в жизни, да. Он знает, он уверен, он очень хочет, чтобы у них была полноценная семья. И теперь… все будет хорошо. Все по-настоящему будет хорошо. Лев, который мог только мечтать о семье из любящей жены и их детей, лев, что считал, что не достоин счастья, сейчас стоял на одном колене и трясущимися от волнения руками доставал ту самую коробочку, являющуюся одновременно и музыкальной шкатулкой. — Я… Лаль, в мире не хватит слов, чтобы описать, насколько сильно я тебя люблю, — выдыхает Давид, поднимая на нее взгляд. А у самого-то, блять, уже глаза на мокром месте… — И я хочу, чтобы так… было всегда. Конечно, так будет всегда, но я… Он ведь сидел до этого, все равно речь продумывал, а сейчас, когда дело дошло непосредственно до предложения, буквально забыл все слова от обилия чувств внутри. Чувств, что, как он считал раньше, он не сможет испытать. — Я так тебя люблю. Только с тобой я… я узнал, что такое любовь. Ты меня спасла. Ты буквально… изменила всю мою жизнь, сделала самым счастливым фера на всем свете. И я так хочу… всегда быть рядом. Защищать тебя и нашего котенка. Любить тебя, быть любимым тобой, любить нашего ребенка… наших… детей. Я больше всего на свете хочу вот то самое сказочное «всегда и навечно» с тобой. Я хочу… нашу семью. И я… я… Тогда он раскрывает шкатулку. И из нее действительно разносится та самая легендарная тема Муфасы из «Короля Льва». И сейчас как будто даже многочисленные бриллианты и оникс с антикварного кольца переливаются по-особенному, горят еще ярче… — Лаль, — на выдохе продолжает Давид, и ведь хотелось сказать так многое, но сейчас он просто… — Лали, моя самая прекрасная, самая любимая, самая невероятная, ты… ты станешь моей женой? Лали и сама дар речи теряет. Стоит вроде бы, хотелось бы верить, ровно, но внутри всю прям… колбасит. Она ведь тоже прекрасно знала и понимала, что это случится. Но никак… не ожидала, что именно сегодня, здесь и сейчас и… вот так. На красной шкатулке золотом выведено — «моей мур», и это она тоже успела заметить. А ведь… говорила же Давиду, как ей нравится этой окончание в его фамилии. Фамилии, которую теперь будет носить и она. И их… дети. Деймур Евлалия Викторовна. И сейчас… вокруг — настоящий островок дикой природы в огромном мегаполисе. Вокруг — дикие звери, многие из которых опасны, и Лали готова поклясться, но что тонкий слух фера может уловить и то, как блаженно порыкивает леопард в своем загоне, который они уже прошли, и как торжественно рычит лев на новой территории, где они побывать ещё не успели. Звериные звуки смешиваются в настоящую какофонию, и тут… Ровно в момент, когда Лали, которая и сама дрожала и не могла выдать ничего, кроме традиционного «мявк, мявк, мявк», протягивает правую руку, чтобы Давид мог надеть на ее палец кольцо… Хищные птицы бьют крыльями, а те другие животные, что были в зоне их видимости, вдруг… Как в том открывающей сцене «Короля Льва» все опускаются, буквально… преклоняясь. И так сейчас делают вообще-то… все звери зоопарка. — Давид… — пищит Лали. — Я… Я… Солнышко мое, я… да, конечно, я… стану… И ведь смотрела-то только на него. На кольцо взгляд падает лишь тогда, когда оно непосредственно оказывается надето на ее дрожащий безымянный пальчик такими же дрожащими руками Давида… и тогда… — Ты серьезно?!.. — вновь взвизгивает… уже-совсем-скоро-не-Лапина. — Это же… оно же… Кольцо по дизайну ее бабушки, выполненное в виде белого ягуара, обвивающего здоровенный малиновый оникс. Сам кот и даже весь ободок кольца инкрустированы бриллиантами — светлыми, чтобы имитировать их редкий белый окрас, и черными под пятна. И даже в глазах вставлены изумруды. Этому кольцу почти двести лет. Оно — первое в своем роде, уникальное и… бесценное. Но не бесценнее самого Давида. И теперь это кольцо мерцает в солнечных лучах на безымянном пальчике Лали, ознаменовывая… абсолютно новую главу их жизни. В левой руке она по-прежнему аккуратно и бережно держит перья для их сына, и… — Стой-стой!.. — просит Лали, по новой заливаясь слезами счастья. — Давай положим перышки в шкатулку? Пока мы не съездили в Мексику, и… она такая чудесная… я хочу… хочу, чтобы пока они хранились в ней… и вообще!.. Смеется сквозь слезы, когда они весьма сумбурно и суетливо прячут материал для будущего амулета Серафима-младшего в ту же музыкальную шкатулку, в которой всего мгновение назад лежало помолвочное кольцо, и тут же обхватывает взмокшими от волнения ладошками лицо Давида. — И вообще… вставай давай!.. — а слезы все льются и льются… и чувств так… так много… — Вставай, мой мур, и поцелуй меня!.. Ведь очевидно, что сама его не вытянет, и напрягаться ей вовсе нельзя. И сама все продолжает: — Все… все идеально, все так… Давид, ты… я тебя так сильно люблю, так сильно… Ты же буквально… ты… Мявк, мявк?.. Потому что он — чудо из чудес. Он — тот кого она ждала всю жизнь. Лали вдруг вспоминается тот день, когда Серафим прилетел и сказал, что Давида видел. И не только та часть про девятнадцать сантиметров… а то, какие чувства она испытывала. Пока Коракс не сказал о беременной Оле. Лали надеялась, что именно этот Симба окажется не таким, как другие. И она была безмерно права. — Я сразу знала, что это будешь ты… я знала… с первой секунды… И ничто не оказалось им помехой. Именно так, как Давид и обещал. Обещал, что ради них… сделает всё. Он дважды за этот месяц убил. Он победил в схватке ягуара, что хотел отдать Лали в разведение, как люди делают с кошками. Он избавился… даже от львицы, что о чем токсично грезила. А Ява Симб гласит… что лев никогда не навредит своей женщине. — Блять, ну… — смеется и Глеб. — Не наебал. Сделал все красиво. Он ведь тоже всегда… желал своей сестре все именно вот… такое. И сам теперь задумывается о том, что… Теперь, когда Лали сделали предложение, он может обратиться к ней с просьбой сделать эскиз вороньего кольца. И даже сам не замечает, что в этот самый момент, улыбаясь от уха до уха со слезами на глазах, гладит именно безымянный палец Серафима, пока держит его за руку. — Ты чего… — заторможенно спрашивает совсем растерявшийся от эмоциональности момента Коракс. Глупенькая птичка — реально ведь не понял, о каком таком загадочном сюрпризе говорил ему Глеб. Зато вот сейчас осознал… — Ты чего, плачешь, что ли? Родно-о-о-ой!.. Как будто у самого-то глаза не на мокром месте сейчас. И теперь Серафим выворачивается в руках Глеба, чтобы приподняться и взять его лицо в свои ладони, хаотично зацеловывая… уже точно мокрые щеки. Нет, честное слово, он точно видел!.. — А что с тобой на свадьбе тогда будет, м-м-м? — смеется Кайнов, обнимая своего ягуара за шею и в итоге просто утыкаясь носом в щеку. — Ой, а ты понимаешь, что это, получается, тебе, как последнему родственнику мужского пола, еще вести Лальку к алтарю?.. Нет, если что, я всегда могу превратиться, начать хлопать крыльями и орать, чтобы никто не видел, что ты плачешь!.. И даже сейчас вот верещит чисто от… гиперэмоциональности момента. Лалька теперь невеста. Скоро будет не Лапиной. И у них будет котенок. И у Лальки все хорошо. Даже прям лучше, чем хорошо. И у самого Серафима… тоже. Да ведь?.. И в это время с колен поднимается и Давид, у которого тоже эти счастливые слезы из глаз все льются, льются… Он реально считал, что плакать не умеет. И тем более даже не представлял, что может однажды… пустить слезу от счастья. От счастья, что услышал вот это самое важное «Да». И теперь он поднимается, но в ту же секунду… притягивает Лали к себе, наклоняет ее, как в танце, чтобы поцеловать так нежно, как только мог, пытаясь вложить в это соприкосновение губ всю ту бурю абсолютной любви к ней. И даже когда перестает хватать дыхания, он отстраняется совсем ненадолго, чтобы выдохнуть «Я тебя люблю», и целует снова… и снова… А хищные птицы все бьют крыльями, и Давид в итоге в сердцах аж рычит смешливо, грозясь всем зверям сразу: — И только попробуйте не повторить эту сцену тогда, когда наш ребенок родится!.. Лично приведу, будете кланяться новому царю зверей! И снова сливается в нежном поцелуе с Лали. А над головами милующихся взрослых, шумно хлопая крыльями и то клекоча, то стрекоча, как гепард, кружит Герман. Герман, который пока не понял, что только что произошло, но уже в столь юном возрасте решивший, что он за любой кипиш, кроме голодовки. И если все радуются, то чего бы и ему не порадоваться? Так они и гуляют дальше по зоопарку, что на сегодня был закрыт ради них — последней точкой стала новая территория, на которой, в принципе, ничего шибко интересного обнаружено и не было. Гиены так выйти и не соизволили, явно выражая свои «фи» Давиду, а азиатские львы… Там нашелся только один, и тот спал, повернувшись к посетителям пятой точкой и… вот там самым, что из-под хвоста торчало. Лали не могла удержаться, чтобы не заявить, что у Давида намного больше. Тигр тоже, судя по всему, не захотел показываться никому, кроме собрата Хана Нюберга, да и даже обезьяны были представлены не все. Хотя вот тот шимпанзе, который вытаскивал из бутылочки питьевого йогурта его остатки, а потом отнес такой же новый, видимо, своей женщине, оказался милым, пусть и немного жутким из-за своей схожести с людьми. Фера-то имеют форму либо человеческую, либо звериную. Ничего между. Так они проходят и через крокодилов, тут же признавая в тупорылом Юрца, однако Лали оказывается среди них не слишком комфортно — не хочется вспоминать о том, как намеренно вызывала ревность у Давида, тусуясь с Моколе Артемом. Жираф оказывается совсем маленьким — самый известный представитель этого вида в московском зоопарке умер от старости пару-тройку лет назад. Как и загадочный аллигатор Сатурн, проживший почти сотню лет… Три четверти века точно!.. И тайны которого не были раскрыты до сих пор. Вскоре даже могущественные фера устают — беременная Лали, хоть и все еще светится после предложения, жалуется на то, что у нее начинает тянуть поясницу, отчего Давид тут же меняется в лице и подхватывает ее на руки. Пора домой. Домой, где неожиданно окажется, что Лали… устала сильнее, чем следовало, а Серафиму и Глебу придет известие о прибытии деда Германа в город. *** Двадцать пятое июня — день новолуния. Одна из фаз Луны, когда та обращена к Земле неосвещенной стороной и за счет этого невидима. Процесс, случающийся каждый месяц, но до этого дня… не такой заметный для семьи Лали и Глеба. Все Бастет были сотворены Геей вместе с Селин, воплощением самой Луны, и ровно как боялись серебра, так и были от нее зависимы… но некоторые подвиды кошек — особенно сильно… …даже если об этом не знали. И с утра на следующий день Лали просто… не просыпается. Она продолжает купаться в грезах мира снов, хотя зачастую в обычные дни просыпалась раньше Давида. Сегодня же… Это состояние напоминало крепкий сон в похмелье. Когда снятся особенно яркие сны, а дрема становится перманентной, гранича с трансом, когда особо чувствительные к тонкому миру фера даже могли временно попадать на границу с Умброй — миром духов предков. И теперь, когда Давид просыпается, с сонной улыбкой держа в своих руках свою невесту… вероятно, не сразу понимает, что она-то… не реагирует?.. — Лаль?.. Деймур замирает, чутко прислушиваясь к дыханию. И оно звучит так же, как обычно — ровное, размеренное. Она так всегда сопела, когда спала. И Давиду бы… уснуть обратно, пожалуй. В последнее время он привык просыпаться достаточно рано как раз для того, чтобы провести больше времени с Лали, но… Чутье подсказывает, что что-то не так. Он тянется, чтобы ее поцеловать. Мягко касается губами виска, щек, целует в нос, но… никакой реакции. Даже когда Давид легко переворачивает ее на спину, Лали такая… податливая. Сомнений в том, что она спит, не было. Но она спала слишком крепко. Это ведь нормально, да? Беременные кошки часто впадают в спячку. Но ведь она не должна быть такой крепкой, чтобы не реагировать вообще ни на что, разве нет? Давид хмурится, когда берет ее за плечи, мягко тормоша. Она… не открывает глаза. Она дышит, но не реагирует на его попытки ее разбудить. Да, Лали вчера очень устала, но… — Лаль! — зовет Давид громче. — Лаль, милая моя, хорошая, родная, давай, это несмешно, Лаль… Где-то в глубине души он ожидал, что сейчас его новоиспеченная невеста сдастся и откроет глаза, смеясь над тем, какое у него сейчас перепуганное лицо. Но Лали не реагирует. Он тормошит сильнее, зовет громче, целует хаотичнее, но Лали… Лали не открывает глаза. Она дышит. У нее бьется сердце. Он слышит и биение сердца их котенка. С виду — все нормально. Но когда все нормально, беременные не впадают в такую глубокую спячку! Медвежью спячку… Медвежью. Давид сам не понимает, насколько быстро подрывается от ужаса. Он даже не сразу находит свой телефон, лежащий буквально под носом на тумбочке. Безбожно мажет по всем контактам, тыча постоянно не туда, рычит, матерится, все пытается, очевидно, бессмысленно разбудить Лали. А дома тихо. Очевидно, что Глеб, Серафим и Герман уже ушли. У Давида вырывается нервный смешок, когда он представляет, что сейчас бы устроил сам Голубин, если бы Деймур вышел с заявлением, что по непонятным причинам его беременная сестра, которой он вчера сделал предложение, не просыпается. Он реально находит нужный контакт только с сотой попытки. Гудки тянутся вечность, и вот Давид уже по-львиному рычит Русику в трубку: — Бегом к нам вместе с Даней! И просто сбрасывает. За руку Лали берет, гладя тонкие и кажущиеся такими холодными пальцы, и повторяет, как в бреду: — Все хорошо, Лаль, сейчас ваш Гурал со всем разберется, все хорошо… А она ведь его слышит. Но… как сквозь толщу воды. Ей кажется, что она бродит в тумане, но ей так… спокойно. Тревожит спящий разум только… такой обеспокоенный голос жениха. Лали кажется, что она фантомно ощущает и его поцелуи на своих щеках, но когда сама поднимает свою… отчего-то полупрозрачную руку, то понимает, что собственных прикосновений до лица не чувствует. — Давид, Давид, я сейчас!.. — обещает Лали, настойчивее пробираясь сквозь туман. — Любимый, я тут!.. Под ногами словно какая-то каменная равнина. Лали идет босиком, и это совсем не то же самое, что ступать по земле кошачьими лапами, на подушечках которых кожа немного огрубевшая — если ходить человеческими ступнями, их слишком легко ранить мелкими камешками, но Лали… совсем не чувствует боли. Типа как… Спектра в ее любимых Монстр Хай, да? У нее и вот и руки, и ноги полупрозрачные были, потому что… призрак. На мгновение Лали овладевает паника. Она же не могла умереть!.. Она ничего такого не помнит. Помнит, как они приехали домой под вечер, всей семьей поужинали — Давид даже добыл для нее мидии в жирном масле и «эмэндэмс» с соленым арахисом, потому что ей внезапно захотелось съесть весь этот гастрономический то ли рай, то ли ад едва ли не вприкуску. Она помнит, как совсем разомлевшая все не могла прекратить улыбаться, глядя на кольцо по дизайну их с Глебом бабушки. Как переоделась с эту леопардовую пижамку, и как Давид разминал ей затекшие за день мышцы. Как в его объятия легла. И потом… Ничего. Тишина. Пустота. Туман. Не могла же она… умереть во сне?.. Нет. Нет-нет-нет!.. Они поженятся, у них будет котенок. Котенок… Лали прикладывает ладонь к своему животу и ещё более панически понимает, что его… не чувствует. Ей просто было невдомек, что в Умбру по понятным причинам перенеслось лишь ее сознание, но не душа и тем более не тело. А голосов она тем временем слышит все больше. Все так же приглушенно, словно в уши ваты напихали, но теперь, вместе с дрожащим от ужаса голосом Давида, слышно… Русика с Данечкой?.. — Не рычи на него! — не менее страшно, чем сам Давид, рявкает Русик. Ну не мог он отправить своего медвежонка одного! Особенно когда услышал, что с Лали что-то случилось, а Симба ее тут с ума сходит… — Ща разберется, нормально все будет! Данечка уже сидел на кровати, держа за руку Лали и прикрыв глаза, пребывая в этом особенном Гуральском трансе. Он сейчас, по сути, проводил полный медицинский чек-ап организма Лапиной, пытаясь выяснить, в чем проблема, что заставило ее настолько крепко уснуть. А Давид в это время… буквально не находил себе места. Он метался по комнате из стороны в сторону, не понимая, что произошло, и буквально… Да с ума он сходил. Он не мог потерять Лали, когда буквально только что обрел! Нет, у них все будет хорошо, у них будет самая сказочная тропическая свадьба, у них будет котенок, будет вот это вот «долго и счастливо», у них все… у них все будет… Сейчас Кашин ее разбудит, вот сейчас… Русик ловит его за плечи, сдавливая их неожиданно сильно для травоядного парнокопытного. Тормошит, сам едва ли не рыча: — Все будет хорошо! Ты же сам слышишь, она дышит, у нее бьется сердце, все в порядке. Сейчас… — Я не знаю, что с ней… У Данечки дрожит голос от ужаса. А потом ему приходится зажать уши, ведь Давид рычит. Рычит даже не в четверть мощи львиной глотки, но медвежонок стал слишком чувствителен к любому повышению голоса на себя, особенно после Глеба. — В смысле ты не знаешь?! — беснуется Давид, но не от злости, а… Ему показалось, что это его сердце в данную секунду остановилось. А Лали… словно чувствует его тревогу даже сквозь пелену сна, потому что именно в этот начинает… реагировать. Но на самом деле проблема была не в реальности. Она слышала его рык сквозь сон и всегда реагировала на него… весьма ощутимо. Вот и сейчас, пока она тщетно бродит через туманные массы, что, казалось, становились лишь гуще, принося с собой шепот предков, у нее аж все мышцы в теле задрожали — это отразилось и наяву. В какой-то момент туман перестал было похожим на перистые облака — теперь он напоминал сухую густую гарь, одновременно отдающую озоном, как бывает при грозе, когда пар сгущается до состояния темных, словно сотканных и теней туч. Лали становится тяжелее дышать, она сгибается пополам в приступе кашля… …и не подозревая, что я реальность тоже слабо покашливает. А ведь она всего лишь снова говорила во сне. А на ее тревогу за любимого льва слетались падальщики. Умбра — место единое, оно не делится на ад или рай, оно сочетает в себе разом как и прекрасные светлые края, как и белые долины, так и тропические леса, таежные заросли, выжженные степи и глубины морских вод — в зависимости от вида фера. И сюда одинаково попадали все. Кроме Баламов, которым выжигали сердца. И первыми эмоции той, кого здесь быть не должно, потому что ее время ещё не пришло, считали паразиты. Они подпитывались за счет энергии живой Лали, сводя ее с ума пространством, которое ее отторгало, заставляя ловить слишком яркие и живые видения. И сейчас… Она буквально видит Давида. И понимает, что… Дым особенно сгущается именно вокруг его лица, образуя подобие плотной маски. Угарный газ заставляет его задыхаться, в то время как ее собственные легкие разлепляются, позволяя набрать побольше кислорода, чтобы… — Давид!.. — слабо, но отчаянно пищит она. — Давид, дыши, пожалуйста, дыши!.. Пожалуйста!.. И руку к нему тянет. Ей казалось, что он на расстоянии вытянутой руки и стоял, но когда она потянулась… Коснуться не могла. И это вынуждает ее сделать панический рывок вперед, чтобы мочь хоть… немного… Лали понятия не имела о том, что в это же время, так и лежа в кровати, стоило ей просипеть имя Давида, когда он оказался рядом, спихивая Даню, она щупала его лицо, даже едва не выпуская когти в попытке разогнать удушливую дымку. И если во сне ей казалось, что она звучит достаточно громко, то в реальности это был лишь… плаксивый шепот. — Давид!.. — и словно… предсмертный хрип. — Видишь, она же разговаривает!.. — совсем не убедительно пытается успокоить Давида Русик, сам понимая прекрасно, насколько слабо звучит голос Лали, пока Данечка судорожно лепечет: — Я… я не знаю, я не понимаю, что с ней!.. Организм Лали в порядке, и ребенок тоже в порядке, все работает так, как и обычно, она просто… Она просто спит!.. — Если все хорошо, то какого черта она не просыпается?! — рычит на них обоих Деймур. — Проваливайте с глаз моих, оба! А сам руку Лали ловит, мягко прижимаясь губами к запястью. Его трясет от ужаса, но Давид все равно целует, свободной рукой по щеке гладит, безостановочно повторяя: — Все хорошо, родная… Все в порядке… Я с тобой, я дышу, со мной все хорошо… Только ты вернись, Лаль, пожалуйста, вернись, иди на мой голос… Лаль, вернись… — Да подожди ты!.. — пытается возмутиться Русик. — Если она жива, значит надо ее просто… разбудить!.. Если бы Давид мог убивать взглядом, вот сейчас он бы точно убил. В глазах, в которых уже по-кошачьи вытянулся зрачок, красноречиво читалось все, что он сейчас думает об этой сомнительной парочке, все, что он хотел бы с ними сделать и как обглодать косточки, и Тушенцов всерьез задумывается над тем, не придется ли ему сейчас обращаться для того, чтобы защитить своего, на самом деле, абсолютно беспомощного в бою медвежонка, и не провалится ли в таком случае под ним потолок. — Исчезните, — выдыхает Давид. — Раз нихера сделать не можете, я сам буду ее спасать. И в этот момент он просто… наклоняется, чтобы накрыть губы Лали своими в подобии поцелуя. Ведь в сказках же срабатывало… Но срабатывает это немного по-иному. В реальности Лали наоборот только расслабляется, роняя руку и заставляя этим льва едва вместо рыка не взвыть, но там, в Умбре… Туман рассеивается. Давид перед Лали меркнет, растворяясь вместе с паром, и она беззвучно кричит, как если бы находилась под водой, пытается рвануть вперед, чтобы ухватиться за любимого жениха, очертания которого продолжали таять на глазах, но… Вдруг ее ловят за руку. Ощутимо и вполне по-настоящему. И Лали… видит перед собой маму. Маму, не постаревшую ни на день. Если фера часто обращаются, то могут провести в одном возрасте внешне целые столетия, и мама Лали, Ксения, всегда выглядела юно. И сейчас на лице старшей Лапиной играет нежная-нежная улыбка, когда она мягко перехватывает запястье дочери, чтобы перевернуть его в своих руках и накрыть своими ладонями с обеих сторон. — Все хорошо, Лалечка, — убеждает настоящая она. — Это был не твой Симба. Он там, дома, и очень тебя ждёт. Ты бы знала, как я испугалась, когда при мне так а первый раз сделал Витя, хотя я уже знала Яву Багир… За туманом открывается настоящий оазис, посреди которого обнаруживается настоящий золотой храм, похожий на те, что воссоздавали с помощью искусственного интеллекта и художников учение после раскопок в Бубастисе — центральном городе Древнего Египта по культу богини Баст. Вокруг природа такая… смешанная. С одной стороны, вдали, виднеются пески пустыни, но вокруг храма — джунгли, имеющие в себе как и африканские растения, так и те, что росли вдоль русла Амазонки. Лали эти тонкости знала хорошо. Это… что-то вроде рая… и для ягуара, и для леопарда?.. — Пойдем, моя малышка, — ласково зовёт Ксения, ненавязчиво уводя Лали в сторону массивных золотых дверей с наскальной живописью с виде диких кошек. — Тебя больше здесь никто не тронет. И у нас… есть время до заката. Тогда новолуние будет завершено. Лали чувствует, знает, что это — и есть мама. Потому что с ней… спокойно. Где-то в тропическом оазисе плещется водопад. Поют цветастые райские птицы. И младшая Лапина… податливо следует за старшей. Двери, хоть и выглядят весьма древними, раздвигаются перед ними так, как делают стеклянные в торговых центрах, пропуская внутрь и являя взору Лали… просторный зал, оформленный в черно-золотых тонах, с тропическими растениями в горшках, мягкой мебелью и большим столом в центре, а стены его украшены египетскими иероглифами вперемешку с ацтекской символикой. — Лалечка! — и тут же ее ловят в крепкие объятия, отрывая от пола и кружа, отчего она даже сдавленно пищит. И этот низкий смех… — Папа?.. — Не только, — и вот он — задорный смех и Елены Голубиной, поднимающейся из-за стола. И только один представитель семьи продолжает неловко мяться около нее с самой неловкой на свете улыбкой. Дядя тоже в Умбре… аж помолодел, становясь тем собой, какого Лали и Глеб помнили в детстве. — Наконец-то мы тебя поймали, — низко хохочет леопард Виктор, опуская дочь на одно из обитых бархатом с золотой вышивкой кресел. — Каждый чертов месяц ты до нас не добиралась, оставаясь в тумане. — Каждый месяц?.. — недоуменно переспрашивает Лали, у которой сердце долбит как отбойный молоток. Она — единственная, у кого здесь его биение слышно. — Сон Багир в новолуние так глубок, что они могут перемещаться в Умбру, — поясняет мама, ласково мацая ее щеку. — Сон Багир?.. — а та по-прежнему ни черта не понимает. — Это одна из наших Яв, — вновь поясняет отец. — Каждое новолуние Багиры уходят в спячку на целые сутки. Странно, что ты не заметила этого раньше. Точно. Обычно новолуние в цикле Лали выпадало не месячные, и к ней боялся подходить даже Глеб. А сама она так плохо себя чувствовала, что не придавала значения такому глубокому и долгому отрубу. Но впервые… Лали зашла так далеко, чтобы действительно увидеть… погибших родственников. И сейчас ей хочется плакать, бросаться каждому на шею — даже дяде, который точно сейчас испытывал тотальный стыд за свое поведение при жизни, но… Время здесь течет иначе — Лали это ощущает. И она не знает, стоит ли сейчас сентиментально рыдать вместо того… чтобы пообщаться. — Какого черта мне никто ничего не сказал?.. — ломко шепчет она. — Что я — легуар. — Мы оберегали тебя, — отвечает Виктор. — Никто не знал, как могло бы отреагировать на тот момент закостенелое кошачье общество на такой брак и рожденного в нем гибрида. — Я всю жизнь чувствовала себя неправильной и… не вписывающейся… — поджав губы, тихо возражает Лали. — Ты всегда была особенной, — улыбается мама. — И мне жаль, что ты этого не понимала. Но фера вокруг тебя понимают. И ваш Коракс, и Глеб, и… твой Симба. Как же удачно, что… мы можем порадоваться помолвке нашей дочери воочию!.. Ведь даже в Умбре кольцо осталось у Лали на пальце. Предки приглядывают за живыми — об этом каждому фера говорили всю жизнь. Не каждый момент, разумеется, иначе бы Лали уже покраснела от мысли, что семья могла, например, видеть сцену в поле загородном домике… Но они на уровне чувств понимали и знали, когда потомкам плохо или хорошо. И сейчас они знали то, что… — А мне очень жаль, что мы не понянчим внуков… — усмехается Виктор, пока треплет дочь по волосам. — Но мы так рады за тебя, Лалечка. Ты встретила свою судьбу — в этом можешь не сомневаться. — А кому нужно сказать спасибо? — вдруг подаёт голос смеющийся Геннадий. — Шучу. Просто шучу. Можешь не переживать, родная, меня здесь уже все взгрели. — Уж хочется верить… — и Лали и не понимает, что… и сама зеркалит их улыбки. Смотрит на каждого — на маму, папу, дядю Гену, тетю Лену… и просто светится. Теперь Лали осознает, что все это — сон, но при этом самый реальный из возможных. Ни ей, ни котенку ничего не угрожает, но зато она увидела свою семью. Единственное… — О, Гея, там же Давид с ума сходит… Сколько я не просыпаюсь?.. — Ты не очнешься до заката, — напоминает отец. — Но пока ты здесь, ты должна узнать все наши Явы. Это важно. Лали медленно кивает, позволяя ему продолжить: — Это прозвучит глупо, но избегай дорожек из соли. Багиру таким образом можно вогнать в транс и увести против воли. И ещё есть один жест… И пока Виктор, как черный леопард, делится с дочерью откровениями их рода… Это нормально — то, что в глубокой Умбре ее дыхание в реальном мире замедляется вместе с сердцебиением. Но Давиду этого по-прежнему никто не объяснил… Он даже не знал, что умеет издавать такие звуки. Но в этот момент из груди Деймура вырывается совершенно утробный болезненный вой, заставляющий даже стекла в окнах задребезжать. Он вцепляется в руку Лали еще крепче, едва не выпуская когти, сам не понимая, что в этот момент… Щеки расчерчивают первые соленые дорожки. Но в этот раз — далеко не от счастья. — Нет, Лаль, пожалуйста, нет! — лихорадочно повторяет Давид. Он сжимает ее руку, гладит по щекам, оставляет беспорядочные поцелуи по всему телу, но… все еще никакой реакции. — Нет, пожалуйста, нет! Я тебя… я тебя никому не отдам! Он ведь даже не догадывался о том, что сейчас ведет битву за нее не с самой Смертью, а скорее… с обратной стороной жизни. С тем, что ждет их всех после. Но Давид напуган, он буквально в ужасе от абсолютного непонимания происходящего, от незнания, что делать. Он просто… он должен ее разбудить, он должен ее вернуть, он должен… должен… Бастет обычно не знают Яв друг друга, и о том, что происходящее — совершенно естественный для Багир процесс, Давид даже не мог догадываться. Но он буквально… Он одурел лишь от мимолетной мысли, что вот сейчас, когда они так счастливы, он может ее потерять. Он может потерять… их обоих. И в момент отчаяния… Деймур поднимает ее запястье выше, чтобы просто… сомкнуть на нем зубы. Именно не со звериной мощью, а с человеческой, потому что он не мог, конечно, он не мог сделать Лали больно, но это была последняя… именно отчаянная попытка ее вернуть… — Ауч! — вдруг морщится она… …но не в этой реальности, а все еще там — в Умбре. Она трет укушенное запястье, на котором в моменте даже проявляется небольшой след… — Радуйся, что тебя цапнул, не как меня, — смеется Геннадий. — Ну, ягуарий труп ты явно видела хотя бы на фото… — Гена!.. — хлопает его по руке Елена. — Мальчик напуган! — Я была в таком же ужасе каждый месяц, — повторяет Ксения, качая головой. — Но сейчас мы не можем никак ему помочь. — Но… — протестует Лали, аж стараясь подорваться, чтобы бежать обратно в туман. — Я разве не могу попробовать вернуться сама? Проснуться? Той же дорогой, я… Я могу пойти на его голос, я его найду, я очнусь… — Не выйдет, Лаль, — поджимает губы Виктор, кладя руку ей на плечо, чтобы усадить обратно в кресло. — Багир может разбудить лишь чистая ярость, а туман тебя лишь запутает — в нем полно паразитирующих душ. С одним таким ты уже столкнулась, когда почувствовала гарь. И даже если разозлишься… Гораздо более велика вероятность, что они сведут тебя с ума и лишат энергии. Остается только ждать заката. Ее такой вариант категорически не устраивает, но… Других просто нет. — Прости меня, мое солнышко, я скоро… — шепчет она, и не подозревая, что еле размыкает губы и в реальности, чтобы сказать то же самое… Но не может произнести ни звука. И в то же время… Елена, мама Глеба, очень задумчиво смотрит в стену. Прям… напряженно хмурится, и в красивых чертах лица так и видно… страх. — Лаль, — вдруг зовет она. — Берегите, пожалуйста, моего мальчика… *** По иронии судьбы, дед Германа останавливается не где-нибудь, а в ебучем «Карлтоне», в котором сходятся все дороги. Глеб долго ворчит, проклиная отель, на чем свет стоит, и Серафим поддакивает, но… не то что бы шибко уверенно. Ему ссыкотно, блять. Герман в кармане особенно огромной на все еще худющем Кораксе толстовки даже не вошкается особо, прекрасно считывая настроение встревоженного папки и тревожась тоже. Он-то ведь вообще не догонял, куда и зачем его несут, а раз папка не радуется, то это явно что-то не очень хорошее… Встретиться решили именно в номере, чтобы иметь возможность обсудить все без лишних ушей… ну и, собственно, показать внука. И по телефону этот загадочный Тишман-старший показался очень хорошим и разумным фера. Даже успокоить Серафима пытался, когда его перекрыло. Но у него все равно сейчас сердце было не на месте и долбило так, что было… прям нехорошо. Как будто скоро случится что-то очень плохо, а Серафим просто пока не в курсе. — Все же будет хорошо? — опасливо интересуется Кайнов, когда они останавливаются у дверей отеля, в который ему категорически не хотелось заходить, хотя сам ведь новоиспеченному родственнику в итоге и позвонил. — Все… должно быть хорошо?.. И вроде даже врожденное чувство опасности Кораксов не вопит о чем-нибудь из ряда вон выходящем. Но почему ему, блять, так параноидально беспокойно? — Конечно, все будет хорошо, родной, — отзывается Глеб, разворачиваясь к нему всем корпусом. Он ведь и сам… тревожник тот еще. Пока был жив его отец, Глеб словно был в состоянии перманентной подготовки к бою, хотя сам и не мог дать полноценный физический отпор более старшему и опытному ягуару. Голубин был напряжен постоянно, привык с этим жить… и ведь даже после смерти Геннадия плохое случалось. Похищение Серафима. Эта тема все ещё была больной не только для самого Коракса, но и для его Балама. Тот ужас, что он испытывал те пять дней, что любимого не было рядом, неизвестность… Через это прошли оба. И даже тот факт, что все ответственные за пытки мертвы, не успокаивал — они уничтожили лишь одну лабораторию из множества не только в стране, но и во всем мире. Угроз вокруг по-прежнему слишком много. Но сейчас Глебу так наивно хотелось верить, что теперь все будет хорошо. Серафим дома, и теперь у них есть Герман. Его сестра беременна по своему желанию и выходит замуж за благородного льва. Разве… может что-то случиться? Не считая Апокалипсиса, разумеется, но хотя бы эта перспектива казалась далекой и туманной. — Теперь все будет хорошо, я тебе обещаю, — продолжает Голубин, беря лицо Кайнова в свои ладони, чтобы поцеловать в лоб. — Пока я рядом, тебя никто не тронет. И Германа тоже. Никогда. Какой-то мужик, швейцар на входе в отель, презрительно морщится, глядя на двух голубков, но Глеб, прекрасно уловив тонким кошачьим слухом это тихое фырканье, тут же поворачивает к нему голову и хищно утробно рычит: — Какие проблемы, урод? Швейцар явно пугается, заметив, как опасно сверкают человеческие глаза звериным желтым, и теперь Глеб обнимает Серафима, положив руку ему на плечи, и видит вместе с собой в вертящиеся двери. — Мужик же вроде нормальный? — продолжает он. — Но если тебе будет слишком неприятно говорить… подробно, то лучше этого не делай. Так будет лучше и легче вам обоим. Главное — знай, что я тебя люблю. И что я рядом. В этот раз Серафим даже не отвечает. Только ближе прижимается, сам обеими руками в Глеба вцепляясь, заставляя даже притихшего Германа протестующе запищать из кармана, и просит: — Не исчезай. Никуда. Пожалуйста. Я не… Ему самому кажется отвратительно кощунственным говорить, даже думать такое сейчас, рядом с Германом, но эта тревога внутри… Сколько у них времени было вместе? Неделя и один день? Он в лаборатории провел почти столько же. И это заставляет Серафима хотеть навязчиво вцепиться в Глеба всеми руками и ногами, на голову залезть, никуда от себя не отпускать. Ведь он… он… Если что-то случится… как жить в мире, где его нет?.. Он не сможет бросить Германа, за которого сам взял ответственность, но что будет, если… если… Нет. Ничего не будет. Ничего. Не. Будет. На ресепшене встречает милая улыбчивая девушка, которая сообщает, что их уже ждут, и даже провожает до нужного номера. К нему они поднимаются на лифте, и Серафим невольно кривится, когда двери металлической коробки закрываются перед ними. Ему, как птице, было откровенно дурно в столь маленьких замкнутых пространствах. И вот… дверь нужного номера открывается даже до того, как они стучат — Свара слышит их по быстро бьющемуся сердцу Коракса. Они заходят внутрь, и Марк Иосифович, все-таки попросивший называть его просто Марком, жмет обоим руки, а потом смотрит на Серафима и просит: — Выпусти его. Свара, пока они маленькие, нужно много бегать. — Он не просто Свара… — ревностно вскидывается Кайнов, на что Тишман исправляется: — Я ничуть не умаляю часть Кораксов в нем. Так или иначе, ребенок явно хочет полетать. Герман действительно вылетает, как только папка бросает короткое «можно». И дальше даже… забавно. Видимо, решив, что его дед — причина переживаний Серафима, Герман даже пытается что-то на него протестующе заклекотать, а потом начинает просто летать кругами, делая вид, что в незнакомом фера совершенно не заинтересован. Тишман смеется, заинтересованно наблюдая за ним. Мысль о том, что он похож на свою мать, Марк разумно предпочитает оставить при себе, вместо этого предлагая гостям присесть. И тогда… Серафим все-таки начинает рассказывать. Глеб был прав — жестокие подробности лучше обойти, но… ему все равно приходится рассказать, а история-то сама по себе… пиздец. Кайнов говорит, говорит, говорит… И вроде озвучивает чисто факты — они оба были жертвами экспериментов, ребенка Евы вытащили из нее, потом подселили созданного в пробирке Германа, ее сердце не выдержало, ученые не стали ее спасать, а просто выбросили. Серафим все еще не знал, что произошло с телом после того, как его выбросили из лаборатории. И вроде ведь… просто факты перечислял… Но он-то еще помнил. И вряд ли забудет. Расчлененного пацана. То, как болталась кожа на распоротом животе Евы. Как она плакала, пытаясь позвать папу. Как ее корежило в момент, когда ее сердце останавливалось. Как глаза остекленели. И как его… как его, блять… — Не надо, — мягко просит его Тишман в моменте, останавливая. — Не нужно бередить свои раны. Все в порядке. — Я просто… — выдыхает Коракс совсем жалко. — Просто… Но добивает его это внезапно искреннее: — Я думаю, она была бы рада узнать, что с тобой все хорошо. И я уверена, что Ева хотела бы, чтобы ты выжил и был счастлив. Я бесконечно благодарен за то, что ты разделил с ней последний миг. Что она… была не одна. У Серафима опять трясутся губы, блять. — Сим, Сим… — Глеб, стоящий чуть в стороне, чтобы не мешать чужому Бон Бхату говорить с его парнем, как и всегда, был тревожно наготове мчать на помощь в любой момент, оказывается рядом со стремительностью молниеносного кошачьего броска, тут же обнимая Кайнова на плечи и притягивая к своей худой груди. — Все в порядке. Это… в прошлом. Все прошло, — и запоздало отвечает на то, что Серафим сказал ему ещё внизу: — Я не исчезаю. Ты тоже. И я, и Герман тут, с тобой. Да, они действительно вкупе провели вместе времени едва ли больше, чем длилась сама пытка в заточении, но с тех пор изменилось… очень многое. Очень удачно сошлось то, как Лали вышла из-под опеки брата, и под нее тут же попал его любимый Коракс. Серафим… даже сам не осознавал, наверное, что тоже стал его опорой. Он позволял Глебу быть… собой. Чего больше никто бы не смог. Но, какой ценой все это случилось… — Нам действительно очень жаль Еву, — заговаривает с Марком теперь и он, баюкая Серафима в своих руках. — И это не пустые слова. Вы должны знать, что… с моей матерью в свое время «Пентекс» поступил так же. Это было семь лет назад. Она ждала моего брата, в честь которого теперь и назван… наш Герман. Ее запытали, убили и выбросили кошкой. На улицу. Точно так же. И… Если вы согласитесь встретиться с нашим Бон Бхатом, а если задержитесь в городе, то сами знаете, что это необходимо, то они отведут вас на могилу вашей дочери. С ней обошлись по-человечески, в отличие… от тех нелюдей. И… У них будет ещё одна просьба. Глеб знал, что Серафима это волнует. Волновало, на самом деле, и его. Они должны рассказать на великом вече о том, что теперь с ними живет грифон, но есть огромная вероятность, что Сега мгновенно решит от него избавиться под предлогом… что новый вид может быть опасен. И помощь Тишмана, как другого Бон Бхата, была бы очень кстати. Но… стоит ли напоминать об этом Кораксу сейчас?.. И в этот момент Свара, как будто прочитав его мысли, медленно-медленно качает головой. Он прекрасно знал все законы столь разношерстного общества фера и прекрасно понимал, что любой уважающий себя Бон Бхат должен сделать со столь непонятной угрозой, как первый в своем роде. И пусть пока Герман мил и очарователен, не было никаких гарантий, что, взрослея, он не станет опасным для всех, кроме своих близких. Марк это понимал. Понимал и то, что готов пустить в ход клыки и когти, что для Свара не свойственно, чтобы этот ребенок остался жив и был счастлив. Настолько, насколько это возможно в мире, где он по определению будет для всех врагом, чужим, непонятым, странным… — Я знаком с вашим Бон Бхатом лично, — внезапно признается Марк. — И, думаю, когда возникнет необходимость, я смогу… повлиять на его мнение. Серафим, пребывающий в слишком очевидном раздрае, не понимает намека, но для Глеба должно быть ясно — Тишман окажет поддержку в вопросе выживания грифона, которому он явно страшно не нравился. Ведь Марк был лучшим другом очаровательной королевской кобры и оперной дивы Юли, на которую в свою очередь… О, Тишман заметил это давно — он готов был поклясться, что большой и страшный Пумонка безнадежно влюблен в его подругу. Обычно Марк не был сторонником подобной манипуляции чувствами. Но сейчас, он готов был поклясться, в память о Еве Юля согласится немного… применить свои женские чары. Тогда Бон Бхат Москвы будет не столь категоричен в своих решениях, но… для Тишмана было очевидно, что остальные фера столицы все равно могут быть против. Это он обсудит с Глебом позже. Возможно, по телефону и тогда, когда Коракса не будет рядом. Очевидно, что для одной птицы, которые по природе своей изначально были не столь эмоционально и психически стабильны, на него уже свалилось слишком много. А он все равно… забрал грифона, очевидно, заботился о нем, как мог, хотя и сам находился на пределе возможностей. — Спасибо, — внезапно выдыхает Марк. — За все. Я уверен, что однажды Пентекс понесет наказание за то, что они сделали… со всеми нами. И потом так же быстро переключается. Герман продолжает кружить по комнате, очевидно, примеряясь, как бы поудачнее клюнуть странного дядьку в макушку. И Тишман вдруг задумчиво изрекает, переключаясь: — Я полагаю, что со временем Герман сможет освоить превращение в человека. Не с вашей помощью, потому что, скорее всего, на взрослых ему будет не совсем понятен механизм. Но, возможно, в Москве есть… близкий по возрасту котенок или иной фера? Обычно дети очень быстро учатся, когда наблюдают друг за другом, и если у него перед глазами будет сверстник, относящийся к одному виду, то… — Будет… — выдыхает Голубин, все еще прижимающий к себе Коракса в жесте поддержки и защиты. — Скоро будет. Он-то понятия не имел, что происходит в этот момент у них дома. И раньше не задумывался о возможности превращения Германа в человека. Даже наоборот. В день, когда они только забрали к себе ребенка, Глеб думал о том, что грифон не сможет постичь обращение. То есть… Четыре лапы — с ними все ясно. Передние — руки, задние — ноги. А крылья?.. У Серафима в обращении руки становятся именно ими. Будут просто врастать в лопатки, как это делает, например, хвост?.. Герман — искусственно полученная химера, он не фера, ибо не был создан Геей. Но… У родителей человеческие гены имеются с обеих сторон. Потому действительно логично предположить, что… все может получиться?.. Тем более этот Тишман кажется дядькой умным. Должен понимать, о чем говорит. — У моей сестры скоро будет котенок, — продолжает Глеб, без стыда при чужом Сваре бездумно перебирая кудри Серафима. — В сентябре. В них с Германом будет разница всего в три месяца. Других детей в сообществе нашего города нет. Я предполагаю, что Москва — один из самых малочисленных городов, пусть и столица. И он очень надеется, что… Лали и Давид не будут против. Ведь всем же будет так лучше, верно? Расти без ровесников было бы туго и для их котенка, и… Всем ясно, что Глеб и Серафим за Германа будут грызться и клевать. Не знал Глеб и того, что во время своего последнего девичника с Серафимом Лали однозначно решила, что их дети будут расти вместе. И самому бы Кайнову сейчас сказать об этом, но у него просто… язык не ворочался даже. Оно опять. Вот это отчаяние, накатывающее периодами все время с возвращения из лаборатории. Каждый раз отхапывающее от него по куску. Он так заебался быть слабой беспомощной птичкой, у которой подтекает крыша, заебался быть не способным держать себя в руках, но оно… накрывало-таки. И выбраться из-под этого цунами было так сложно… — Питерских фера осталось немногим больше. В основном из-за Гару… И бешенства. Жениха моей Евы скосило им. Но… Появление нового котенка — это очень хорошо, — даже улыбается Тишман, как будто только что не говорил о смерти своей семьи. — Особенно то, что они будут ровесниками. Я полагаю, что к моменту, когда твой племянник будет познавать обращение, Герман сравняется с ним по уровню развития. — Ведь очевидно, что для того, чтобы гибрид появился, его рождение было… очень сильно ускоренно. — В таком случае, они будут осваивать все навыки вместе и будут многому учиться друг у друга. Тем более, при условии его стерильности, это… Вот оно. Это слово звучит. Серафим шумно выдыхает, неожиданно выворачиваясь в руках Глеба, чтобы прямо посмотреть на Марка и переспросить: — Стерильности? — Полагаю, что да, — подтверждает Свара, даже не догадываясь, что сейчас он затронул еще одну больную тему. — Для того, чтобы Герман появился на свет, сплелись гены видов, которые изначально не смогли бы получить потомство. Я думаю, что если во взрослой жизни он попытается, то… даже если что-то и выйдет, плод будет не жизнеспособен и у матери сразу случится выкидыш. Но с большей вероятностью, не произойдет… ничего. Как единственный в своем роде гибрид, он не сможет продолжить род. Если у него вообще когда-нибудь появится пара. Ведь Серафима тоже сейчас долбит осознанием, насколько странным и чужеродным Герман будет в мире фера, даже если его примет московское сообщество. Скорее всего, его просто будут отвергать все, кроме детей Лали, с которыми он вырастет. И… все. Он не сможет познать любовь, не сможет построить семью, будет навсегда прикован к своему бестолковому папаше, который тоже… не вечен. И когда и они с Глебом уйдут в Умбру, то… Герман останется… один?.. — О, — медленно выдыхает Кайнов. — То есть… он тоже будет… таким же, как и я. Ему иногда было даже… чуть грустно, наверное, когда он наблюдал за кошками. В том смысле, что Бастет, как бы иногда друг друга не переваривали — это целая семья, которая очень тесно между собой взаимодействует. А он был Кораксом. Последним, если говорить именно о воронах. Кроме него, была ворона Виола, которая, как бы, другой вид, и которая мечтала только его трахнуть. Скорее всего, когда бы все произошло, он бы быстро потерял для Демещенко какую-либо ценность. И как бы… все. По сути, Серафим всегда был одиночкой, просто паразитировал на других фера, со всеми водя дружбу, просто чтобы не быть… одному. В Москве он — последний ворон. В Питере их нет вообще, а в близлежащих городах… Серафим полагал, что оставшихся уже доедали Гару, ведь Кораксы водили с ними близкую дружбу и обычно первые попадали под удар, так как даже в природе их виды постоянно сотрудничали. И обычно это знание Серафима не долбило. А сейчас, когда подумал, что Герман тоже будет… один… У него будет Серафим-младший, у него будет Селина, но… он-то будет знать, что он… другой. Никогда ведь это так не задевало. Но сейчас, когда представил, как его сын будет… выживать?.. — Я… Простите, мы, наверное, пойдем, — внезапно выпаливает Коракс. Это ведь его депрессия заставляла любой факт возводить в абсолют. Раньше собственный статус последнего ворона никогда не цеплял так сильно. Раньше он не задумывался о том, что будет, когда Герман повзрослеет. А теперь все накладывалось на никуда не девшиеся воспоминания о произошедшем в лаборатории, и… В интернете всегда писали, что при депрессии важно не держать весь негатив в себе, но при этом не давать ему взять над собой верх. И даже сейчас, когда за Глеба цепляется, сам-то думает про то, что… Это ведь неправильно, блять. Это… неправильно — взваливать на него еще и собственное ментальное состояние, но при этом… по сути-то, нихера самому и не делать?.. Но Голубину плевать на такого рода мысли — он вывозил, вывозит и будет вывозить, пока жив. Потому, почувствовав эти ломкие перемены в любимом, он одной рукой маячит Герману, чтобы спрятался обратно в карман толстовки, и грифон слушается его беспрекословно, а второй обнимает самого Серафима, по-кошачьи ласково растирая его спину между лопаток. И… — Мы с вами ещё свяжемся, — кивает он Марку. — Спасибо, что уделили нам время. И, обменявшись любезностями с Тишманом, Глеб Серафима уводит. Из номера, из отеля — подальше от этих бетонных коробок на воздух. И едва они оказываются на улице, направляясь в сторону дома так, чтобы обойти эти джунгли на Манежной площади в честь индийского фестиваля, где все время собиралось слишком много людей, Голубин вдруг… тормозит, аккуратно разворачивая его к себе и растирая теперь уже плечи. — Родной, ты как? Я боюсь представить, насколько все это было для тебя тяжело. Но я хочу, чтобы ты… да-да, все ещё помнил, что я рядом. И ты не один. Никогда не будешь один. Он же ведь… не совсем понимает, каково это — быть единственным представителем своего вида, и потому и не вкуривает, что дело сейчас было именно в этом. У него всегда была Лали. У него… да даже отец достаточно долго оставался по сравнению с другими фера и даже конкретно Бастет. У них были их Пумонки Аня и Сега. И даже тот странный Хан Нюберг, появляющийся почему-то только на дневных собраниях. А Серафим… кроме ебанутой наглухо Виолы… не было больше ни одного Коракса. Никого, с кем бы он мог разделить полет. — И Герман тоже не будет один, — продолжает Глеб. — У нашей семьи все будет хорошо. Ты, может… Мои пацаны, хотите ещё погулять, а? Можем вернуться к моей машине и тоже сгонять за город, как наши Давид с Лалькой делали. Вы полетаете, я побегаю. Хотите? Или в городе просто прогуляемся. Куплю что-нибудь адски вкусное. В Парке Горького полно пончиков летом. Он же в лепешку расшибется, но… сделает так, чтобы его обещание сбылось. Глеб его сдержит. Герман чуть глухо пищит из кармана толстовки, напоминая, что он все еще за любой кипиш, кроме голодовки — ему лично одинаково нравилась и перспектива полетать, и поесть, потому что вот эти загадочные «пончики» были словом непонятным, но при этом весьма интересным. А Серафим просто… В ушах аж звенит, как будто его били. И вот это мерзкое чувство внутри, оно никуда не исчезает даже тогда, когда он опять тянется за теплом Глеба, чтобы снова прижаться к нему ближе. И вот сейчас… даже за это себя проклясть успевает. Что ему… с собой делать? Как с этим мраком внутри справиться, когда Глеб так старается каждый раз, а он просто… просто… — Давай уедем, — соглашается Серафим в итоге. — Не хочу в городе. А ребенку реально и летать надо, и бегать, иначе крылья совсем слабые будут… Крылья… Свои он в последний раз раскрывал в блядской лаборатории, когда над ним проводили череду бесконечных экспериментов, когда постоянно было больно, буквально вынуждая раз за разом обращаться туда-сюда. И это как будто тоже определенный блок накладывало, ведь Серафим всегда полеты обожал. Обожал быть собой, Кораксом, вороном именно за эту возможность всегда взмыть в небо и улететь. А сейчас просто… — Только я… Я не смогу полететь. И вот это прозвучало так… обреченно. *** Возвращаются Глеб, Серафим и Герман почти под ночь — тогда, когда солнце зашло за горизонт, и небо начинало окрашиваться в чернильные тона. И обнаруживают они в квартире… Тотальную тишину. Лишь сердца бьются, и дыхание слышно — это точно означало, что Лали и Давид дома. И тогда… — Я был уверен, что, если оставить этих двоих после предложения одних на целый день, они поебутся на всех поверхностях, — усмехается Голубин. Но здесь… слишком тихо, что… настораживает. Сами они трое действительно допоздна были за городом… но это было тяжело. Глеб не стал обращаться в ягуара, потому что боялся за состояние Серафима, если тот станет вороном и… не полетит. Зато резвился Герман, которому все же добыли пончики, пусть и в другом месте. Внутри было очень беспокойно, но Глеб храбрился. И… только этого ему сейчас, блять, не хватало. Потому что едва они без стука входят в спальню его сестры и ее льва, то… Теперь уже Глебу приходится хвататься за плечо Серафима. Лали лежит, явно спит вся такая прекрасная, как Спящая Красавица, а Давид… Он буквально сидел на краю кровати, держа такую холодную руку Лали в своей, и… раскачивался, как сумасшедший, из стороны в сторону. И взгляд такой… мертвый, стеклянный. Кажется, Давид даже не осознал, что они вернулись, потому что буквально… не шелохнулся даже… Серафим хмурится. Конечно, зрение птиц не настолько точное, как у кошек, а у него после экспериментов и вовсе как будто притупилось до чисто человеческого, но… ему показалось, или в человеческой гриве Деймура промелькнула седая прядка?.. — Вы че тут… — медленно-медленно выдыхает Коракс. — Лаль?.. Но она тоже на них не реагирует. Лежит себе, сопит, как ни в чем не бывало, но… глаз не открывает. И Серафиму в моменте тоже кажется, что у них тут какой-то сомнительный пранк, и сейчас Лали откроет глаза и похихикает над их с Глебом загруженными лицами, но… Лали не открывает глаза. А Давид вдруг выдыхает слабое: — Она… она не просыпается… Она весь день… не просыпается… И теперь первая чисто инстинктивная реакция Кайнова — шагнуть вперед, становясь на пути, и самому к Глебу прижаться, обвивая его руками и переплетая ноги, потому что… в моменте он сам пугается, что его ягуар сейчас, услышав такое от Давида, просто кинется, не разбираясь, а он дерущихся котов просто чисто физически не разнимет. — В смысле… не просыпается?.. — медленно-медленно уточняет Серафим, оглядываясь на Давида. — Она же просто… ну, устала вчера сильно?.. А еще беременная, вы ж говорили, что кошки больше спать начинают… Но Давид, как в замедленной съемке, головой качает, и вот тогда Серафиму тоже становится… совсем не хорошо. — В смысле, блять?! — а Глеб и правда ведь пытается кинуться вперед… Но тормозят его две вещи сразу — в первую это, разумеется, Кайнов, которого сейчас вот, блять, снова сломать ещё не хватало только, и во вторую… вид Давида, который все же уже успел стать ему очень близким фера, буквально частью семьи. Раньше бы Голубин без каких-либо разбирательств обвинил во всем льва и устроил настоящий бой не на жизнь, а на смерть, чтобы вот… чисто отчаяние в агрессию выплеснуть. Но сейчас вместо этого у него самого сердце вниз куда-то ухает, пригвождая к полу и своего владельца, который просто… шумно валится на колени. Стукнулся так, что у того же Коракса уже бы полые косточки все в крошево рассыпались. И сейчас Глеб… так беспомощно за руку Серафима цепляется. Но… На улице последние солнечные лучи меркнут. Наступает практически абсолютная тьма, сумерки окончательно сгущаются в черное марево, и Лали… Сначала неосознанно сжимает руку Давида в своей сильнее, а уже потом… разлепляет сонные веки. Хлопает своими оленьими глазками, силясь проморгаться, и хриплым после сна, но все таким же высоким голоском сипит: — Это Ява… Ява Багир… Мы спим в новолуние… Она все ещё не могла осознать все, что произошло с ней во сне, но отчетливо знала — это было реально. Она действительно была в чертовой Умбре и… — Глеб, я их видела!.. Маму, папу… и твоих тоже… обоих. Дядя Гена и правда с ними!.. И ведет себя намного лучше. Вот только сейчас Лали не осознает и того, что тем, что сказала, что видела мертвых родственников, все сделала ещё хуже. И теперь, все так же сжимая руку жениха в своей, тихонько шепчет: — Давид?.. Он такой бледный… — В смысле, блять?!.. В смысле?! Ты… они… они же… Они же мертвые! Они же… все… Давид задыхается. В моменте он даже хватается за сердце, ведь… За время, проведенное в томительном ожидании непонятно чего, он просто… Ему казалось, что он сам умер, потому что внутри не было ничего, только лед и тьма, и сейчас, когда Давид снова слышал ее голос, чувствовал, что у нее теплые руки… Но Лали… Она сейчас сказала, что… Значит ли, что в моменте, когда у нее замедлялось сердце, она действительно… — Это Умбра, вы, два сумасшедших кота! — аж дурниной верещит Серафим, который, когда хотел, умел быть очень громким вороном. — Умбра! Она просто была в Умбре! Давид теряется окончательно. Он ведь… Он воспитывался, как человек, хотя и с оговоркой на воспитание Симб. Он и родился человеком. Да, он знал про Умбру, но в момент, когда его невеста не отвечала… когда стала такой холодной, когда ее дыхание стало совсем тихим… когда он еле-еле слышал ее слабый шепот… И сейчас он просто… Он едва не валится на Лали сам, когда вцепляется в ее руки и… целует. Целует жадно, как сумасшедший, целует и целует, а губы у самого… соленые. За целые сутки ожидания Давид не понимал, сколько он, блять, прорыдал. Даже глаза опухли. А еще сейчас… он не понимает, кто так тоненько отчаянно воет… Не понимает, что это делает он. А Серафим вот смеется. И это опять все тот же каркающий смех, как раньше, потому что… Вот в череде собственного пиздеца оказалось так важно, чтобы что-то… закончилось хорошо. Лалька выспалась. Повидалась со всеми. Приветы передала и получила. Ну типа… хорошо же! — Это ж Умбра!.. Сидят такие… вдвоем… Основы забыли… — аж задыхаясь от этого чуть истеричного смеха, повторяет Серафим, когда тоже валится рядом с Глебом на колени, чтобы обнять его, зацеловывая лицо. Кажется, у самого коленные чашечки хрустнули, но сейчас — так похуй… — Да вот шоб… Чтоб мы все в следующий раз только вот так пугались! Я имею в виду… по-хорошему пугались!.. А Герман, выбравшись из заточения, взлетает, чтобы подлететь на кровать к Лали, и аккуратно… в руку ее клюнуть. Чисто внимание привлечь. И весь озадаченный вид ребенка так и говорил что-то вроде: «Теть Лаль, а они вообще нормальные?..». Смеется и Лали, но прям так тихонечко и скрипуче — когда проспала чертовых двадцать четыре часа, она ещё не могла окончательно раздуплиться. Многие фера имели способность проникать в Умбру — и Бастет, и Кораксы тоже. Одни просто скакали между мирами, как и все кошки, с другие были тесно связаны со смертью. И все же… Лали было страшно представить, каково в это время было Давиду. Вот сейчас она чувствует и соль на его губах, и видит эти светлые дорожки, которые на щеках остались, и глаза красные… и просто… просто… Она треплет Германа по оперенной голове, убеждая малыша, что все в порядке, и все тут просто дурачки, а потом… — Так, все, валите все из нашей спальни!.. — вновь ласково смеется Лапина. — Я тут одного льва до истерики напугала, буду прощения вымаливать… И ей надо нормально объяснить про Яву. И вообще про все… но как будто бы большой рассказ для всех стоит отложить на утро. А сейчас… Лали и сама Давида всего обвивает и руками, и ногами, принимаясь зацеловывать заплаканное лицо так же, как обычно с ней делал он, все шепча что-то успокаивающее про то, что он у нее самый лучший и прекрасный, ее бесстрашный лев, переживший такой сложный день, как она его любит, что не денется никуда… Тут же реагирует и Глеб — именно на последнюю фразу. Он сегодня так часто повторял ее Серафиму… — Пойдемте, — отчего-то хрипит и он и, чмокнув Кайнова в нос в ответ, поднимается на ноги, а потом поднимает и его, обязательно проверяя, чтобы после такого падения стоять не было больно… — Германа ж каждые пару часов кормим… Уже вжился в роль матери, блять, ага. А грифон только пончики ел за день полноценно. Нехорошо для детского организма… К счастью, Глеб просто не успел пережить весь спектр эмоций Давида за день и вернулся уже к моменту пробуждения сестры. А то… был бы тот еще ягуарий инсульт жопы… И когда он уводит и Серафима, и обрадовавшегося еде Германа из комнаты, Лали даже не замечает — все еще целует лежащего на ней Давида, обнимая и руками за шею, и ноги сцепив в щиколотках за его поясницей. — Ты мое солнышко, так напугался… Прости меня, пожалуйста, мой хороший, я иногда… я слышала тебя, но я не могла проснуться сама. И укус твой, кстати, тоже почувствовала. Я, оказывается, и раньше так засыпала… Но это совпадало с плохим самочувствием из-за месячных, и я просто… ну, не замечала. Так… каждый месяц будет… А ведь в теории… Да, их дети будут Багирами лишь на треть, приняв половину львиных генов от Давида, а остальное — от ягуаров и леопардов со стороны Лали, но… На них теоретически будут распространяться все Явы?.. И именно это осознание сейчас прошибает и Давида. И он утыкается Лали в шею в моменте такой вот абсолютной щемящей нежности и тогда чуть бессвязно заверяет: — Знаешь… когда вы будете так засыпать… втроем… Возможно, мне понадобятся транквилизаторы… Много… Иначе я просто… я не выдержу, я тебе клянусь… Каждый месяц… каждый месяц!.. И он в эту секунду так ярко представляет, что вот просто… раз в месяц вся его семья будет уходить в глубокую спячку. Вот просто все будут спать мертвым сном. А он будет… один. Ходить по пустому дому, пока они все… спят. И возможно, Давид тоже мог бы научиться так делать, но… у него не было ни единого желания встречаться с погибшими Симбами своего прайда. И… кое с кем еще. И Давида вдруг холодным ужасом прошибает, когда он понимает, что… Если даже Геннадий Голубин смог познать Умбру и полноценную спокойную вечность с родными, то… какова вероятность, что и она могла не вариться в адских котлах за убийство ребенка и попытку убийства его любимой, а… слоняется сейчас в тумане Умбры? Давид не сомневался, что даже если бы была такая возможность… Оля бы не смогла найти покой даже после смерти. И она могла сейчас… встретившись с Лали… Давид сам не осознает, что цепляется за Лали еще сильнее, еще отчаяннее. И в какой-то момент поцелуи становятся гораздо более эмоциональными, гораздо более жадными, пока он шепчет: — Я тебя не отдам… никогда… никому… Никогда… Она же от неожиданности аж сначала мычит, а потом смеется ему в губы. Лали-то об Оле и не думала… даже в тот момент, когда родные сказали ей про неких падальщиков и паразитов, скрывающихся в тумане. Да и как она могла думать сейчас а львице, когда в такой позиции к ней жмется и так ее целует ее самый дорогой на свете лев?.. — И не отдавай… Лали хотела его всегда. И не всегда это были особенно уместные моменты… Наверное, и сейчас — тоже. Но она все ещё очень гиперчувствительна с того самого момента, как организм начал осознавать беременность, все ещё на эйфории после вчерашнего предложения, и с момента просьбы Давида о том, чтобы подождать день убедиться, что все процессы в организме протекают правильно и без проблем, прошло так-то уже больше, чем два дня… А она сейчас проснулась после блужданий в Умбре, и ее даже не тошнит!.. По человеческим меркам ее срок сейчас должен был бы составлять примерно пятнадцать дней, учитывая, что Бастет умножают все на три… Момент прикрепления к стенке матки давно прошел… И теперь уже вместо мычания и смеха Лали тихонечко под Давидом мурлычет: — Лабуба-а-а… Ты помнишь, что я тебе говорила про грудь?.. Ну, про чувствительность… Он же буквально сейчас лежал на ней, и… — Если ты не хочешь, чтобы я опять на тебя напала, то тебе бы перелечь… Да, он весь день думал, что находится на грани от того, чтобы ее потерять… И в какой-то момент, вероятно, думал, что… всё?.. И Лали понимает, что его бы сейчас просто поняшить, потому и… просит сменить положение. Сейчас-то она уже хочет его не как кошка в эструсе, а именно глубинно любящая девушка, невеста, которая ещё и ждёт его ребенка… И эмоциональный фон, бывает, у самой шалит, но реакция на Давида, особенно, когда он так близко, всегда остается… одной и той же. А Давид всего на секунду останавливается. Просто вот… на мгновение. Смотрит на нее, и теперь… Как и всегда, налюбоваться не может. Волосы растрепались, шоколадные глаза горят, губы припухли от активных поцелуев, но при этом она улыбается. И ее сердце ровно бьется, а сама она теплая, и… живая. Она снова рядом. Все хорошо. Теперь все… всегда будет хорошо. Он ведь и правда… Он так много мыслей передумал за эти бесконечные часы ожидания. Мыслей страшных, мерзких, ужасных, ведь… Если бы с Лали действительно что-то случилось, он бы… просто ушел бы следом. Давид бы не выдержал ни единой секунды в мире, где не было бы его драгоценной Лали. И он ведь… он так часто мог… ее потерять. Возможно, на эмоциях Давид еще ни разу не осознавал этого настолько сильно, но сейчас, когда в течение целых суток он был уверен, что Лали буквально умирает, и ничего не мог с этим сделать… Когда думал, что вот так и пройдет их последний день вместе, он просто… все те разы, когда они ссорились раньше, не понимали друг друга, путались в чувствах, оно все накатывает разом, огромным снежным комом, и… Нет. Он больше никогда… ни единой секунды в жизни не будет чего-то выжидать. Не теперь, когда подумал, что любая секунда вместе может быть… последней. И сейчас Давид снова жадно приникает к губам Лали. Одна из ладоней отбрасывает одеяло подальше в сторону, а вторая… скользит под леопардовую маечку, чтобы сжать грудь. Достаточно сильно, но при этом чтобы… при условиях повышенной чувствительности это не стало… слишком. — Так что ты там говорила про грудь?.. — интересуется Деймур как будто между делом, пока большим пальцем играется с соском. Говорила она чистую правду, блять — и это становится предельно очевидно, когда вместо полноценного ответа словами с ее губ срывается… пиздец какой томный стон. Лали буквально скулит мгновенно, стоит ему просто ее коснуться. Обвивает его шею крепче, так стараясь прижаться ближе, и… Да, тогда у них секс-марафон получился… приличный, результат которого теперь развивался в ее утробе. Восемнадцать раз за сутки, ага. Каждый из которых так-то минимум минут по сорок, и… Этого для нее все равно было мало. После этого ведь… пока ничего больше и не было, и у Лали все еще внутри, бывало, сидел вот тот страх за то, что она может быть не так желанна — отсюда и всё эти расспросы пару дней назад, мол, а будет ли он хотеть ее пузатую… Но именно в Давиде Лали не сомневается. Нет. Больше никогда. И теперь она и сама не понимает, как ее волна возбуждения такой силы охватывает просто от того, как он ласкает ее сейчас крайне чувствительный сосок, что по итогу начинает практически закусывать его губы, продолжая едва ли не жалобно скулить: — Я слышала тебя… Я просто хочу, чтобы ты знал, что я всегда тебя слышу… И… и как ты рычал, тоже слышала… И как целовал, чувствовала… Именно благодаря этому ведь из тумана и вышла, и ещё… а это вообще нормально — бродить в Умбре, а все равно дрожать в коленочках… когда ты… рычишь… Хотела бы сказать и про то, что ее родители одобрили их союз, что сами там, с высоты мудрости предков, назвали его ее судьбой… Но как будто бы не стоит сейчас, вот в такой момент, говорить о маме и папе?.. Хорошо хоть, что Лали теперь точно знает, что они не бродят тут привидениями и не наблюдают ни за чем лишним… — Я так тебя люблю, лабуба-а… — продолжает едва не хныкать она, когда прям вся под ним ерзает, сама заползает вновь взмокшими, но уже от желания, ладошками под его домашнюю футболку, чтобы выпустить коготочки и приняться поцарапывать его спину… — Ты — мое спасение, мое заветное желание, мое все… Я много говорю, да?.. И это все, терзая его губы острыми зубками. А Давид ведь сам сейчас просто… дуреет. Он хочет ответить, что он сильнее, сказать, что нет, она не разговаривает много, он готов буквально слушать ее часами, целую вечность, но он просто… Его ведь тоже… накрывает. Волной такого абсолютного, но при этом правильно порочного и одновременно нежного желания, что он просто… Он в итоге ничего не говорит. Просто с губ опускается ниже, чтобы зацеловать шею. Это получается одновременно очень нежно, но при этом… засосы с обеих сторон на бледной коже расцветают. И пусть они исчезают буквально мгновенно, но… Ему сейчас очень важно было оставить метки на Лали. Чтобы все, даже высшие силы, даже сама Гея знали, что она — его. И Давид Лали и правда никому не отдаст. Он тянет ее маечку вверх, отбрасывая в сторону, чтобы потом… ни на секунду не отрываясь от кожи, проложить дорожку поцелуев ниже. И сейчас Давид, естественно, особое внимание уделяет груди. Обхватывая губами один из сосков, он ласкает его языком, иногда дразняще касаясь зубами, пока со вторым играется рукой, и… Уже внушительный стояк сейчас должен упираться ей в ногу. И каждый раз, когда он, шевелясь, ощущает особенное давление на эту зону… Ему самому кажется, что он сейчас просто отлетит. Но на самом деле Давид стонет даже не от того, как член трется об ткань и тело Лали, а просто от того, что уже… Слышит ее стоны. Чувствует сладкий запах ее смазки. И ему так, блять, хорошо просто от осознания, что… Они вместе. Она согласилась стать его невестой. У них будет ребенок. Она жива. И Давид сейчас просто так абсолютно… счастлив. Как и сама его невеста. Просто безоговорочно. Потому что он ее любит. Сейчас Лали, зная, что действительно носит под сердцем его дитя, что растет не по дням, а по часам, на уровне абсолюта и даже выше понимает, насколько правы все и каждый, кто говорит, что Давид — ее судьба. Начиная с Русика тогда, заканчивая родителями сегодня. Ее мама и папа, которых она трагически потеряла… уверены, что их непутевая дочь делает все правильно. И все, что связано с ним, с ее Симбой, правильным о ощущается. Даже если сейчас в его действиях звенит пошлость, а ей между ног действительно упирается этот, блять, невероятный стояк, который в домашних штанах ощущается… еще лучше, чем в другой одежде. Но ещё головокружительнее будет без. И потому Лали сейчас аж сама рычит. Ну, опять на вайбе своего «мявк», и сама звучит как детеныш, а не взрослая кошка, но она все равно, выспавшаяся в отличие от жениха, сейчас хотя бы чуточку сильнее… когда давит Давиду на плечи, заставляя перевернуться на спину, и сама перекатывается вместе с ним, чтобы теперь оказаться сверху. Прямо своими ахуеть какими чувствительными сиськами перед его лицом, ага. И сама смеется, когда теперь тоже сползает ниже. Повторяет его маневр с засосами, не боясь оставлять их даже на татуировке треугольника на шее — они и правда проходят тут же… от чего аж хныкать хочется. — Я тебя люблю, — продолжает задыхаться Лали, потому что ей кажется, что ее сейчас буквально на части порвет от силы и обьема чувств, которые одно худенькое тельце вынести просто не в силах. — Люблю-люблю-люблю… Лали нельзя обращаться, она это знает и ни за что их котенку не навредит. Она — не Оля, блять. И потому даже вот все эти моменты с выпусканием когтей она контролирует очень и очень жестко. Просто чтобы являть свою кошачью суть, но ни за что не перейти в процесс обращения даже на процент. А футболку-то все равно едва не рвет, когда с Давида безбожно сдирает… Чтобы тут же игриво укусить за бок. — Думал, что от меня отделался? — тихо смеется Лали. — Никогда. И ведь одновременно с этими словами уже запускает ладонь в штаны сразу под белье, но пока… уже наученная восемнадцатью разами, блять, знает, как дразнить так, чтобы не давать перейти черту. — Ты… — пытается было возмутиться Давид, но в итоге задыхается, когда Лали даже просто мимолетно касается члена. — Блять!.. Он даже не осознает в полной мере, как пытается двигать бедрами навстречу, чтобы почувствовать прикосновения сильнее. И ведь буквально… С момента тогда еще только собственного пробуждения Давид буквально сходил с ума. Не ел ничего за день. Сидел неподвижно, держа Лали за руку, целовал, обнимал, растормошить пытался, и просто… ни о чем больше думать не мог. И сейчас в голове такая каша абсолютная, которая теперь мешается с абсолютной любовью, нежностью и желанием, что он просто… Пожалуй, вот именно в эту секунду Давид готов был отдать контроль. Совсем немного, но… он не пытается перевернуться обратно, хотя может. Вместо этого сам весьма пошло ластится к ней, пока одновременно с этим… Теперь ему не так удобно, как в момент, когда был сверху, но… Давид все равно тянется рукой к ее шортам. И сейчас он просто проскальзывает ладонью под ткань, чтобы двумя пальцами сразу погрузиться в просто, блять, невероятную влагу. Тогда Симба ловит ее губы своими, когда, собрав достаточно смазки, указательным и безымянным толкается внутрь, а большим продолжает круговыми движениями ласкать клитор. И все целует, блять, целует, аж сам задыхается… В таком положении рука немного затекает в запястье, но Давиду плевать. Прямо совсем. Только в коротких перерывах между отчаянными поцелуями шепчет: — Я все-таки… все равно… люблю сильнее… Но знаешь… — И даже смеется, когда прихватывает зубами ее пухлую нижнюю губу, чуть ее оттягивая. — У тебя нет ощущения… что на нас все еще… слишком много одежды?.. — А тебя это… смущает?.. — аж выстанывает Лали ему в тон, потому что губа приятно горит, а между ног… ебучая Ниагара, шпарящая, блять, кипятком, и каждое движение пальцев Давида заставляет ее коротко вскрикивать так, что Глеб и Серафим там наверняка… будут укладывать малыша Германа весьма долго. Шумно… — Мне все… нравится… мы как подростки… В конце концов, ей все ещё девятнадцать лет, и Давид — все еще первый и единственный партнер. И это такой забавный и приятный контраст, что Лали уже готовится стать женой и мамой, но так искренне кайфует… вот с таких вот совершенно подростковых вещей, как дразниться в одежде. И все равно не выдерживает первой. Ей очень хочется чувствовать в себе кое-что большее, чем пальцы, но… сначала ей хочется извести своего жениха, хочется заставить бедного льва забыть к херам про этот день, полный стресса, животного ужаса и даже слез, чтобы привести к… первобытному наслаждению. И потому теперь Лали тянет с него штаны вместе с бельем, попутно мурлыча: — Пока ближайшие месяцы мы так делать не сможем… но… когда-нибудь я все еще трахну тебя ещё и кисой… А что? Для оборотней, способных познать все степени удовольствия со всех возможных сторон и во всех возможных вариациях… было бы грехом против самой Геи такими плюхами не пользоваться. А пока Лали позволяет ему трахать себя пальцами, чтобы самой… Резко и без предупреждения, убирая свою руку с его члена, опуститься и взять его в рот. Пусть чувствует ее жаркое дыхание, пусть ощущает вибрацию и от ее стонов, что он из нее выбивает, и одновременно с ним от… этой кошачьей урчащей штуки. И ведь вот так Лали ещё не делала — чтобы и тем, и тем сразу атаковать, пусть для этого и приходится не совсем удобно расположиться боком, а не у него в ногах, как она делала обычно. Между ее ног нещадно хлюпает, а сама она аж причмокивает, когда одновременно, не превращая и стонать, и урчать сразу, пропускает член в горло, позволяя ему упереться головкой едва ли не в гланды, и втягивает щеки… Атака, помноженная уже не на два, а на четыре?.. И кто тут любит сильнее, а? В моменте Давид буквально прокусывает себе губу. Прямо в кровь. Ведь… для него быть настолько громким все еще немного странно. Особенно когда они не одни. Это кажется чем-то странным, чуть ли… ну, не мужским, но он просто физически не может молчать, когда Лали вытворяет такое… Вибрация, которую она создает, просто головокружительна. Он ощущает невероятно приятное давление, когда Лали втягивает щеки. И ее горло… Давид мычит что-то бессвязное, но бесконечно влюбленное и обожающее от того, как головка члена упирается в него. И ведь сейчас Деймур даже не двигает бедрами сам — ему достаточно просто ощущать ее губы, язык и жаркое горло, чтобы буквально сходить с ума. А рукой-то двигать все равно не забывает. Совсем медленно, потому что не совсем удобно, но когда Давид вдруг затрагивает какую-то точку внутри, заставляя Лали даже с членом внутри застонать особенно громко… Его аж самого подбрасывает на кровати, блять, от того, насколько восхитительно ощущать каждый звук, который издает его невеста, пока она делает ему самый невероятный горловой минет в жизни. У Давида в голове сейчас — ни одной связной мысли. Вообще. Он забывает и обо всем ужасе сегодняшнего бесконечного дня — по крайней мере, вот сейчас. Единственное, на что он способен — шептать жаркие признания в любви и буквально… молить о пощаде. Ведь он близко. Не то что бы для них с Лали, как показывал прошлый секс-марафон, это могло быть какой-то проблемой, потому что, даже если упадет, мгновенно поднимется обратно, но… Давид так не хотел, чтобы сейчас все закончилось настолько быстро, а ведь он уже буквально на пределе… А она весьма жестока. Потому что останавливаться и не думает. Да, Лали просекла эту фишку, что ее мужчина, ее жених способен делать это очень долго, и периодами член не просто поднимается обратно сию секунду, а даже и не падает. Так они вообще-то целого котенка и заделали… И когда у Лали самой между ног во всех смыслах растекается настоящая нега, она не может отпустить его просто так. Напротив — она усиливает напор, продолжает брать в рот глубоко, периодами выпуская член изо рта целиком с этим пошляцким влажным звуком, чтобы в следующее мгновение, облизав по всей длине, возобновить экзекуцию, и теперь даже… набирает темп. Делает это быстрее и быстрее, заставляя излиться ей в рот. И разумеется… все ради новых утренних шуток про белок при брате — Лали глотает, но… и правда, блять, член только слегка обмякает, но она тут же собирает языком последние капли спермы, не давая им стечь по длине… и он крепнет вновь. — Я могу делать это всю ночь, — усмехается она, и, сука, на ее нижней губе небольшой белесый развод все еще блестит, и его Лали тоже слизывает, глядя четко Давида в глаза. — Я же выспалась. Но если у тебя есть ещё идеи… Но в этот момент Деймур снова рычит. По сравнению даже с тем, как он рычал, пока Лали спала — это так, жалкие крупицы, но сейчас звук получается гораздо более утробным и низким, ведь идеи у него как раз имелись, блять. О, какие восхитительные идеи у него имелись!.. И сейчас он тоже вытаскивает из нее пальцы, которые были покрыты смазкой до самых костяшек, а потому они издают все то же пошлое хлюпанье… Но вот теперь Давид пользуется тем, что он все-таки, блять, самец. Он тянет Лали на себя, заставляя лечь, и по сути… Ладно, придавливает ее к матрасу, не позволяя снова оказаться сверху и продолжить его изводить. — Неа, — самым коварным образом протягивает Давид, когда тянет ее насквозь промокшие шортики вниз. — Теперь моя очередь. И ведь… не то что бы она была хоть сколько-нибудь против, а?.. Но теперь Давид даже заводит ей руки за голову, несильно сжимая запястья, фиксируя, чтобы самому все… взять управление, блять. И наконец Деймур может одним толчком войти в нее, заполняя собой — это получается так легко за счет обилия смазки. И у самого вырывается очередной громкий стон, когда он, толкаясь в ее слишком податливое тело, бросает дразнящее: — Так что ты говорила… про… всю ночь?.. — А за звуками шлепков тела о тело его даже слышно хуже… — Я не выспался… Но ты знаешь… у меня… очень много сил… Особенно когда дело касается удовлетворения любимой женщины, которую он так сильно любит. А как она должна ему что-то ответить, если теперь… буквально кричит? И то ногтями, то когтями спину раздирает, когда все же одним полным страсти рывком высвобождает руки, ибо не может его не касаться, и вскрикивает так, что несчастные соседи опять точно ладан жгут, надеясь на Бога, которого нет, и вся дрожит, хоть и старается соответствовать немного хаотичному темпу… Лали же просто… да, знает, что сама раздраконила… или разольвила?.. Но сейчас она буквально отлететь готова. В этот раз у них даже почти не было прелюдий, не считая минета с ее стороны, но ради такого всплеска чувств стараться стоило. Особенно… если сама, блять, обожаешь сосать своему любимому. И каждый выбитый из ее могучего и брутального льва стон был для нее не просто музыкой — неописуемыми звуками самого рая. Гребанного Эдема, с которым не сравнятся никакие джунгли Амазонки. И сейчас Лали плавится, отдаваясь полностью его власти, его напору и просто… ему. И вот это осознание, что это она его так довела, распалила… это самое сладкое, что Лали только могла испытать… чисто ментально. Физически она чувствовала, словно между ног, в самом низу живота набирает мощные обороты самое разрушительное цунами в мире. Удовольствие не просто накатывало волнообразно, как бывает, оно нарастало, грело и буквально пекло, сводя с ума по всем фронтам. — Быстрее!.. — и все равно молит она на одном полузадушенном выкрике. — Ещё, ещё, давай!.. И она знает, что ее стоны работают на нем так же. Чувствует себя нужной, любимой, желанной… Это же буквально то, чего так жаждала закомплексованная девочка, которая всю жизнь считала себя не вписывающейся в общество других фера, но на деле, как оказалось… она просто ждала своего Симбу, чтобы буквально… найти свой пазл. Лали ждала именно Давида. И пускай не всегда все в отношениях было легко… Они ведь смогли перебороть все сложности и оказаться вот в этой точке. Точке, когда Давид буквально втрахивает Лали в матрас, а сама она срывает голос в стонах. Когда на ее пальце блестит помолвочное кольцо, а под сердцем развивается их ребенок. Их первый в своем роде лилегуар. И если бы Деймура спросили, готов ли он повторить этот путь еще раз… Он бы не просто ответил «да». Он бы, буквально, его прорычал. Так, чтобы слышал весь мир. И сейчас Симба продолжает толкаться в нее, с каждым новым движением буквально вознося, блять, до небес. Его губы в это время не покидают ее тело — Давид беспорядочно мажет то по груди, то по шее, то утягивает в совершенно сумасшедшие поцелуи. И ведь еще не так давно ему самому казалось, что он в жизни не сможет настолько… отпускать ситуацию. Переставать думать. А сейчас он самым развратным образом брал свою прекрасную невесту, буквально выплескивая на нее волну этой абсолютной любви. Но в этот момент всего кажется как будто бы… мало. И Давид стремится реально вознести, когда большим пальцем накрывает клитор, а губами ласкает один из сосков. Реакция не заставляет себя ждать. И каждый новый стон становится все громче, пока не взлетает до буквально каких-то немыслимых высот… И тогда Лали сотрясается всем телом, сжимая его изнутри, и Давид с низким стоном изливается в нее тоже… Им ведь в ближайшее время не нужно будет предохраняться. Но даже когда они оба приходят к закономерному финалу… Давид не спешит из Лали выходить. Зацеловывает ее всю, но теперь — гораздо мягче, явно разморенно… Он весь день пребывал в состоянии тотальнейшего напряжения, и теперь от разрядки развезло по всем пунктам, но… Спать он категорически не собирался. И сейчас жарко шепчет на ухо: — Так что там насчет всей ночи?.. И вот так, занятые друг другом, Давид и Лали даже не заметили, что в доме… кое-что происходило.