Апокалипсис

Так проходит целый месяц. Срок Лали уже приближался к полутора месяцам, и… учитывая ускоренное развитие котят Бастет, у нее начал расти животик — по человеческим меркам сейчас срок составил бы примерно четыре-пять месяцев. И… Очередное новолуние, в которое Багиры отключались и уходили в Умбру на целые сутки, к счастью, осталось позади — оно состоялось вчера, двадцать четвертого июля. Давид… разумеется, шизел и едва не седел целый день без невесты, с которой в ближайшие дни был запланирован… Вылет в Мексику. Там они найдут самых древних старейшин Баламов, живущих с самых времен ацтеков, которые смогут изготовить для Серафима-младшего его ягуарий амулет из перьев того самого орла из московского зоопарка. Но сначала… Им предстояло отлично повеселиться завтра. Серафиму исполнится полных двадцать пять лет. И эта новость… взволновала уже Глеба, который… вообще-то, блять, подготовил свой подарок ещё в конце июня. То самое кольцо по эскизам Лали. С вороном. Чёрный титан, чтобы серебро не жгло Бастет, а золото — самого Коракса, желтые камни в глазах — оно было совершенным, а еще… огромным на самом деле. Буквально как перстень. В их причудливой семье из ягуара, ворона, льва и легуарессы, блять, никто не любил минимализм. Лали-то… для Давида львиное тоже подготовила, но оно было прибережено для Мексики. Все шло своим чередом. Герман тоже рос, становясь с каждым днем все умнее, его котеночий пушок гепарда уже стал сменяться полноценной шерстью, как и пушок птенца — перьями. И пока… к счастью, его удавалось скрывать от Великого Вече. Это был вполне обычный для них вечер — поздний семейный ужин. Стол, как и всегда, был заставлен дорогущей едой, множество деликатесов наконец довезли из Японии, когда Глеб в очередной раз страшно нарычал на поставщиков… И вот — часы показывали без пятнадцати полночь. Одна лишь Лали, знавшая о вороньем кольце, все бросала лукавые взгляды на своего кузена, который… заметно, блять, нервничал. Нет, Глеб прекрасно знал, что на свое предложение получить от Серафима согласие. Но его все равно знатно мандражило. Он боялся, что его парню может не понравиться дизайн. Боялся сделать что-то некрасиво. Неправильно. Сима, он ведь… был достоин всего самого лучшего. Глеб, действительно перетрахавший в свое время половину школы, никогда ведь… не любил по-настоящему. Пока не узнал Кайнова. У него была и идея четкая — сейчас, когда они доедят, он позовёт Серафима на их крышу. Их, можно сказать, священное место. И там… Ради Геи, как же он боялся облажаться… Аж сам не заметил, что в руке вилка ходуном заходила. Герман, занявший вакантное место у Голубина на коленях, недоуменно завертел своей птичьей головой, а Лали едва заметно пнула брата под столом, чтобы привлечь внимание, одним взглядом подбадривая. А потом… абсолютно запрещенный прием. Лали переходил на язык ацтеков. Ебучий науатль, который знали лишь они двое. — Все будет хорошо, — заверяет она. — Сима тебя любит и любил уже тогда, когда ты ещё тупил. — Я знаю! — со всем возможным отчаянием отвечает Глеб на том же ацтекском. — Я знаю, в том и дело-то! Я столько раз лажал… — Не облажаешься, — а сестра его аж строгий тон включила. Словно уже готовилась к роли матери. Хотя… почему словно? Ее инстинкты усиливались с каждым днем, и бывало, что ей аж скулить хотелось от истинно беременно-кошачьего желания носить того плюшевого львенка прям в зубах… и сейчас она вздыхает, переплетая пальцы с Давидом и прося прощения: — Извините за науатль. Просто некоторые тут… — Да не нервничаю я! — а тон Глеба, и без того ангельский, зазвучал особенно высоко. — Нет, ты нервничаешь, — со знанием дела поддакивает невесте Давид, сжимая ее ладонь в своей. — Ты уже минут пять раздаешь мощный бит вилкой об тарелку. Мысли Деймура тоже были полностью заняты отцовством. Например, последние дни он сильно озадачился изучением науатля. К сожалению, ебанная зеленая сова в ебанном «Дуолинго» ни о чем подобном в жизни не слыхала, а альтернативных источников изучения Давид не знал. Своими расспросами он озадачил и Лали, которой, как носительнице, было сложно объяснить какие-то языковые вещи, которые она впитала с молоком матери, но Давиду было правда очень важно. А вдруг потом первое слово их сына будет сказано на треклятом ацтекском, а он не поймет? Или Серафиму-младшему захочется чего-то, и он скажет это на науатле, а Давид не осознает и расстроит своего ребенка? Нет, ему было очень важно предусмотреть все моменты, в том числе и языковую разницу. Но пока ацтекский все еще оставался тайной, покрытой мраком, а посвящать его в самую главную тайну никто не спешил… Потому что у одной птички был очень острый слух. Не зная и даже не догадываясь о том, что происходит дома, Серафим, на самом деле, страшно шизел. Вся его суть, как Коракса, сводилась к тому, что он должен был добывать информацию, а за время, прошедшее со спасения, он почти не летал. А тут еще и дома происходит не пойми что, и он просто… да завыть готов был, блин!.. Кроме того, свой день рождения Серафим не любил. Не то что бы в этот день случилось что-то сильно плохое или просто плохое, но просто… не любил вот, и все. И пускай в этот раз компания у него будет гораздо более приятная, он все еще… он без пяти минут старпер, блять!.. Двадцать пять лет — это тебе не шутки. Это, вообще-то, очень страшная цифра, особенно при условии, что ментально Серафим себя все еще ощущал лет на пятнадцать. И это все в совокупности заставило откинуться на спинку стула и, скорбно возведя глаза к потолку, изречь: — Вот сейчас я ка-а-ак начну нервничать!.. — Нет! — вдруг вскидывается Глеб, аж едва не подорвавшись со стула, чем напугал Германа, который, то ли каркнув, то ли мяукнув, перепрыгнул на свободный соседний стул. — То есть… зачем? Не надо нервничать никому! Ты же… у тебя день рождения через… — он бросает беглый взгляд на настенные часы. — Тринадцать минут!.. Для него, например, вот это очень важное событие. Именно в этот день двадцать пять лет назад на свет появился, вылупившись из яйца, маленький птенчик, теперь выросший… в любовь всей его жизни, блять. Без приукрас и преувеличений. И именно в этот день Глеб его окольцует, что действительно считал очень символичным и важным, учитывая, что его собственный ацтекский амулет был буквально сделан из перьев его любимого. Круг жизни, блять. Закольцевались. Но как он вскочил, так быстро и сел обратно — видел же, что у Кайнова буквально тарелка полная. Нет, он помнил отлично, как в первый раз, когда они оказались вместе на этой кухне, Серафим буквально наелся одной замороженной креветкой. Но вороний метаболизм никак не мешал… Голубину переживать ещё сильнее, кожей чувствуя меланхоличное настроение возлюбленного. Один из Даров Бастет — потрясающая эмпатия, блять. Филигранное считывание чужого настроения. — А почему ты не ешь? — суетливо уточняет Глеб. — Тебе плохо? — Так, давайте лучше нервировать Давида, — бодро предлагает Лали с игривым смешком. — А то слишком спокойный сидит. Я вот решила напомнить, что, помимо науатля, наш котенок будет говорить… ну, да на суахили Симб. Но… ещё и на хинди. Он же и Багира тоже. Ну не могла она не подколоть. Мягко, и очень сильно любя. Настроение у самой было просто потрясающим. Игривым таким… прям граничащим с настоящей эйфорией. Контраст между братом и сестрой получался фееричный. В этот момент шестеренки в голове Давида завертелись с бешеной скоростью. Кажется, что все механизмы под русыми волосами готовы были взорваться от перегруза, потому что… он принялся судорожно высчитывать. Скорее всего, курс с русского на хинди для зеленой падлы будет чересчур?.. Значит придется учить с английского. С английским у Давида было… шестьдесят на сорок, больше в негативную сторону, потому что говорить он мог, но со страшным русским акцентом. Но в теории, разобраться должен?.. У него оставалось еще полтора месяца, и… И он все еще не разобрался с науатлем!.. Паника на лице великого и ужасного Симбы была бесценной. Как в тот момент, когда однажды ночью, мучаясь от бессонницы, он набрел на приложение, по сути-то, больше ориентированное на беременных, где показывался размер плода в сравнении с фруктами. Через полтора месяца из Лали должен был вылезти… арбуз. И не так давно, когда они… предавались любовным утехам, он… очень озадаченно устроился между ее ног, пытаясь соотнести в своей голове размеры. Получилось плохо. А потом он еще успокаивал Лали, потому что побоялся озвучивать ей эти цифры, но чуть сам не поседел, что ее расстроил… И в итоге сейчас он отставляет тарелку, громыхнув вилкой, чтобы освободившуюся руку устроить на заметно более округлившемся животе Лали. И пока Герман, пользуясь тем, что про него все забыли, полез подъедать его порцию, Давид принялся наглаживать живот Лали, нашептывая, как молитву: — Пусть это будет суахили, пусть это будет суахили… Но, оказалось, что на этом добивание его не закончили. Потому что в дело вступил трагичный Серафим, наконец отвечая на вопрос Глеба: — Это все потому, что я старый. Ты знал, что старые птицы перестают есть и активно теряют вес?.. А еще у них оперение блеклым становится, а, я клянусь, я сегодня нашел у себя седой волос, а это значит перья тоже все!.. Оказалось, что с Давидом у них дни рождения были весьма близко — двадцатишестилетие Деймура придется на десятое августа. И потому Серафим, даже не догадываясь, что приготовил ему этот день рождения, вздыхает: — А можно уже август?.. Я не хочу быть самым старым из вас! Так сказать, уступает Давиду, ага. И Деймур ворчливо вздыхает, урчит скорее, интересуясь: — Итак, кто еще хочет меня убить?.. — Убить? — вскидывает свои идеальные бровки Лали. — Лабуба души моей, тебя никто не пытается убить. Просто немного кошмарим. Про смерти чтоб я… вообще не слышала ничего! И сама берет его свободную руку, что не лежала на ее животе, чтобы поднести тыльную сторону его ладони к своим губам и поцеловать. А Глеб, тем временем, уже был готов обращаться в ягуара и бегать по потолку. Его страшно пугал меланхоличный настрой Серафима, потому что… а что, если даже официальное предложение не поднимет ему настроение? Теперь страх напортачить стал ещё более осязаемым — буквально острым, как клинок… ну, или почти десятисантиметровый кошачий коготь. До дня рождения оставалось каких-то семь минут. И это все же заставляет Глеба вновь вскочить, хватая Серафима за руку очень мягко, но все очевидно взволнованно. У него что… аж ладони, блять, вспотели?.. В жизни Глеб Голубин так сильно не нервничал, спаси его Гея. — Так, раз ты не голодный, то нам пора! — уведомляет он, аккуратно подталкивая любимого к выходу с кухни. — Лаль, уложите Германа? Да ведь? Спасибо, родная. Лапина только деланно тяжело вздыхает. Но на самом деле возиться с малышом-грифончиком ей было только в радость, потому что материнский инстинкт реально ебашил из всех щелей… А несчастный Балам, растерявший всю свою первобытную ярость, превращаясь в домашнего котика, прирученного грустной птичкой, уже практически летел сам к чердаку. Пройти через него, вывести Серафима на крышу… та, наверное, после страшной июльской жары до сих пор, даже сейчас, в ночи, оставалась теплой… это хорошо. Хорошо же? Птички любят тепло… — Итак, а с чего ты взял, что ты старый, родной? — деланно беззаботно пытается продолжить тему Глеб. — Тебе напомнить, что Фера могут жить несколько столетий? Я вот серьезно рассчитываю… И осекается. Ведь, наверное, лучше будет сказать это при предложении? Черт. Черт-черт-черт, чуть не испортил сам себе речь… Сказать-то собирался, что… рассчитывает как минимум на несколько веков в его объятиях. А пока… на чердаке он заранее припрятал плед, чтобы постелить его на крышу чисто атмосферы ради, пачку этих вот маленьких круглых свечей, бокалы и бутылку совиньон-блан. Это его любимое вино, и Глеб рассчитывал, что Серафиму тоже… должно понравиться, да?.. Стоит ли говорить, что даже с кошачьей ловкостью и грацией, от нервов Голубин все это в руках еле удержал?.. Зато… теперь они выходят на саму крышу. Место, где все началось, когда… Глеб только узнал о чувствах Серафима. Место их первого поцелуя. Огни ЦУМа все так же мерцают, видно красные звезды Кремля… — На что рассчитываешь? — немедленно цепляется к словам Серафим, который все это время только на Глеба и смотрел. — Да просто… нет, я помню, но просто… ты прикинь, двадцать пять! Это уже четверть из сотни, и… А еще в человеческом теле пиздец как видно, когда стареешь. Типа у птиц тоже, но это начинается плавно и как будто бы не так заметно. Например, поблекшие перья ты, скорее всего, сразу не заметишь, потеря веса тоже неощутима почти… А вот когда ты человек — это тебе и волосы седые, и ебало страшное, и потом еще морщины полезут, и короче, это ебанный пиздец. И… И вот тут-то Серафим и осекается, потому что наконец переводит взгляд со своего ягуара на саму крышу. И… зависает. И в этот раз птичка, падкая на блестяшки, даже не ведется на блеск ЦУМа и красные звезды Кремля. Просто на всю эту красотищу пялится и… Кажется, резко все слова забывает. И вообще как дышать. Так и стоит, воздух ртом хватая чисто по привычке, и в итоге… Мог бы — аж запищал бы, наверное, нахватавшись от Лали, но в итоге только… закаркал. В этом плане все было стабильно. — Так ты сюрприз готовил!.. — аж с придыханием выпаливает Серафим, когда до него наконец дошло. И чего Глеб нервничал все это время, и куда, такой загадочный, постоянно ходил, не говоря ничего, и… и вообще все! — Сумасшедший ты кот! Блин, прости, пожалуйста, прости, прости, прости-и-и… И сам же в итоге лезет первым целоваться и за шею обнять. И пока великому и ужасному ягуару предстояло столкнуться с традиционными поцелуями, вот сейчас похожими скорее на тыканья клювом, Серафим ведь… даже предельно искренне не догнал, что это было только самое начало всего сюрприза. — Я просто стр-р-рашно не люблю свой день рождения, потому что прям чувствую, как с меня песочек начинает сыпаться, — продолжает Кайнов, — но знаешь, собственно, есть мнение, что это потому, что я его с тобой не праздновал… Ну в смысле чтобы прям… вот так! — Во-о-от! — аж выдыхает Голубин, обнимая его в ответ крепко-крепко, буквально в охапку и сгребая. — Вот этот настрой я могу принять… Серьезно, аж на душе отлегло. Кошачье сердечко всё ещё было взволновано, и в какой-то мере это волнение только по-страшному набирало обороты, ведь… перед тем, как Серафима обнять, Глеб все же успел мельком взглянуть на свои смарт-часы, и… Две минуты. Блядские две минуты, и тогда… В кармане джинс коробочка с фирменным логотипом из с Лали семейной ювелирной компании словно через ткань ногу жгла. Но это ведь… не все еще. И для тотального сюрприза… Глеб Серафима от себя отстраняет на плечи, проникновенно заглядывая в глаза. Он сейчас умрет, блять. — Я запомнил, что птицы не любят резкие громкие звуки, поэтому… — говорит он заметно севшим, словно сорвавшимся голосом. — Я предупрежу заранее. Сейчас будет бабах. Опять же — из тех же соображений, что Голубин сейчас озвучил, он не стал организовать эту часть сюрприза близко. Второй причиной стало то, что тут и негде было бы… так шуметь, кроме их закрытого двора-колодца — а тут от шума не выдержало бы даже ягурье сердце. И тогда… Знала только Лали, сколько денег Глеб вбухал в то, чтобы поюзать для этих целей Александровский сад. Он был относительно недалеко, и оттуда будет лично все видно и слышно… но недостаточно для того, чтобы откинуться, как хомяк с разрывом сердца. Вообще-то на всей территории Красной Площади так делать было нельзя, но… Да. Все решили деньги. И тут… Ровно в двенадцать, когда отсюда с суперслухом было слышно и полуночный бой курантов, вдруг… раздается взрыв. Ну, по ощущениям. На деле же — смачные хлопки фейерверков. Ведь Глеб ещё рассчитал все сейчас и так, чтобы салют херачил четко за его спиной. И пока в черном ночном небе распускались разноцветные бутоны, напоминающие лилии, он сам… Встает на одно колено. Хлопки не заканчиваются — Глеб, блять, договорился о том, что сие празднество не заканчивалось в течение аж пяти минут. Пиротехники было очень много. Небо заливается чистым золотом, на концах искрясь всеми оттенками радуги… пока Голубин дрожащей рукой жестом фокусника извлекает из кармана коробочку. И… смотря снизу вверх на любимого именинника, он… сразу ее и открывает. Черный металл. Желтые камни. Да. Все выполнено в виде вороньей головы. — Теперь я отвечу на твой вопрос, — мягко начинает он, кое-как прочистив горло. — На что я рассчитываю? Минимум на парочку сотен лет бок о бок… с тобой, Сим. Ты — моя первая и единственная любовь. Я… черт, я речь, блять, готовил, но сейчас нихуя не помню… но я просто хочу, чтобы ты знал, что я тебя люблю. Любым. Веселым, грустным, шизеющим, тревожным, счастливым… но, конечно, второй, третий и четвертый вариант обычно заставляют тревожиться уже меня… но это неважно. Не сейчас. Я просто… да, мы не сможем сделать это законно, но… ты бы стал моим мужем?.. И без того бешено долбящее птичье сердечко сейчас, кажется, грозило выскочить из груди и отправиться куда-нибудь… бесоебить, наверное. Потому что Серафиму казалось, что у него сейчас не только руки дрожат, а как будто каждая полая косточка в теле трепещет, но не от испуга, а от… бесконечной любви. Иногда у него реально создавалось ощущение, что сердце у него от этой любви остановится. Потому что… ну нельзя было… так любить!.. И сразу перед глазами… как в замедленной съемке. Когда… в первый раз увидел. До этого Серафим за собой ничего подобного не замечал, а тут даже… сам испугался, когда больше не смог выкинуть одного конкретного Балама из головы. Как потом начал наведываться к ним в дом с завидной регулярностью, даже забывая об опасности в виде покойного Геннадия Голубина. Он и сейчас-то, блять, признаться, вспоминал про него только тогда, когда кого-нибудь вызывали в полицию в миллионный раз повторить, что они ничего не слышали, ничего не знали, а еще очень скорбят… Зато помнил, как каждый раз уходил едва ли не в депрессии, когда Глеб избегал их этих «девчачьих посиделок». Как впервые присел на уши Лали с этим трагичным «Твой брат такой краси-и-ивый»… и как долгое время реально мог только мечтать, уверенный, что это только мечтами и останется. Что он может быть… да даже другом если — это уже много. Сломанный позвоночник помнил. И как впервые о своих чувствах говорил… чуть ли не Глебу в лицо. А тот, дурачок, все равно ничего не догонял!.. Пока не… вот это мерзкое ощущение облапанности Русиком Серафим тоже еще помнил. И потом… первый поцелуй. Вот здесь же вот!.. И… так мало времени вместе… Дальше он вспоминать ничего не хотел, потому что было только… больно. Очень-очень больно. Зато потом… когда Глеба увидел… и снова его руки почувствовал… Вот это помнить хотелось. И каждый раз потом. Когда истерил, когда срывался, когда страшно шизел… когда, блять, Германа молился оставить… когда много всякого плохого было, а он всегда терпел. Любил. Отогревал, даже когда казалось, что холод внутри становился просто невыносимым. И Серафим так искренне дурел от осознания, что вот с ним… большой и кровожадный ягуар превращался в домашнего котика, которого вот сейчас за ушком только почеши. Серафим и тянется. Пальцами в светлые волосы зарывается, гладя, и все думает… Про собственные перья в амулете Глеба. Самом важном для Баламов амулете. О том, что именно перья самого Серафима откликнулись его маме для амулета, который должен его защищать. И просто вот… о каждой секунде вместе. И о том… сколько их еще будет. А их будет… не просто на парочку сотен лет… нет, еще в миллион раз больше… да люди таких чисел знать не будут!.. Устоять на ногах у него категорически не получается. Серафим плюхается рядом с Глебом, даже не обратив внимание на то, как предательски стрельнуло коленную чашечку — вот на это сейчас поебать. Вообще ничего не имело значения, кроме… самого невероятного ягуара на свете, потому что… его ягуара. Просто обнимать его за шею было мало, и Серафим едва подавил желание реально на голову залезть… и он сейчас отнюдь не про птичий облик!.. Но на секунду Кайнов все-таки отстраняется, чисто чтобы лицо Глеба в свои ладони взять. А руки-то реально до сих пор мелкой дрожью колотит, и даже голос дрожит, но Серафим все равно… — Знаешь… я сейчас понял… — на выдохе начинает он. — Даже если бы сейчас… красотища эта… мне в ебало взорвалась… я бы вообще не испугался, понимаешь? Потому что… я с тобой. И вот тогда одну руку все-таки приходится отлепить, хотя в итоге Серафим и завис, какую именно надо. Вся птичья натура стриггерилась на блеск камушков в глазках, а еще в целом на само невероятно красивое кольцо, и… страшно хотелось… его уже надеть, пока Серафим затянул: — Да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да… Очевидно было, что на самый главный вопрос он готов был еще тысячу раз «да» сказать. Ну, если не заткнуть. И Глеб затыкает. Сам смеется вот теперь окончательно облегченно и именно затыкает Серафима… поцелуем. Сам наконец расслабился, когда все же увидел вот этот любимый блеск в глазах своего Коракса. И блеск, реагирующий на само кольцо чисто инстинктивно, и блеск вот этой вот… чистой, искренней и глубинной любви. Пока они целуются, фейерверки продолжают взрываться. С их слухом можно было разобрать и то, как, внизу, на улице восхищенно свистят люди, глядя на максимально фееричный салют и даже не представляя, что все это восхитительное шоу стоило одному конкретному оборотню-коту почти всех его накоплений, потому что доступ к наследству отца, которого еще не признали погибшим он будет признан нескоро… для одного конкретного оборотня-птички, который сейчас буквально плавился в ягуарьих лапах. — Давай наденем, — аж шепчет Глеб, когда наконец совсем слегка отстраняется. И берет Кайнова за правую руку. Именно на этой руке у Серафима было много татуировок, практически рукав забитый, и то самое тату в размахом крыльев ворона, и потому кольцо на безымянном пальце выглядело таким… дополняющим. — На самом деле… — усмехается Голубин одним уголком губ. — Оно было готово еще несколько недель назад. А заставил Лальку сделать эскиз, потом нарычал на наших ювелиров, чтобы отложили все остальные дела… короче, я очень долго боролся с желанием подарить его раньше. Но я хотел… сделать это в твой день рождения, чтобы… знаешь, как символичное начало новой жизни, да?.. И сам наглядеться не может на то, как смотрится буквально черный, но отдающий перламутром металл… и камушки… — Я тебя люблю, Сим. — А я тебя силь… А-а-а! — И вот тут-то уже случается окончательное озарение. — То есть, когда вы тогда шептались на своем науатле, это было… И когда вы тогда… а-а-а! Возможно, он сейчас начнет верещать. Или просто бессмысленно, но очень громко каркать, просто вот от переизбытка чувств. От, буквально, передоза любовью. Ведь… По сути своей, Кораксы — непревзойденные разведчики, которые Геей для этого и были созданы. Все их существование сводилось к одной конкретной цели — добывать информацию, быть всегда в курсе любых новостей, любых сплетней, не упускать ни крупицу сведений, даже если это, казалось бы, будет какая-то ерунда. А Серафим ведь реально ничего не понял. Как бы он не старался напрягать слух, как бы не пытался высчитать траекторию передвижений Глеба, единая картина у него так и не сложилась. И ведь… Лали, хитрюга, знала, получается, но ни словечком не намекнула!.. И… Нет, он сейчас умрет. Во-первых, до него доходит, сколько денег нужно было во все это вложить. Во-вторых, он просто вдумывается, каких усилий стоило реально сделать все так, чтобы у него даже чисто гипотетической мысли не возникло, что планируется. И в-третьих… Глеб ведь, блять, даже не представляет, насколько сильно Серафим его любит. Нет, он не представляет, правда, не представляет!.. И вот эта вот потоком льющаяся из него прилипчивая нежность подстегивала… вообще не отлипать. И когда Серафим нападает с новой волной поцелуев, прерывающихся на взбудораженное карканье, он, в порыве чувств, Глеба на крышу аж и заваливает. Разумеется, он готов был поклясться, что ему только что очень сильно поддались, но любовного вихря это не останавливало. — А у тебя колечко будет? — судорожно интересуется Серафим, и в итоге от того, что птичка совсем поплыла, речь у него стала страшно неразборчивая. — Потому что я тоже хочу тебя окольцевать! Прикинь, буду первой птичкой, которая окольцевала ягуара… Надо что-нибудь очень-очень блестящее! И… Блять! Блять, это я, получается… перед вашими старейшинами… прям буду… прям… И перед всеми нашими!.. На мгновение этот поток птичьей энергии все-таки немного утихомиривается, потому что до Серафима доходит еще один важный факт. Он, в истинно-птичьей и совершенно глупой манере, еще не осознал даже, что может Глеба прям своим… парнем называть. Каждый раз, когда в разговорах даже с Лали доходило до чего-то такого, Серафим зависал и переходил на невнятное влюбленное карканье. Даже в своих мыслях дурел, когда выдавал что-то вроде… мой ягуар. А сейчас… получается… — Прямо… женихом?.. — переспрашивает Кайнов, как будто это не на его палец только что кольцо надели. — А потом… прямо… мужем?.. Поебать вообще, что не официально. Вообще. Возможно, родись он хомидом, Серафима это бы немножечко ебало, но не больше, чем на уровне побомбить на законы государства, которое считает, что может как-то ограничивать любовь, но вот победить-то ее — ни в жизнь. Но он родился вороном, и вот сейчас кольцо на безымянном пальце от самого любимого кота на свете значило гораздо больше, чем любое законное признание. И в итоге… страшно не вывозя всей бури любви, не зная, как еще ее выразить… заваливший Глеба Серафим выбрал способ самый гениальный. Его челюсти, конечно, на фоне ягуарьих — вообще ничто, но ничего не могло остановить Кайнова сейчас от шального желания сомкнуть зубы у Глеба на шее и даже головой кудрявой помотать, как собачка, чтобы… ну… посолиднее смотрелось. А Глеб смеется. Смеется так вот… тепло и абсолютно счастливо. Всю нервозность как рукой сняло… или крылом вороньим?.. и теперь он просто лежал на этом пледе, разумеется, леопардовом, у сестры позаимствованном, глупенько согнутыми как будто лапками кверху. Укус не ощущался больно совсем, да и след, к сожалению, заживет весьма быстро… но то, как он смог взбудоражить Серафима, будоражило и самого Глеба. — Да, прям женихом, — соглашается он, привычно по-кошачьи играясь с выбившейся у Серафима кудряшкой. — И да — прям мужем. Знаешь, я ведь до тебя… реально никогда не думал, что захочу… жениться. Ни о девушках, ни о парнях не думал. Я был уверен, что я — это просто функция. Что просто сестру защищать должен, ну и… не более. Сам на кошачьей мяте страшно торчал, алкаху пил, просто… существовал. Но ты, Сим… ты жизнь в меня вдохнул. Да, свадьба не выйдет прям… настоящей, но это не значит, что Глеб не захочет ее отметить. Чтоб все фера смотрели и действительно знали, что один конкретный Коракс укротил безумного Балама. А обычно ведь ягуаров даже в цирки не берут. Они ведь… первобытные хищники лесов Амазонки, блять. А тут, вон… сам лужицей растекается просто от этого счастливого карканья. — Я сделаю все для того, чтобы ты был счастлив, Сим. Ты наполняешь меня смыслом, понимаешь? И завтра тебя ждёт самая убойная вечеринка в твоей жизни. Ты же никогда не был на настоящих тусовках Бастет, а? Кислотный дом завтра твой. Или… наш?.. И сам аж урчит, когда носом о его щеку трется. А потом… Мексика. Сделают амулет для его племянника, а потом… надо будет тоже люто затусить!.. — Наш, наш! — немедленно заверяет Серафим, прерываясь исключительно на новые поцелуи. — И я тебе клянусь, ты никогда не узнаешь, на скольких таких тусовках я за тобой подглядывал, страшно мечтая рядом оказаться… О, Гея, я что, сказал это вслух? И сам же то ли смеется, то ли каркает, когда растекается самой любящей лужицей по Глебу, утыкаясь носом ему в шею. И просто… бывало ведь… бывало очень много плохих дней. Но каждый день с ним по определению становился самым лучшим, даже когда Серафим выл от боли со сломанным позвоночником, блять. И сейчас, растекаясь по Глебу, слушая это его урчание, Серафим вдруг… непривычно серьезно, но так важно выдохнул: — Я знаешь, я хотел еще про… сотни лет вместе сказать… Я в тебя жизнь буду вдыхать хоть еще миллион раз, чтобы вечность вместе быть, понимаешь? Я клянусь, тебя вот… тебя вообще никто никогда так любить не будет, потому что… ты — жизнь, понимаешь? Моя самая-самая любимая жизнь… И ведь не знал даже… не знал, что скоро… ему опять нужно будет это доказывать, буквально вырвать Глеба из лап Смерти. Но пока… вот же оно. Счастье. *** А в это же время Лали наконец только уложила Германа. Грифончик долго упирался, жалобно мяукал, протестно каркал, долго топтался на своем лежаке, который пока предпочитал кровати, фыркал, упрямился… И тогда к Лали оно пришло как-то само. Она просто замурлыкала колыбельную, которую в детстве ей пела мама. Голосок у Лапиной был высокий, звонкий, но одновременно с этим и мягкий, и в совокупности с кошачьим урчалом получалось… очень нежно. Она присела на колени рядом с лежаком, все гладила Германа по перьям крылышек, что с каждым днем прибавляли в размахе, почесывала пушистое пузико, когда он все же развалился, перевернувшись на спину… И напевала. Ласково, трепетно… да, материнский инстинкт нещадно ебашил вовсю. Вот прям в полную мощь. Лали искренне полюбила грифончика и заботилась о нем, как о родном племяннике, но вместе с тем невольно представляла и то, как… Совсем скоро будет качать на руках собственного котенка. Своего маленького, хорошенького лилегуара. Рожденного от самого прекрасного мужчины, который только мог появиться в ее жизни. От ее самой большой, первой, единственной и во веки веков последней любви. Ее личного царя зверей. В последнее время Лали, всегда отличавшаяся эмоциональностью, по понятным гормональным причинам становилась ещё сентиментальнее. И сейчас… и не заметила, как шмыгнула носом от полноты чувств, чуть рассеянно, но умиленно глядя на то, как маленький грифончик наконец прикрывает глазки, поджав под себя лапки. И не поняла даже, что в дверях стоял Давид, глядя на нее так… она, в самом хорошем смысле, умирала от этого взгляда. Или… оживала заново. Снова и снова. — Ты чего так смотришь?.. — улыбается она ему нежно-нежно. Сформулировать хоть что-то Давид смог не сразу. Он просто… нет, он вычитал, что некоторые особенно сентиментальные будущие папаши могут и момент схваток чувствовать так, как будто сами рожают, и гормональный фон у них может начать скакать, но… То, что он испытывал сейчас, было одновременно и таким… первобытно-глубоким, основанным именно на животных инстинктах, и щемяще-нежным, основанным на его человеческой стороне. А все вместе оно сводилось к одному чувству, прекрасному в своей абсолютности. Безграничной любви. Любви, которая буквально изо всех щелей хлестала совершенно бешеным потоком. Но сейчас, когда Давид наблюдал за такой… невероятно нежной, прекрасной, такой вот… щемяще красивой Лали, словно даже таким… ореолом света окруженной… Он задохнулся, правда. А потом горло аж таким спазмом свело. И это вот был тот самый случай, когда… ты просто настолько счастливый, что менталка буквально перестает вывозить. Ведь это была его женщина. Самая невероятная, самая прекрасная, самая любимая, самая-самая. Та, которую он буквально завоевал, та, в которой заключался весь смысл. Та, что каждую секунду делала его самым счастливым на свете просто потому, что была рядом и не отказалась от него. Та, за каждую улыбку которой Давид готов был драться с целым миром, а потом буквально на нее молиться. Та, которую… Сколько бы времени они не провели вместе, ему всегда было мало. Сколько бы они не любили друг друга во всех смыслах и плоскостях, ему всегда хотелось еще больше. Буквально слиться с ней, и… Слились ведь. Под ее сердцем развивался их котенок, самое наглядное подтверждение их любви, и Давид уже… столько всякого представлял. И первые шаги, и первые слова, и… разумеется, он будет учить их Серафима-младшего в первую очередь говорить «мама», а потом делать вид, что он тут не причем… Как будет во всем помогать, все заботы вместе делить, и просто… Ему всегда запах в первую очередь представлялся. Дети же так… по-особенному пахнут. Очень сладко. Молоком. А от Лали всегда пахло… домом. Это был вот тот запах, который ты не можешь описать словами, а просто… ничего роднее него для тебя нет. В итоге он на предательски негнущихся ногах ближе подходит, чтобы рядом с ней сесть, обнять, к груди привлекая, и в макушку поцеловать. И просто… у него реально ком в горле стоял, потому что… разрывало от нежности. — Я сейчас очень пожалел, что не умею рисовать, — тихо-тихо шепчет Давид. — Ты у меня… такая красивая… Лали плывет буквально. Невольно урчать начинает, тарахтеть прям как трактор, когда сама к его рукам ластится. Она ведь… да, всегда в любовь хотела верить. Но с каждым годом, пока одноклассницы крутили романы с разными пацанами из школы, например, с ее же кузеном, или даже с мужчинами старше, Лапиной начинало казаться, что… она разуверивается. Просто перестает… ждать своего кота. Этому ведь всех Фера учили. Что… надо заводить семьи с кем-то, кто с тобой одного вида. С людьми шанс на оборотническое потомство был очень мал, а не со своими сородичами вовсе ждали лишь выкидыши. А инстинкты и… воспитание, все это диктовало Фера обязательно иметь потомство. Сейчас Лали невольно вспомнилось их с Давидом знакомство. То, в каком ужасе она пребывала, когда услышала от Серафима… про беременную львицу. Но потом… ей было достаточно одного взгляда на него там, в ресторане при отеле Карлтон, чтобы… понять, что она хочет вот этого кота. Навсегда. И он же… он сразу окружил ее заботой. Он все делал для нее и ради нее. Даже в моменты, когда Лали казалось, что ее собственная психика буквально отказывает, Давид со всей истинно мужской вправлял ее обратно, напоминая… Как сильно ее любит. Лали никогда не находила объективных причин не верить. И даже вот сейчас… чувствует же, как у него сердце ухает с силой. — А ты у меня… — шепчет она в ответ с такой… воистину любящей улыбкой. — Ты знаешь, что я очень люблю Лану Дель Рей. И вот у нее песня есть… «Blue Jeans». Там буквально поется, как ее любимый… Как она впервые его увидела и сразу поняла, что это… он. Вот прям… он, да. Тот самый Джеймс Дин, сражающий наповал мгновенно. Ты, кстати, похож на него… только ещё лучше в бесконечное число раз. А еще в этой песне она обещает любить его до скончания веков. И постоянно напоминает, что любит сильнее, чем все сучки до нее. И вот… я тоже так тебя люблю. Даже ещё сильнее. Да, это такой вот… намек на покойную Олю. Иногда Лали вспоминала львицу. Не в контексте болезненном или ревнивом, а вот именно… Давид много раз доказывал свою любовь. Но во всей этой истории с Олей… он отказался от той, что тоже желала от него родить котенка сразу же, как встретил Лали. Он убил ради нее… дважды. Сначала Геннадия, потом — ту, что по-своему любила его самого. Лали все еще отлично помнила Яву Симб. Про невозможность причинение вреда своей женщине. Но сейчас она… не горделиво, а вот именно… по факту говорила о том, что… Сучка Оля избавилась от их котенка только ради того, чтобы отомстить Лали. Ее срок был тогда чуть меньше, чем сейчас у самой Лапиной. Она бы так не смогла поступить. Для нее их дитя было в первую очередь… вот этой самой абсолютной любовью, да. Их любовью. А ведь… Лали подсмотрела кое-что интересное, когда вчера снова путешествовала в Умбру во время новолуния. Эту информацию она тоже хотела приберечь до Мексики, но… нет. Она не сможет долго утаивать. Ведь это касалось их сына. И вот эта секунда, на которую ее лицо принимает чуть задумчивое выражение, заставляет Давида мгновенно насторожиться. Да, Бастет — непревзойденные эмпаты, но, кажется, в этом мире нет никого более эмпатичного, чем один страсть какой беспокойный будущий папаша-лев. Давид ведь тут же чуть отстраняется, чтобы иметь возможность ей в глаза заглянуть, а одну руку на живот положить. И ведь, как истинный параноик, успевает и оба сердцебиения сразу послушать, и любые, даже самые мелкие признаки недомогания заподозрить, но ничего не найти, и просто… понервничать, блин! — Что-то не так? — немедленно встревоженно интересуется Давид. — Тебе нехорошо? Тебе грустно? Чего-то хочется? Холодно? Или жарко? Или… Он старался предусмотреть все и сразу. Давид понятия не имел, существует ли какой-нибудь отцовский инстинкт, но то, что большой и страшный лев поплавился под силой любви, это был неоспоримый факт. А сейчас Деймур ее лицо в свои ладони берет, начиная покрывать точечными поцелуями и заверять: — Во-первых, я тебя люблю, во-вторых, я люблю еще сильнее, в-третьих, я вас обоих очень люблю, и в-четвертых… — А вот тут перескочил. — Я вспомнил! Я же тебе не сказал, но я даже в самолеты нам организовал запас драконьего фрукта и того паштета, который как колбаса, на случай, если тебе в полете захочется, и… Так что-то случилось?.. — У-у-а! — аж пищит Лали при одном упоминании драконьего фрукта и того самого печеночного паштета, который с прослойкой сливочного масла, ради которого Давид недавно ездил аж в Подмосковье… потому Лали очень захотелось все это буквально смешать. И да, в Мехико с пересадкой с Стамбуле они будут лететь очень долго, но зато даже не в первом классе, а прям в бизнесе, но тот факт, что любимый Симба озаботился вкусняшками для своей беременной невесты… — Спасибо-спасибо-спасибо!.. От ее писка на мгновение подскакивает взъерошенный спящий Герман, и уже тогда Лали шевелится, чтобы встать на ноги… Давид, все так же тревожно считав ее желание, подрывается первым, следом аккуратно поднимая и ее… — Пойдем к нам в комнату, я тебе все расскажу! — просит Лапина. — А малыш пусть спит, не будем его будить. Знала же, что Давид сейчас с ума сойдет от того, что она пока так ничего и не говорит… но не мешать же ребенку спать!.. И вот когда они наконец оказываются в своей спальне… — Короче, когда я была в Умбре… — начинает Лали, и на мгновение тень тревоги на лице Давида, все ещё опасающегося ее путешествий в сонное новолуние в мир духов предков, становится заметнее, и невеста спешит его успокоить: — Нет-нет, все хорошо, мой львеночек! Я просто снова видела маму, папу, дядю и тетю… ну и, в общем, предкам же в Умбре доступно больше, чем нам, и… они смогли мне показать. Нашего котенка в будущем. И… Серафим-младший будет таким красивым!.. Он будет и человеком таким… сладеньким, я прям не могу! Похож чертами на меня, такие же вот карие глаза, а в кошачьем теле… он реально будет как тот лигр из книги рекордов Гиннесса по габаритам! И такой вот… окрас белый, как у меня, но грива густая и черная, как у тебя, и едва заметные бледные пятнышки от моего облика останутся, и… представляешь, это правда… правда наш котенок. И мама ещё… мама сказала, что реально видела потом и… нашу дочь. Она будет окраса клубничного леопарда. Не знаю, видел ты таких или нет, но такой окрас очень редкий. Рыжевато-розоватый оттенок, пятнышки тоже не черные, а такого вот темно-бежевого цвета… и она будет тоже такой красивой! Вроде черты лица тоже как мои, но на тебя похожа больше, с такими же глазами и цветом волос… Молчит Давид достаточно долго. Исключая моменты, когда у него начиналась откровенная паранойя, он не считал себя оборотнем с живой фантазией. Но сейчас… Огромное львиное сердце забилось еще сильнее, когда он просто представил. Представил себе… уже взрослого парня… полную копию своей красавицы-мамы. Давид, между прочим, именно так и хотел!.. А потом до него запоздало доходит и упоминание размеров, и он озадаченно, вот так вот совершенно жалко и по-котеночьи, выдает: — А в прайдах… более крутой самец обычно выгоняет менее крутого самца. А представляешь… а представляешь, наш сын однажды мне скажет «пап, уходи»?.. А если он скажет это на вашем ебучем науатле… Кажется, к утру уже Давид побежит разыскивать у себя седые волосы, потому что сердце-то екнуло. Но, на самом деле, он будет скорее из тех папаш, которые будут так гордиться своим сильным мальчиком, что без малейших колебаний передаст ему титул царя зверей. А еще на мгновение в голове мелькает мысль о том, что когда их сын впервые обратится, их игры с Германом должны быть под постоянным контролем, а то ведь покалечат друг друга… А еще, а еще… это же Лали его котеночком даже поднять не сможет! А, скорее всего, когда Серафим-младший познает свою животную форму, где он может бегать, прыгать, скакать и кусаться, быть беспомощным человеком ему уже не понравится. Но теперь, посмотрев на свою руку, Давид засомневался, что да, поднять-то точно сможет, а вот удержать?.. В качалку, что ли, надо записаться? И такой умильно-озадаченный вид у него был сейчас, вот именно светящийся самой безграничной любовью, что в итоге… когда до него дошла вторая часть сказанного невестой, его лицо с этой улыбочкой стало совсем глупеньким. И аж голос сорвался, когда Давид переспросил: — То есть… как ты, но моей окраски?.. И ей… можно будет платьюшки выбирать?.. Он сейчас закончится. Правда. И Давид сам не понимает, в какой момент так лихо подхватывает Лали на руки, начиная просто ее кружить… и почему у него в этот момент перед глазами все так сильно плыть начало… Большой и страшный лев просто расчувствовался. — Дави-и-ид!.. — смеется Лали. — Меня стошнит!.. Разумеется, стоило ей это сказать, он тут же испуганно поставил ее на ноги, и тогда его невеста, все еще смеясь, поймала его лицо в свои ладони и тогда-то и… заметила. — Ты… я тебя до слезок довела?.. Ты ж мой хороши-и-ий… И теперь сама его все целует, целует, добивая: — Ты представь… она как бы и как человек будет такая светло-русая и со светлыми глазами, как ты, но куколкой, как я, и в виде лилегуара будет как бы как леопард, но твоей теплой львиной окраски… У них еще, между прочим, шла полным ходом подготовка к свадьбе!.. Лали нарисовала эскиз и к своему платью, и швея обещала, что оно будет готово как раз к их возвращению из Мексики… надо будет вместе с Серафимом сходить посмотреть и вообще!.. С примеркой, конечно, возникнут трудности из-за округлившегося животика, ведь платье шилось по обычным меркам Лали, и сама свадьба состоится уже после родов… но посмотреть-то они могут!.. И именно так… именно так выглядело счастье. *** На весь следующий день ночной клуб «Кислотный дом», Тагаирм московских Бастет под руководством Бон-Бхата Сеги, был закрыт после заката ради празднования дня рождения всеми любимого Коракса — серьезно, среди Фера не было никого, кто остался бы к Серафиму равнодушным. И если у Рэткина Славы, Горндра Феди, Ананаси Замая и Моколе Юры он, как, впрочем и все, вызывал негатив, то остальные Кайнова обожали. Впрочем, перечисленным уродцам Сега давно запретил вход в свой Тагаирм, по сути, лишая их права и на Великое Вече, и на… Вполне мирные вечеринки. Сегодня здесь, помимо самих Серафима, Глеба, Лали и Давида присутствовали местные хозяева — Пумонки Аня и Сега с Аджабом Васьком и теперь Гару Максоном, а также и остальные Фера столицы — Нувиши Санек, Колян и… внезапная девочка-койот Вика, которую раньше никто из них не видел и не знал, Камазотка Венцена, Кицунэ и Дзинко Анжела и Лука, Хан Нюберг, Моколе Артем, Рэткин Илья, Рокея неправильный Глеб, Гурал Данечка, Наги Андрей и Юля и Апис Русик, который… внезапно держался в стороне от своего парня Данечки, бросая в его сторону недобрые взгляды. Сюрпризом вечеринка хоть и не была, но подарков было реально много. В основном, все, разумеется, дарили любые блестяшки, главное — не золото, опасное для Кораксов, но его гордый ягуар всё равно считал, что его кольцо — самое красивое из украшений. Не было, помимо изгнанных, лишь Виолы, и… Ее, собственно, никто и не ждал. И не приглашал. — Как тебе день? — обнимает своего ворона Голубин, зарываясь носом в его кудри и аж урча. — Все нравится? Это он ещё не видел торт, который скоро вынесут… Ответом ему стало самое восторженное карканье, которое явно обозначало, что этот день просто идеальный. Слова все у Серафима отшибло еще когда они только перешли порог «Кислотного дома», потому что… немножечко накатило. Просто, увидев всех собравшихся, он подумал о том, что они ведь… едва ли из шкур своих не вылезли, чтобы спасти его из лаборатории. А теперь они все… реально пришли, чтобы его поздравить, реально подарки дарили, реально радовались, а кто уже видел кольцо, поздравляли, и… он же сейчас откинется!.. Особенно залип Серафим на совместный подарок от Крупповых. На правах хозяев всего этого безобразия, они не могли не выпендриться, и… это была огромная такая титановая блестящая подвеска, изображающая как раз не воронье воплощение Серафима, а тех, чье имя он спиздил. Оказывается, люди представляли серафимов как огромную шестиглазую хтонь, и вот именно оно было на кулоне. Три пары крыльев все-таки были похожи на крылья ворона, а венчались они какими-то красивыми белыми камнями, которые имитировали собой типа глаза. Не бриллианты, а скорее что-то вроде ограненных опалов опалов. В центре тоже был еще один камень, и сама штука, куда продевалась цепочка, была усыпана камнями, и… Каким бы красивым не был этот кулон, больше всего Серафим любовался именно своим кольцом. Серьезно, каждый раз, когда собственная рука оказывалась в зоне видимости, Кайнов аж зависал, а потом опять в своей любви и плавился. А сейчас да, все слова и забыл. Только и смог, что развернуться в руках Глеба, чтобы обнять его за шею и прокаркать в нее же что-то совсем бессвязное. А рядом с ними Давид обнимал Лали, качая ее в своих руках на манер какого-то очень ленивого танца, и он просто не мог шутливо не заворчать: — А он уже жаловался, что я ему напиться не дал? Пробравшийся за бар Коля намешал что-то очень страшное, очень ядрено пахнущее и какого-то совершенно кислотного цвета, а потом усиленно предлагал это имениннику. У проходящего мимо Давида возникли резонные сомнения, и судя по тому, что Серафим стал особенно веселым, когда просто этот чудо-коктейль понюхал… не зря. А сам Кайнов, высунувшись из-за плеча Глеба, совершенно невозмутимо показал ему язык. Малыш Герман сегодня остался с дедушкой. Марк снова приехал из Питера и даже сам предложил, что останется с грифончиком, пока все отправятся на вечеринку. И, судя по тому, что никаких сигналов «сос» Тишман еще не подавал, они с внуком смогли найти общий язык. А Давид вздыхает еще более трагично, протягивая: — Любимая, ты представляешь, он еще не видел, какой подарок мы ему подарим, а уже язык мне показывает!.. — Подарок? — А вот тут-то вся Кораксовская натура опять и полезла, потому что, хотя от Глеба Серафим явно отлипать не собирался, глазенки-то загорелись. — Какой подарок? — Красивый, — лукаво улыбается и Лали. — И большой. Когда Давид обнимал ее со спины, держа руки на ее животе, она всегда особенно смачно плавилась. Это было такое… сладко уязвимое положение, вызывающее интимное чувство наивысшей близости. Когда ты знаешь, как сильно твой мужчина любит тебя и ваше чадо, что прямо сейчас развивается у тебя под сердцем… А ведь примерно ко дню рождения Давида в августе их малыш начнет толкаться. Сам будущий отец явно ещё не подозревал, что сроки совпали настолько удачно, поэтому… будет сюрпризом. Но и на сегодня они тоже ещё не закончились. Ведь… — Ты погоди, — со всей ягуарьей нежностью улыбается Глеб, оставляя мягкий поцелуй у Серафима на щеке. — Сначала… ещё кое-что. И ровно в этот момент… в клубе гаснет свет. Многие здесь, включая Коракса и особенно зорких в темноте Бастет, и без того отлично ориентировались даже в самой непроглядной тьме да счет своих Даров, но сейчас это было сделано для атмосферы. Ради традиции. Ведь… Сейчас со стороны служебного помещения клуба, ведущего на кухню, появляется Аня. И то, что она аккуратно несла в руках, освещало едва ли не весь танцпол. Это был двухъярусный торт. Сам он был бежевого цвета, с такой вот имитацией текстуры старинной бумаги, на которой каллиграфическим почерком на латыни были выведены поздравления и пожелания… от каждого из присутствующих. Латынь из местного зверинца и знал-то лишь один Серафим, поэтому Глеб запарился просто нереально с переводчиком, когда делал заказ на торт, дизайн которого тоже разработала Лали. Но и это было не все — на верхнем ярусе было много чисто черного крема, красивыми подтеками спускающегося на боковины, и вот уже на нем… была крупная шоколадная фигурка ворона, украшенная вокруг перьями из черной мастики. И на обоих ярусах горели специальные свечи, имитирующие бенгальские огни — пиротехнические свечи-фонтаны, создающие эффектный поток холодных серебряных искр. Они были не очень большими для того, чтобы уместить на торте… аж двадцать пять штук. Задуть такие, конечно, невозможно, потому что это, по сути своей, очень маленькие фейерверки, но Глеб… просто хотел, чтобы они вызвали у Серафима ассоциации с прошедшей ночью и тем салютом на предложение. — С днем рождения тебя! С днем рождения тебя! — мягко хором запевают все присутствующие разом, пока Аня плавно приближается с тортом к имениннику. — С днем рождения тебя, Сима! С днем рождения тебя!.. А ведь не так давно Серафим даже не знал обо всех этих штуках. То есть там, ну, знал, что люди готовят торт, свечи, собирают гостей, но у него такого никогда не было, да и как-то… не хотелось, наверное. И ровно год назад, на его двадцать четвертый день рождения… это страшно удивило рожденную человеком Лали. К тому моменту их дружба уже стала именно полноценной дружбой, даром, что познакомились они только в июне после того, как они с Глебом закончили школу, и… Серафим ведь тогда и не заподозрил какого-то подвоха, когда Лали сказала, что ему обязательно надо будет прилететь к ней вечером. Он и прилетел. А там… Лали. С тортом. И свечками. И потом к ним еще прибежала Аня, и вот тогда Серафим впервые задумался, что как будто дни рождения… они не так уж и плохи. Совсем избавиться от нелюбви к этому дню он не успел… Ну, до сегодняшнего дня. Сегодня был самый лучший день рождения во всей его жизни. И во всех жизнях после и до этой. И просто… просто… Птичка не вывозила. Как вот эти котики в мемах, Серафим страшно засмотрелся на сверкающий серебряный фейерверк. Параллель понял сразу, и… кольцо на безымянном пальце так красиво блеснуло в свете свечей. А потом разглядел латынь. Глаза судорожно забегали по идеально написанным строчкам, полноценно понятным только ему, но при этом наполненным таким теплом и любовью, что вот сейчас… сейчас… Свечки в итоге погасли сами, когда выпустили из себя все искры, но традиции ради Серафим все-таки подул. Как раз… момент совпал. И, наверное, не было ничего удивительного в том, что он загадал встречать еще дни рождения в такой компании. Десятки, сотни, тысячи дней рождений с самым невероятным зверинцем, ставшим ему гораздо больше, чем семья. И… с настоящей семьей — Глебом, Лали, Давидом. Только чтобы она… еще расширялась. Двадцать шесть Серафим рассчитывал встречать еще с Германом, которого точно представит всем, Серафимом-младшим… и, ну, кто знает, может, там еще и девочка в процессе будет? А может, и не только девочка, и… и… Блять. Самым главным было просто, чтобы… все эти миллионы дней рождений после он мог держать руку Глеба в своей, как сейчас. Только уже… в статусе… мужа, блять. Мужа. — Meus amor aeternus, — шально выдыхает Серафим куда-то своему ягуару в шею. И сам-то не понял, что уже… сырость развел. — А вот теперь думай, что я тебе сказал… Хотя нуждалась ли его вечная любовь в переводе? И начинается легкая суета. Оказалось, что торт был шоколадный, что отдельно заставило Серафима опять раскаркаться, потому что это был его любимый. И пока Аня в тандеме со своим волчарой была занята нарезкой, именинник успел опять раскомандоваться: — Так, чур, самый вкусный кусок будет Лалечке! А вот этому молодому человеку, — кивок на Глеба, — можно меня. Уж не ебу, шоколадного или настоящего… — Обоих сожру, — совершенно невозмутимо заверяет Голубин, но потом все равно со смеху прыскает, оставляя ещё один бесстыдный поцелуй на шее Серафима, чтобы… тут же зубами мочку уха прихватить и… — Я тебе тоже кое-что скажу. Думай, что хочешь, но… Nimitzcuas nimantzi quema tiitztose toseltzitzi. Ебучий науатль. Зато стоящая поблизости Лали очень так… со знанием дела похихикала. На торт они тратят ещё практически полчаса — по неплохому такому куску досталось каждому за счет габаритов лакомства, и многие ещё решили вслух зачитать свои пожелания и поздравления, страшно при этом латынь ломая и коверкая. Тогда и началось вот это… полиглотное. Лали выяснила, что отлично говорит из Бастет на одном языке с Ханом Нюбергом — тот, как тигр, тоже знал именно хинди. Давид был в ужасе. А потом выяснилось, что хинди работает и для Нагов — Юли и Андрея… И так вот прошел ещё и лингвистический замес, когда… Давиду пришло сообщение. Они с Лали посмотрели друг на друга лукаво-лукаво, и… — Си-и-им… — тянет Лапина. — Там на улице твой подарочек прибыл… Тоже обернутый огромной красной лентой, кстати. — Пода-а-арочек! — мгновенно оживляется Серафим. — Мы идем смотреть подарочек! Но он бы знатно спиздел, если бы сказал, что ебучий науатль не взволновал даже его. И поэтому, когда они поднимаются, чтобы направиться на улицу, Серафим впервые с самой ночи выскальзывает из рук Глеба, чтобы… в наглую выкрасть Лали из объятий Давида. — Эй! — протестующе ворчит на него Деймур, но птичка только каркает в ответ и заверяет: — Я ненадолго! У нас секретики! И вот так они и выходят вперед, отходя от своих мужчин. И до того, как они выходят из клуба, Серафим заговорщически шепчет: — Мне срочно нужен переводчик с вашего ебучего науатля!.. А она только хихикает в ответ, оборачиваясь на брата через плечо. Вообще-то она сначала и не хотела ничего говорить, потому что тайны Глеба была обязана, как сестра, оберегать, как свои собственные, но… — Он угрожал сожрать тебя, когда вы останетесь наедине, ага, — смиловалась она по итогу. — Я понимаю, что это… отличная пища для размышлений… или не только размышлений… Но ты посмотри сначала на это!.. Потому что они тормозят, выйдя с территории Флакона, и… тут, у шлагбаума их ждала припаркованная новенькая машинка. Синяя легковушка BMW. Из нее выходил сотрудник автосалона, передавая ключи заказчику — Давиду, а Лали в это время кивает… на действительно гигантский праздничный бант на крыше машины. — Короче, мы долго думали… — начинает она торжественно. — Раньше ты проводил больше времени вороном, но сейчас, когда мы живем целой большой семьей, есть резон передвигаться вместе и по-человечески. Конечно, у Глеба все еще есть его классический «ягуар», но будет здорово, если будет тачка и у тебя. «Бэху» выбрал Давид, он разбирается лучше меня, но я выбирала цвет пленки!.. — И никаких автошкол, — усмехается Голубин, косясь на Деймура, ведь… тот должен отлично помнить легендарное лихачество Глеба. — Научу всему сам. Давида до сих пор в дрожь бросало от воспоминаний о том, каким лихачествам кузен научил его драгоценную невесту. И нет, он все еще был намерен переучить Лали на нормальное вождение, но просто решил отложить этот момент на время уже после родов. И вообще, блять, он в любой момент с огромным удовольствием будет катать ее сам, но просто… знание того, что его невесту учили водить так, словно она на «Формуле-1», Давида страшно ебало. Так что да, он этим займется. А пока… — И никакой Лали, когда за рулем кто-то из вас, — решительно выносит вердикт Давид. — На том и порешали. — Ниче не порешали!!! — немедленно протестует Серафим. — Блять, ребят… вы просто… вы просто!.. Вы сумасшедшие, бля-я-ять… В итоге он со всей птичьей суетой успевает и посидеть за рулем, и обшарить всю машину, и обвосхищаться и цветом, и тем, какая она красивая, и бантиком, и вообще всем и сразу. Разумеется, пока все эти кнопочки, рычажки и прочие штуки Серафиму ровным счетом ничего не сказали, но даже не предложение, а констатация факта про обучение от Глеба ему категорически зашла. В итоге все закончилось традиционными обнимашками, и вот тогда, словно Давид их не мог слышать, Серафим заверил: — Я тебя потом буду катать. Вообще куда захочешь! Конечно, даже при условии, кто будет его учителем, со своей драгоценной подружкой Серафим будет аккуратнее всего, и скорее сам покалечится, чем что-то сделает с Лали. Но потом буйная фантазия пошла еще дальше, когда Серафим зашептал: — Блять, а представляешь, когда мы будем с нашими мелкими кататься!.. Это же прям… прям… Германа, конечно, придется еще приучить к тому, чтобы спокойно ездить на машинах и не пытаться вылезти из окна, чтобы полетать, но Серафим был уверен, что получится. А пока они, счастливые, скакали в объятиях друг друга, Давид все не мог перестать незаметно улыбаться. Конечно, не будет он ничего запрещать. Так, поворчит немного для виду, но… лев внутри него довольно урчал, видя свою женщину такой счастливой. И когда он краем глаза видит такого же блаженного и явно поплывшего Глеба, Давид невольно улыбается еще шире. Ему так нравилось это ощущение… большой семьи. Выстраданной, сначала сложной, но вот именно семьи. И как будто бы то, сколько невзгод они пережили вместе, делало их связь только еще крепче и драгоценнее. А скоро их семья еще расширится… А потом еще… — Пойдемте обратно, — смеется Давид, наконец утягивая драгоценную невесту обратно в свои объятия. — Потом ее отгоним к дому. А то есть ощущение, что самое вкусное сейчас без нас съедят. — Да-да-да! А я хочу наслушаться сплетней! Сплетни, мои сплетни! — солидарничает с ним Серафим, «страшно» нападая на Глеба со спины. — О, Гея, я вам клянусь, у меня информационный голод… и как будто бы не только информационный… А Голубин вдруг… присаживается слегка, чтобы Кайнова под колени подхватить и вот так вот и заставить себе на спину обезьянкой залезть — а тот тут же аж по-вороньи каркает от неожиданности. — Пошли, голодающий… Он же тоже про… «наедине» не шутил, блять. И вот так они возвращаются в клуб. Там уже полным ходом долбит какой-то слегка попсовый рейв, врубленный Колей и его девчонкой Викой, которую явно не смущало то, что она ещё толком ни с кем не знакома, многие разбились по парочкам… Аня обнаруживается в компании Макса, и Лали с Серафимом переглядываются — в последний раз, когда они устраивали девичник, все пошло немного не по плану, а как будто бы… очень даже, блять, интересно, что там у этой пумы с ее волком. Успели ли уже… продвинуться дальше чаепитий?.. А вот крыс Мазелов тусовался в компании лисиц — даже бедная недоразвитая Анжелка казалась очень радостной. Сега элегантно ухаживал за роскошной коброй Юлей, наливая ей шампанское, пока слепозмейка Андрей явно чувствовал себя очень некомфортно в компании брезгливо кривящегося гиены Васька… крокодил Артём о чем-то оживленно беседовал с тигром Нюбергом, в сторонке от всех бухал акула Глеб, который Викторов, койот Санек танцевал с летучей мышью Венценой какой-то медленный танец даже под эту долбежку басов… И только Данечка совсем одиноко сидит у бара, тревожно поглядывая на Русика. Это заставляет напрячься и именинника с его лучшей подружкой, и Серафим с Лали, не сговариваясь, кивают друг другу одновременно, чтобы подойти к грустному медвежонку. Именно Данечка следил за правильным ходом беременности Лали, пока та не могла наблюдаться в женской консультации из-за слишком быстрого развития плода. Кашин был отныне частым гостем в квартире их маленькой безумной семьи. — Данечка, ты чего? Что-то случилось? — первой и интересуется Лапина. — А? — рассеянно переспрашивает Кашин, явно даже не сразу поняв, что они вообще обращаются именно к нему. И что на этом празднике… кто-то реально мог обратить внимание на его вселенскую тоску. — А, не, ребят, все хорошо… Серафим, еще раз с днем рождения! Лали, как твое самочувствие? Никаких изменений нет? — Ты вот это вот давай вот это вот все свое медицинское не начинай, — едва ли не в приказном порядке заявляет Серафим, сначала помогая Лали забраться на высокий барный стул, а потом садясь сам с другой от Данечки стороны. — Ты че, думаешь, мы слепые или в глаза долбимся? Да от тебя же за версту грустью несет! И это даже при условии, что у воронов, в сравнении с кошками, обоняние было более притупленным. А Серафим между делом бросает взгляд в стакан. Да, это явно было что-то легенькое, потому что Данечка не ощущался как тот, кто будет пить крепкий алкоголь, но это точно был именно алкоголь. — Рассказывай, — просит Кайнов в итоге. — Мы же не отстанем. А Данечка в итоге… в этот момент он смотрел на Лали, и взгляд плавно переполз на ее помолвочное кольцо. В свете клуба бриллианты светились особенно ярко, как и центральный камень, сейчас кажущийся Данечке особенно глубинно-красным. А потом он смотрит и на новенькое кольцо Серафима, которое он продолжал наглаживать даже сейчас, словно страшно переживал и каждую секунду удостоверялся в его реальности, и… Вот это становится финальной точкой. И Данечка вдруг… так совсем несчастно всхлипывает, пряча лицо в ладонях. — Да расстались мы, блин! — вскрикивает Кашин, но не потому, что был зол, а просто… сорвался. — Расстались… А я не могу, не могу, не могу… — В смысле, блин… — аж вырывается у Лали. — То есть… Дань, я очень сожалею… Так называемые Кашенцовы же… казались парой нерушимой. Русик же тогда ещё затирал, что у них тоже любовь через несколько вселенных тянется, и… как так?.. Нет, Тушенцов умел быть той ещё скотиной — это факт. Ну, тут как будто даже не оскорбительно звучит, учитывая, что он — буквально бык. Но… он же всегда любил Даню, разве нет? Или… Кашин просто очень хорошо свои переживания скрывал?.. — Дань, ты… — продолжает Лали. — Если ты хочешь, можешь выговориться. Если нет, то… можем просто тебя обнять и затискать! Ты же, блин… и не говорил ещё ничего… Но Данечка только головой мотает. У него просто… не было сил рассказывать про то, что последний месяц для него был сущей катастрофой. Нет, у них и до этого были определенные сложности в отношениях, но… с каждой новой ссорой, с каждым новым криком, с каждым проявлением агрессии и поднятой рукой Данечка понимал, что просто… не может. Нет, его никто не бил, но… ему было достаточно уже самого факта. И в итоге да, они расстались, и сегодня так больно было видеть все эти агрессивные взгляды со стороны того, кого очень любил… с кем тоже о будущем мечтал… А еще страшнее он разревелся в момент, когда Серафим и Лали его с двух сторон обняли. Они даже ничего не говорили, просто держали его в своих руках, позволяя выплеснуть эту боль, хотя Данечка не считал, что они вообще… должны. Точно не тогда, когда они оба так счастливы!.. Ему кажется, что проходит целая вечность до момента, как слезы перестают литься. В итоге он просто обмякает, пока Серафим помогает выпить воды, а Лали нашептывает своим самым страшным мягким голоском, что Русик еще пожалеет. — Ты к нам приходи! Мы тебя всегда будем ждать! — заверяет Серафим. — Вообще в любое время дня и ночи. Посидим, вкусняшек поедим, посмотрим каких-нибудь фильмов… Данечка только и может кивать. И пока он пьет воду и слышно, как у него аж зубы стучат об стакан, Серафиму в голову приходит… совершенно безумная идея. Нет, Русика они этим, конечно, никак не подставят… но зато он и Данечку развеселит, чтобы ебучий бык аж выкусил, и… и Лали рассмешит! Он все еще чувствовал вину за те свои перфомансы, а потому… — Ща я вам развеселю! Ребят, ща все будет! Мимо как раз пронесся Коля. И именно его тормозит Серафим, сам подходя, чтобы зашептать на ухо. Лицо койота просияло, и он немедленно поскакал к колонкам, чтобы устроить настоящий перфоманс, пока сам хозяин клуба провожал его очень задумчивым взглядом. Почувствовал, блин, что ли?.. Впрочем, Серафиму страшно не было. Вот вообще. Прекрасно зная, что у него есть самая пиздатая защита, он пересаживается поближе к Лали, а потом… закрывает ей ушки руками, крепко-крепко, чтобы приглушить звук, и кивком головы указывает на всех остальных собравшихся. Три, два, один… Экран над сценой, который обычно был занавешен большой шторой для эпичности, но сейчас как назло был открыт… загорается кислотно-зеленым светом. И на фоне этой бесконечной зелени показано просто… Изображение домашней кошки. Смешной, полосатой, с очень короткими лапками… Лали сразу понимает, что происходит — она видела этот тренд в тик-токе. В какой-то момент должен пойти рейвовый биток, и тогда кошка… глупо закрутится вокруг своей оси, как хлебный батон. Но самым страшным было то, что… обычно настоящие живые кошки с ума сходили, если видели это видео и слышали этот трек. Если вбить в тик-токе «OIIA OIIA CAT», можно увидеть целые подборки, как питомцы загипнотизированно пялится на зеленый экран с флексящей кошкой, а потом… либо сносят телевизоры, либо начинают так крутиться сами, как псы, когда пытаются поймать свой хвост. Кошкам настолько противопоказано видеть этот видос, что Лали всегда с испуганным писком его в ленте рекомендаций пролистывала. Но сейчас… Да, хорошо, что Серафим прикрыл ей ушки. Так на нее воздействия быть не должно. Но остальные Бастет, кто был не готов… Они не понимают, что их ждет. Кроме Ани, такого же дитя тик-тока, но и она успевает только прокричать: — Ну не-е-ет!.. Потому что в следующее мгновение подрубается биток. Кошка на экране смачно вертится, исторгая из себя белок свечение, способное довести до приступа эпилепсии, а все присутствующие коты… Давид. Глеб. Сега. Аня. И даже… Нюберг… Все они теряют над собой контроль… обращаясь. Даже через бит, херачащий из колонок, слышно, как рвется к чертям их одежда — ткань трещит синхронно, и вот… вместо них уже в карусельку играют огромный лев, белый ягуар, две пумы и тигр… Все они натужно рычат, пытаясь остановиться, но их кошачий разум сдается. Все они скачут, кружась вокруг своей оси. — Ради Геи!.. — смеется Лали, утыкаясь лицом Серафиму в плечо, пока он все ещё заботливо зажимал ей ушки. — Они нам этого не простят!.. Хотя, признаться, видеть двух серьезных взрослых мужиков — Сегу и Нюберга, своего любимого тревожного жениха Давида и бешеного брата Глеба в таком состоянии… ну, это реально было до уссачки смешно!.. Ни у кого не получалось бороться. Как бы Васек не сдерживал свой смех, чтобы не оскорблять Сегу, ржание внутренней гиены берет над ним верх, хотя и кажется, что он готов сам содрать с себя футболку, тоже обратиться и начать крутиться только потому, что так делает Сега. Макс выглядит очень озадаченным, потому что за тик-ток явно не шарил. Все трое койотов едва ли не катаются по полу, и даже обычно мрачная и загадочная Венцена тихо хихикает Саньку в плечо. Уже давно в стельку пьяный Глеб Викторов точно решил, что словил «белочку», Юля улыбается, но смех сдерживает, прикрывая рот ладошкой, чтобы не расстроить Сегу, когда тот придет в себя… Но мракобесие не заканчивается. Оно и не могло закончиться, пока кошки слышали это. У и и а, у и и а и, у и и а… Давид оглушительно рычит. Вот тут-то абсолютно всему зверинцу, кто не обращен, приходится от испуга зажмуриться — аж весь танцпол завибрировал!.. Но это отрезвляет Аню. Аню, которая знает, видя это в тик-токе, как законтрить этот пиздец. Нужно избавиться и от звука, и от изображения. И вот она разъяренной пумой прыгает прямо на экран, раздирая его огромными когтями, пока Давид и Глеб нападают на колонки, снося их со сцены… Оборудование испорчено. Воцаряется тишина, в которой… слышно только то, как уссываются Серафим и Лали. Но в момент, когда их коты оборачиваются к ним, лица обоих принимают самое невозмутимое и крайне серьезное выражение, как будто бы они были тут совершенно не причем. В глазах обоих горела совершенно искренняя невинность и абсолютно ангельский свет, и можно было бы подумать, что это действительно не они… Если бы Лали не была единственной не обратившейся кошкой. Давид ворчливо рокочет, хотя в этот момент у него реально камень с души сваливается от облегчения, и теперь он подходит на своих огромных лапах к невесте, чтобы боднуть ее здоровой башкой в живот. А, на самом деле, мог бы — покраснел. Какой же, блять, позор. И это он, защитник семьи!.. Обращаться обратно никто не спешил, потому что это грозило… очень смачной неловкостью и психологическим хоррором для Лали. Васек немедленно выкрикивает, что сейчас принесет одежду, и убегает на второй этаж со своей благой миссией. Максон озадаченно косится на подранный экран, все еще не понимая, в чем был прикол, пока вся койотья братия едва ли не по полу катается от ора. Даже крокодил Артем сейчас просто уссывался, издавая эти своеобразные крокодильи звуки. Только душный Руслан, которого тоже пора было попереть из тагаирма, крутил пальцем у виска, зато Данечка даже перестал плакать. И в этот момент… Их оглушает классический ор Пумонок. Сега выдает целый вокальный перфоманс, в этот раз ничуть не стесняясь своей визгливо-орливой манеры. Вся его пламенная кошачья речь явно сводилась к тому, что он выставит кое-кому счет, и что его ничуть не смущает то, что экран угробила его младшая сестра. Гораздо больше его смущало то, что в рядах смеющихся оказалась его любимая змейка. Разумеется, Юля делала все очень элегантно и аккуратно, но… Сега-то заметил! — Да ну ты че орешь, емае! — в сердцах восклицает Серафим. — Зато какая зарядка для хвоста получилась, а? Визгливый ор становится еще более гневным, и Серафим все-таки сдается — он тоже присоединяется ко всем посыпавшимся с традиционным каркающим смехом. И пока Давид продолжал тереться об Лали, тоже страшно смущенный этим минутным ошизением и тем, как нехорошо все получилось, еще более довольный своим днем рождения Серафим, аж сияя, потянул руки к Глебу, срочно требуя обнимашек. Белый ягуар деланно обиженно пыхтит своим кошачьим носом, похожим на сплющенное сердечко. Но стоит так все равно всего пару мгновений, потому что в следующее уже сдается и, встав на задние лапы, передними накрывает плечи Серафима, если не сбивая его с ног. Но силу все равно рассчитывает — навсегда, блять, про полые косточки запомнил. Но вот от удовольствия лизнуть шипасто-шершавым языком ему щеку не отказался. Все равно даже это сделал не больно. — Ну чего вы, хорошие наши… — все еще хихикает Лали, зарываясь пальцами в густую черную гриву Давида и почесывая его за круглыми львиными ушками. — Не ворчите, вышло же смешно… нам вот настроение отлично подняли… Она ведь понимала, что ее жених просто страшно смущен, но даже не предполагала, что настолько, что аж готов всерьез ее спросить, будет ли она его все еще любить после этого позорного перфоманса, и предпочтёт умереть, если она задумается хоть на секунду. Но и сейчас тотальное ошизение не прекращается, ведь… Кошку из тик-тока Бастет, может быть, и победили, но в этом мире все еще существовала огромная Кораксина в лице серо-черной вороны размером с андского кондора. Виола ворвалась в зал в, как она думала, роскошном эльфийском платье зеленого цвета. С рук свисала какая-то непонятная светлая ткань, и даже корсет был неспособен сотворить ей хотя бы подобие талии. Но Виола была искренне уверена, что она прекрасна и точно затмит на этом вечере красавиц Лали, Аню и Юлю… — Серафим!.. — торжественно каркает она в воцарившейся тишине. — Серафим, с днем рождения! И нам… нам с тобой поговорить надо!.. Но тут же сама замирает, когда… видит его стоящим в объятиях обращенного ягуара. И тут же в глаза бросается и кольцо на пальце руки, которой Кайнов как раз огромного хищника обнимал. У Кораксов зрение отлично было отточено на то, чтобы сразу замечать все блестящее и сияющее… — Как… Как… — задыхается от негодования Демещенко. — Кар!.. Даже не заметила сама, как и сама обращаться начала. Корсет окончательно трещит по швам, неспособный выдержать слишком объемную птичью грудину, и на мгновение Виола едва не светит обрастающей перьями грудью, оставляя всем и каждому психологическую травму… И вот она — эта легендарная ворона. Внешне кажется, что сейчас ее вес должен бы тот перевалить кило эдак за шестнадцать… И тут же следом — утробный рык, не предвещающий ничего хорошо. Вот этот гортанный ягуарий звук… Глеб аккуратно снимает лапы с плеч Серафима, искренне радуясь, что Васек ещё не принёс одежду, и он оставался в облике кота… потому что теперь совершает свой легендарный рывок вперед. Виола, ещё более грузная, чем обычно, с оглушительным визгом пытается подняться на своих несчастных крыльях вверх… Но убийственные челюсти ягуара успевают хватиться за хвост. Перья аж хрустят, Виола верещит… жопу он ей не откусил, но хвостовые перья к чертям выдрал. Совсем как тогда. Ностальгия. — Мой исполняет! — каркает слишком восторженный Серафим. — Ты ж мой хороший!.. Потерявшая самый главный инструмент для полета, Виола еще пытается неловко вилять в воздухе, долбясь об стены и просто-напросто добивая многострадальный экран, когда врезалась в него. Из последних сил она пытается вылететь в окно, даже разбивает его, но ее слишком здоровое тело и огромные в размахе крылья просто не проходят в него. В последний миг Виола больно бьется ими, и… Дохлой птичкой валится на пол с поднятыми вверх лапками, оставляя после себя вмятину на идеальном паркете. Признаков жизни она не подает даже тогда, когда Коля, храбрящийся перед своей девушкой, аккуратно тыкает ее носком кроссовка. Вернувшийся Васек ровным счетом ничего не понимает, а Серафим, опять нежа своего невероятного ягуара, интересуется: — Сег, а мы можем счет за клуб на нее переписать? Это был самый лучший день рождения за всю его жизнь. *** А на следующий день всю безумную семейку ждало настоящие испытание — три часа и пятнадцать минут перелета до пересадки в Стамбуле, а потом уже из Турции прямо до Мехико… четырнадцать часов сорок пять минут. В сумме… в небе они проведут восемнадцать, блять, часов. Для беременной Лали — настоящее испытание, но она по всем традициям была обязана создать амулет для своего котенка ещё до его рождения. И лучше лететь сейчас, чем совсем на позднем сроке. Разумеется, летели они первым классом на обоих самолетах. И если весь путь до Стамбула Лали просто банально проспала, то уже в полете до Мехико чувствовала себя абсолютно бодрой. Давид действительно организовал ей и драконий фрукт, и печеночный паштет с прослойкой из сливочного масла, но… спустя час нахождения в воздухе Лапина поняла вдруг, что… хочет кое-что ещё. Боялась даже жениху об этом сказать. У них был отдельный сьют на четверых — друг напротив друга располагались по два кресла, которые раскладывались в полноценные кровати. Персональные душевые кабинки тоже были в наличии. Еда у них тоже была уровня мишленовских ресторанов, высокая кухня… Но Лали понятия не имела, может ли у них иметься то, что требовалось ей. А Серафиму вот было явно бесоебно — он все рвался пойти гулять буквально по всему самолету и считал аж секунды, проведенные в небе. На какое-то время им удалось Коракса угомонить, когда Глеб и Лали предложили что-нибудь посмотреть. Право выбора предоставили будущей мамочке, и она остановилась на диснеевском мультике «Коты-аристократы», все мурлыча про то, что ее котеночек с Германом, который на время поездки также остался со своим дедушкой Марком, обязательно вот будут так же воспитываться, как родные братья. А их с Давидом дочка в будущем будет такой же принцессой, как Мари… И надо было видеть, как Лапина поплыла, когда на моменте, где кот Томас влюбленно смотрел на кошечку Герцогиню, завороженно говоря, что у нее буквально «глаза — сапфиры», она поняла, что Давид смотрит не на экран планшета, а на нее… даже ещё более вдохновенно, чем было показано в мультике. И тогда… — Котеноче-е-ек… — тихонько тянет она. — Я должна тебе сказать… я уже очень давно хочу кокосовой водички… Желательно — прям из свежего и только расколотого кокоса… — О нет… — аж смеется Глеб, глядя на то, как меняется в лице Деймур, и, обнимая Серафима так, что тот буквально растекся в его руках, мурлычет ему на ухо: — Три… два… один… — Д… давно?.. — А у Давида голос действительно дрогнул. — Очень… давно?.. Это все. Это — коллапс. Он самый плохой муж… о, Гея, да он на этапе жениха уже обосрался! Давид до сих пор полноценно не отошел от своего позора на дне рождении Серафима, больно ударившим по его мужскому достоинству, так теперь еще и это. Он старался предусмотреть все, он организовал идеальный запас этого легендарного подмосковного паштета, четко высчитав, сколько его требуется Лали и с какой периодичностью ей обычно его хочется, а еще немного сверху, просто на всякий случай, нашел самые свежайшие драконьи фрукты, потому что побоялся, что в самолете их могут не организовать. Теперь поставщики, с которыми общался обычно Глеб, окончательно поседели полностью, и Давид считал, что он идеально подготовился. Питание в самолете было тщательно просмотрено еще до вылета, с целью избежать продуктов, которые могли вызвать даже чисто гипотетическое отвращение… И так глупо облажаться! На кокосовой воде! А самым страшным было то, что это оказалось не секундное желание, настигшее Лали вот только что, а… очень давно! И вот Давид уже подрывается с места, чтобы угрожающей громадой возвыситься над бедной стюардессой, которая еще даже не подозревала, какое древнее зло пробудила. — Нам срочно нужна кокосовая вода! — рявкает Деймур, в голосе которого прорезались эти угрожающие львиные нотки. — Моя беременная жена хочет кокосовой воды! — Из свежего и только расколотого кокоса! — поддакивает Серафим откуда-то с груди Глеба, даже не догадываясь, насколько сейчас был прав. — Прям вот зеленого еще! Бедная стюардесса была в ужасе от этой странной компании еще на этапе, когда они только оказались в самолете, а теперь у нее и вовсе затряслись коленочки. Из груди Давида лез этот утробный рык, способный парализовать многих его соплеменников, а людей и вовсе довести до сердечного приступа. И каких же трудов стюардессе стоило робко пропищать: — Я сожалею… но на борту нет кокосовой воды… — Как нет?! — рычит Давид уже гораздо более очевидно. — Какого черта?! Все вокруг д… Блять, да я вас тут всех сейчас разнесу! — Кстати, вроде, кокосы растут в тропической части Мексики, — как бы между делом вспоминает Серафим, для которого пока это было самым грандиозным перелетом за всю жизнь, и он старался вызнать об их точке назначения вообще все. — Так может… С низким утробным рычанием Деймур разворачивается в сторону, которая вела по направлению к кабине пилотов. И весь его угрожающий вид весьма красноречиво говорил о том, что сейчас, блять, Деймур придаст пилотам такой жопной тяги, что они долетят до Мехико за час… А Лали только ресничками глупенько хлопала ему вслед. Так вот… как олененок скорее, чем как хищная легуаресса. Долго-долго хлопала, а потом… в такой любящей улыбке расплылась, готовая то ли расплакаться от чистого обожания, то ли аж… потечь от того, как страстно ее лев рычал просто потому, что на борту самолета не предусмотрели блядские кокосы. — За-а-ай! — в итоге пищит Лапина, аккуратно подрываясь следом. — Не ругай их сильно!.. Просто представила уже, что ощутит несчастный пилот, если к нему в кабину… зайдёт настоящий лев — ещё и крупневший представитель своего вида… А в Мехико они по итогу действительно приземлились аж на полчаса раньше. Оставшиеся часы Деймур продолжал тревожиться из-за кокосов, а это учитывая то, что он и так вообще-то аэрофоб, Серафим с Лали все же не выдержали и отправились разминаться, занимаясь активными хождениями по самолету, а Глеб просто дрых от скуки, чем потом уговорил заняться и остальных, чтоб перед глазами не мельтешили. Отель, разумеется был выбран самый роскошный из возможных — «St. Regis Mexico City». Он был известен высочайшим уровнем обслуживания, дороговизной и тем, что именно в нем часто останавливаются знаменитости вроде Шарлиз Терон и Дэниэла Крэйга. Находился он в стеклянной башне на знаменитом бульваре Пасео-де-ла-Реформа рядом с «Ангелом Независимости», и номера были выбраны соответствующие ситуации — самые, черт возьми, дорогущие с огромными кроватями, панорамным видом на город и прочей роскошью. Ебучие двести восемьдесят семь квадратных метров, блять!.. Помимо «Ангела Независимости» в пешей доступности неподалеку имелись Дворец изящных искусств, музей «Соумайя», музей памяти и толерантности… Но сегодня никто, разумеется, и не думал бродить по музеям, пусть Лали и жаждала попасть в дом Фриды Кало. Давид, блять, таки добыл своей невесте сраный кокос, который даже расколол самолично, никому это дело не доверив, а потом, после ужина в местном ресторане, уставшие от полета, все четверо расползлись по номерам с гигантскими и мягкими кроватями… Потому что с утра намечалась важная поездка. Деревня Нагуальтепек находилась к югу от Мехико. «Nagual» — понятие, связанное с оборотнями и шаманскими трансформациями в мезоамериканской культуре. Именно здесь жило самое древнее племя Баламов во всем мире, пусть основная популяция ягуаров и приходилась на Южную Америку, а не Северную. С погодой повезло… относительно. Воздух ощущался приятнее, чем в Москве — пока столица России плавилась в плюс тридцать, здесь, в Мехико, температура не превышала двадцать четыре градуса днем и четырнадцать ночью, что ощущалось весьма комфортно, но минусом оказалось то, что четверка попала в Мексику аккурат в сезон гроз. И вот, на следующее утро вся семейка уже сидела в арендованном бордовом матовом джипе «Порше». За руль, разумеется, сел Давид, и Глеб даже не стал протестовать — все из-за беременной сестры, да, которой могли бы сейчас не слишком зайти его чудеса на виражах, особенно учитывая, что ехать им предстояло в начало высокогорья. Здесь, среди хвойных лесов, горных хребтов и вулканов, и прятались старейшины всея Баламов, а в лесах водились и обычные ягуары, оцелоты, кинкажу, броненосцы, муравьеды… — Какая же красота, — улыбалась Лали, сидя рядом с Давидом на пассажирском и глядя в окно, пока он традиционно держал одну руку на руле, а вторую — на ее голой коленке. — Посмотрите только на эту природу, и как красиво с грозовыми тучами смотрится… — Есть мнение, что мы попадём в деревню как раз к моменту, когда начнется гроза, — подмечает Глеб, который на заднем сидении бесстыдно лежал головой на коленях Серафима и тоже весьма традиционно игрался рукой с его кудряшкой, как большой кот с перышком. — Надеюсь, Баламы нас укроют от этого пиздеца… это вам не в номере сидеть, это — настоящая стихия. — Точно укроют, — отвечает ему сестра. — Для них соплеменники, а также матери и сам процесс деторождения священны. Я боюсь, что они могут разве что быть не очень довольны, что с нами Симба и Коракс… Другие Бастет обычно львов не жаловали, но… Лали рассчитывала на то, что, раз Давид — отец ребенка, за благословением ребенка которого они и приехали, то к нему будут относиться полояльнее, чем к другим львам. Как и тот факт, что Серафим вообще относится к другому виду Фера, в теории, дедов смутить не должен, особенно когда они узнают, что именно его перья однажды послужили амулетом для другого Балама… — Не, ну, технически, определенная часть меня уже тут была… — словно прочитав ее мысли, замечает Серафим. — И при этом, я считаю, она очень хорошо справляется! Ведь, действительно, пока Глебу никаких опасностей не угрожало. Ему могла грозить, разве что, смерть от сердечного приступа, когда Серафим ловил депрессии, но сейчас ворон явно стал спокойнее. Любые даже слегка меланхоличные настроения филигранно контрились Глебом и блестящим колечком на пальце. — А определенная часть Давида все равно приедет в тебе, так что… — продолжает Кайнов. Давид, который, как только они оказались в Мексике, где проблем с экзотикой явно быть не должно было, подуспокоился, усмехнулся, бросая: — Это звучит страшно. — Слушай, страшно я буду звучать, когда скажу, что мы сейчас приедем в место, где только мы с тобой не будем знать ебучий науатль! — фыркает Коракс, тут же заливаясь каркающим смехом. На контрасте с этим… Давид взвыл. Он ведь нашел переводчик с науатля в интернете. Но проблема оказалась даже не в английском, проблема оказалась в том, что этот хаотичный набор согласных и гласных просто невозможно было произнести. Давид старался до последнего, пока язык не завернулся в трубочку, чтобы иметь возможность хотя бы какое-нибудь приветствие промяукать, но потом он распсиховался, решив, что его язык предназначен для более полезных вещей… Поэтому сейчас ему было немного нервно. Разумеется, Давид не будет вести себя так, как другие львы, и будет с исключительным почтением относиться к Баламам, которые примут их, как гостей, и подарят благословение их сыну, но ему все равно было очень нервно. И тут… Первая ослепительная молния разрезала небо. А следом, чуть погодя, донесся такой раскат, что на мгновение даже у Давида заложило уши. А заголосившая от неожиданности птичка аж взвилась, башкой приложившись об крышу машины, от чего заголосила еще сильнее. Потом Серафим вспомнил еще и о том, что у них, блять, она стеклянная, и там уже новая молния сверкнула, заставляющая инстинктивно пытаться забиться в самый угол пассажирского, судорожно вереща: — Ебанный, блять, пиздец, как будто Давид заорал!.. Страшно, блять!.. А от Давидовских оров, между прочим, даже Глебу некомфортно! И это чистейший факт. Голубин все еще был возмущен наличием доминантного кота в своем доме… который одним таким рыком был способен заставить хвост прижать любого другого представителя Бастет. Но сейчас ему было не до того. Его ворон испугался сраной грозы, а он, как защитник-ягуар, поклялся пиздить всех и вся, кто хоть как-то расстраивает Серафима, а грому и молнии, сука, пиздюлей не пропишешь, а хочется… Потому Глеб выбирает позаботиться о самом Кораксе. Он подрывается с его колен — хотя и так чуть не свалился на коврик, когда тот взвился — и притягивает его к себе так, чтобы Серафим мог устроиться на его пусть и совсем не самой широкой, но зато надежной груди. — А я люблю гром, — а вот Лали мурлычет абсолютно беззаботно, гладя жениха по руке, что держала ее коленку. — Возможно, это была одна из причин, почему я, когда впервые услышала рык Давида, чуть не обконча… К счастью, последнее слово тонет в очередном раскате грома. На машине им от Мехико нужно было ехать час и сорок семь минут, из которых они уже приехали полтора, а это означало, что до прибытия оставалось чуть больше пятнадцати минут. — А ещё вы знаете, что сейчас мы будем недалеко от настоящего действующего вулкана? — продолжает Лапина, приближая в телефоне карту. — Вулкан Попокате́петль. Пять тысяч четыреста двадцать шесть метров высотой… и, э-э… карта говорит, что это все еще штат Мехико, но карта — что уже Идальго, я немного запуталась. Зато какое прикольное название у муниципального округа! Прикиньте, он типа Лолотла называется… Так они и едут по гористой местности, местами — по весьма опасному серпантину… — Ой, а вулкан этот в двадцать четвертом году изверг поток чисто розового дыма, и это даже не фильтр, не фотошоп и не ИИ! — все восторгается Лали. — Я обожаю Мексику!.. Это она ещё не знала, что в Мексике имеется настоящее розовое озеро… К моменту, когда они пребывают в Нагуальтепек, уже начинает накрапывать дождь. Капли крупные, но редкие, но вода не ощущается холодной. А машину приходится притормозить у самого въезда в деревню… потому что оказывается, что община обнесла ее настоящей такой стеной метров шесть в высоту… и даже установила шлагбаум! Очень современно для древних ацтеков. Давиду приходится опустить около себя стекло рядом с пропускным пунктом, и… заговаривает явный такой коренной индеец с ним не на испанском — языке колонизаторов, а именно… на науатле. От этого Глеб аж ржет, но Лали, метнув в сторону брата строгий взгляд, сама отвечает старому охраннику на том же языке. Реально древний уже и сам почувствовал в ней полукровку, а в сидящем сзади Глеба — чистокровного соплеменника. На Серафима старый ягуар не отреагировал, а вот при виде сидящего за рулем Симбы все же невольно скривился. И все же… Увидев беременный животик Лали, он отказать не мог. Особенно учитывая, что Лапина сражу озвучила цель их визита и даже продемонстрировала орлиные перья, которые так и хранились в той самой музыкальной шкатулке с темой Муфасы из «Короля Льва» и надписью «моей Мур». — Он сказал оставить машину на территорией деревни, — пересказывает Лали, отстегивая ремень безопасности. — И он отведет нас к старейшине. Пойдемте? А деревня оказывается весьма красочной в настоящих мексиканских традициях. Дома были сделаны из камня, а не дерева, и многие из них были выкрашены… да во все цвета радуги самых ярких оттенков. И вот в центре — храм. Внезапно он все же чем-то напоминал католическую церковь, что означало то, что современная культура на местных все же оказала влияние, но вместо крестов и прочей христианской атрибутики здесь были установлены фигуры Санта Муэрте в полный рост — образ напоминал Деву Марию, но вместо лица было череп, а вместо простых рук — чистый скелет. Кости, кстати… кажется, были настоящими. И вся эта красота была украшена яркими и сладко пахнущими свежими цветами. Коса жнеца и цветы акации — весьма красивый контраст. Но ведет их охранник не туда, а в жилой дом рядом. Здесь ни у кого не было дверей — дай бог, проемы были завешены какими-то цветными висюльками, забавно шуршащими от порывов ветра. Очевидно, местным жителям было бояться нечего — ни краж, ни убийств, ни прочих преступлений здесь не было и быть просто не могло. Но сейчас из-за дождя большинство жителей пряталось по домам — только иногда можно было услышать и увидеть, как матери загоняют в дома босых и совершенно счастливых детей, с интересов глядящих на внезапных слишком бледнолицых гостей их родной деревни. Котята ягуаров, кстати, тоже попадались — те маленькие оборотни, кто уже достиг возраста, в котором возможно обращение в животное. Давид прикрывал Лали от капель дождя своей курткой, а Глеб, напротив, с тихим ласковым смехом ерошил уже намокшие кудряшки Серафима. Не мог подметить, что… ему шло. Ну, быть мокрым. Так они и попадают в жилое помещение. Охранник молча кивает и спешит вернуться на свой пост, а четверка направляется в дальнюю комнату… чтобы вот-вот встретить старейшину. — Ты еще живой? — заговорщическим шепчет Серафим Давиду. — У тебя не случился передоз науатля? А это, заметь, мы пока только с охранником повзаимодействовали… Как только они переступили порог хижины старейшины, Давид стал страшно неразговорчивым. Он даже не рыкнул привычно — только постоянно стремился держать Лали как можно ближе к себе, напряженный, как струна. Не потому, что ему здесь не нравилось или что-то подобное, а потому, что речь сейчас пойдет об их с Лали сыне. И Давид страшно нервничал, что в такой важный момент он просто будет… глазами хлопать, как истукан, ничего не понимая. — Я сейчас, кстати, посмотрел на этих котят, — продолжает Серафим, явно не смущенный отсутствием ответа, — и прям представил, как скоро ваш скакать будет. Ну то есть он, конечно, автоматически будет побольше, но… А еще он страшно соскучился по Герману. Но мысль о том, что совсем скоро у них дома будет настоящий детский сад, будоражила и без того вечно встревоженный птичий разум. Это ощущалось чем-то таким сладким, как вот… день рожденческий торт, да. Или сахарная вата. Серафим, на самом деле, страшно кайфовал с сахарной ваты. — А представьте, когда мелкий родится, сделать эту типичную сцену! — продолжает восторгаться Серафим. — Типа большой папка такой р-р-р, а мелкий рядом такой рь-рь-рь, и… И вот тут новый оглушительный раскат грома заставляет его снова подскочить на месте, каркнув и прижавшись к Глебу, а заодно больно прикусить язык, блять. А Голубин негромко смеется, перекидывая руку через его плечи, утыкаясь носом во влажные от дождя кудряшки. Его страшно умиляло то, как его любимый ворон шугался грозы и при это вел себя… ну, буквально как птичка Зазу из «Короля Льва»… Но все же он не мог снисходительно не сжалиться и над своим новоиспеченным родственником. — Лали пусть слушает, — говорит Глеб Давиду. — А я тебе все переведу, не ссы. И тогда… они попадают в главное помещение всей хижины — оно было значительно просторнее предбанника, но все равно казалось небольшим — особенно в сравнении с гостиной и даже спальнями их московской квартиры. Через открытые окна сюда проникал горячий воздух, немного пыльный перед началом настоящей бури, и ветер качал разные побрякушки с перьями, создавая легкий шум… А старейшина обнаружился медитирующим. Престарелый ацтек сидел прямо на полу, на цветастом ковре, в окружении дымящихся пучков каких-то засушенных трав. Весьма… кинематографично. На голове у вождя был надет объемный венец из перьев — символ связи с духами, мужества и чести. Через левую сторону лица индейца тянулись три старых, но явно когда-то очень глубоких рубца — шрам от чьих-то когтей. Лали и Глеб переглянулись между собой, уверенно решая, что… это точно от Гару. Баламы, как и большинство других Фера, почти не пережили Войны Гнева с волками. Но старейшины этой деревушки… Они жили столетиями и, очевидно, были особенно сильны. И тут… вся четверка аж замерла, невольно затаив дыхание, когда вождь медленно распахнул глаза. У него была очень смуглая кожа в морщинах и… очень мудрый взгляд. Такой, что аж до костей пробирал. Первым делом он посмотрел на Лали и Глеба, признавая в них своих, а потом, растягивая слова своим старчески скрипучим голосом, в котором, впрочем, все равно имелись низкие могучие рычащие нотки, обратился именно к ним: — Вы привели Симбу. Голубин тут же поспешил переводить каждое слово Давиду и Серафиму, пока Лали, учтиво склонив голову, отвечала старейшине: — Да, вождь. Этот Симба — отец моего котенка. Я и сама полукровка. Моя мать была Баламом, а отец — Багирой. Он — моя главная причина жить. Как и наше будущее потомство. Старый индеец едва заметно сощурил глаза, словно… его кошачья эмпатия была выкручена на особый максимум — Лали, Глебу и Давиду было до него далеко. Этот мужчина жил с самых времен колонизации, имел сильнейшую связь с Умброй и считывал эмоции других людей даже по простым колебаниям воздуха. И теперь… он медленно поднимается на ноги. Вождь оказался высоким, точно не ниже метра девяносто, и все присутствующие мужчины… очевидно так уступали ему в росте. А сам он… с этим абсолютно непроницаемым выражением морщинистого лица подошел к Давида, глядя ему прямо в глаза сверху вниз и заговорил, пока Глеб, как суфлер, продолжал полушепотом переводить: — Я знал много Симб. Я знаю, что сейчас они, как и другие Бастет, практически истреблены, но львов по-прежнему зачастую не уважают. Потому что боятся. Меня не оскорбляет, что именно вас зовут царями всех зверей. Ведь на самом деле… Любой Фера может поддаться тщеславию. А среди Симб… действительно имелись великие короли. Мой дом — твой дом, юный лев, если ты делаешь счастливой мою соплеменницу и обещаешь сохранность кошачьего рода, — и после индеец смотрит уже на Лали. Он поднимает морщинистую ладонь, одними черными глазами спрашивая разрешения прикоснуться к ее животу. Она медленно и абсолютно завороженно кивает, пока он, положив руку ей на живот, продолжает: — Меня зовут вождь Мехитли. Говорит ли это имя тебе о чем-то, юная легуаресса? Лали забывает, как дышать. Она отлично помнит рассказы матери в детстве перед сном. — Вы… Не только древнейший из Баламов, но и древнейший из выживших ацтеков. Тот самый вождь, в честь которого, согласно легендам, и назвали Мексику. — Правильно, дитя, — кивает Мехитли, удовлетворенный ее познаниями. Он слегка улыбается самыми уголками губ и убирает руку с ее живота, теперь поведав, что именно почувствовал: — У вашего с Симбой сына перья орла, верно? Такие же, как в моем венце. Пусть ваш котенок и является ягуаром лишь на четверть, вы должны знать, что для Баламов нет перьев священнее орлиных. Он будет очень сильным представителем своего рода. Вообще-то… всех родов, к которым относится. Балам, Багира и Симба в одном великом воплощении. Вы прибыли, чтобы я сплел ему амулет? Я сделаю. И благословлю вашего мальчика. Давайте перья, к утру все будет готово. И вот теперь — момент истины. Лали, максимально завороженная, протягивает вождю Мехитли шкатулку, и теперь, когда ее руки оказываются свободы, переплетает пальцы с Давидом, свободную ладонь с трепетом кладя себе на живот. Величайший из… всех своих родов?.. А Давид в это время предательски забывает, как дышать. Действительно, многие из львов, по крайней мере те, кого он помнил и вообще встречал, были очень тщеславны. Даже покойная Оля, как бы противно ему не было ее вспоминать, обожала кичиться как минимум тем, что она чистокровная львица, которая должна была родить такого же чистокровного львенка. Она мнила себя как минимум перерождением легендарной Констанции Альбертовны, бабушки Давида, которая вписала себя в историю Симб всего мира когтями и кровью. Но сам Давид, на самом деле, тщеславным не был никогда. Он вполне адекватно оценивал свои силы, возможности и таланты. И это не было сейчас чем-то вроде «О, мы такие крутые, мы породим величайшего из Бастет, преклоняйтесь перед нами». Это была… такая бесконечная щемящая нежность, огромная, всеобъемлющая любовь, которой просто было мало места в его теле и душе. Это было что-то вроде… На уровне Жизни, Смерти — такая же тонкая, но вместе с тем великая материя. Сила, перед которой не могло устоять ничего. Когда он посмотрел на Лали, его глаза буквально светились. Это был тот самый случай, когда глаза говорили гораздо больше, чем слова, потому что Деймур весь светился любовью. Светился нежностью, гордостью за их семью, сладким ожиданием появления на свет их котенка, бесконечной благодарностью за то, что несмотря на все его ошибки, она все равно давала ему новые шансы, и такой вот… чисто мужской, мрачной решительностью. Он убьет за них — любого, хоть саму Тварь. Он умрет за них. Он преподнесет весь мир к их ногам, и он просто… Для Давида не было ничего возможного сейчас, когда рука Лали была в его руке, а сердце их сына продолжало биться в ровном спокойном темпе. Величайший из своих родов Бастет. Давид не был удивлен. Разумеется, с такой-то мамой… И на его губах впервые за все время перелета расцветает по-настоящему расслабленная улыбка, когда он мягко целует Лали в висок, а потом по-кошачьи трется носом об ее щеку. — Скажите ему, — просит Давид, не зная, кто возьмется переводить — Глеб или сама Лали, — скажите ему, что я не подведу его доверие, и что я… не подведу их. — Очевидно, что он имел в виду саму свою невесту и их драгоценного сына. — Что я сделаю все, чтобы их защитить, и что я… сделаю так, чтобы наш сын стал величайшим из котов. Чтобы потом он приехал сюда плести амулеты для своих детей, и… И в итоге аж предательски задыхается, просто утыкаясь носом в волосы Лали и теперь обнимая ее так, чтобы иметь возможность переплести пальцы с ее ладонью на животе и так… гладить их обоих. Давида так очевидно… развезло. И вот сейчас перед глазами… самый настоящий круг жизни — как он впервые увидел Лали… сколько слез было выплакано, сколько сложных слов было сказано… как впервые ее поцеловал, как впервые сделал своей… Как, не испытывая ни малейших колебаний, убил за нее и Геннадия Голубина, и Олю, как… как, бывало, ночами, когда не получалось уснуть, просто любовался ей и не верил, что она — его. Как всегда ловил себя на том, что хотел бы о любви говорить, просто не затыкаясь. Как… как узнал о том, что у них будет ребенок. Как делал предложение, предательски волнуясь, как у Лали горели глаза, когда в зоопарке леопардесса коснулась ее руки через стекло… Как представлял их свадьбу, представлял их сына, а потом и дочь, как просто… умирал. В самом лучшем смысле. Потому что так… невозможно было любить. А он любил. Притих даже ставший свидетелем этого кошачьего таинства Серафим. Сначала шуганувшийся старейшины, который явно в обращении должен был быть очень большим Баламом, он нырнул за спину Глеба… и сейчас так и стоял, устроив подбородок у него на плече, притихший, хотя и взбудораженный, но просто… очарованный. Очевидно, его, как птицы, здесь быть не должно было. Но он был здесь, со своей маленькой семьей, и это ощущалось так трепетно, что он просто… сам сейчас не вывозил. И Серафим сам невольно засмотрелся на нежащихся Лали и Давида, а потом невольно перевел взгляд на вождя… И в итоге рефлекторно каркнул, когда понял, что старый Балам, почему-то, смотрит на него. Вождь Мехитли выслушал с самым мудрым видом все, что перевела из слов Давида ему Лали, но потом она все же добавила от себя: — Поверьте, старейшина, мой Симба… он совсем не похож на тех, кого вы встречали. — О, дитя, — мягко улыбается индеец. — Я очень надеюсь, что он — именно такой, как те, кого я встречал. Потому что я знал истинных королей. И скажи ему, что… великие короли пошлого действительно смотрят на нас. И его бабушка им очень гордится. А теперь, пока Лали передавала Давиду слова вождя уже сама… тот действительно переключился на единственного не кошачьего представителя в помещении. Огромный ацтек, в исполинской ручище которого теперь лежали орлиные перья для амулета Серафима-младшего, посмотрел на них, а потом — прямо на Кайнова. — Я помню эту энергетику, — говорит вождь Мехитли, и теперь наступает через Глеба недоумевать, а Лали — переводить с науатля. — Баламов в мире осталось не так много. Нас все реже навещают, к нам все реже приезжают за амулетами. Я помню ваших родителей. Вас обоих. И Балама с Багирой, о которых говорила сейчас прекрасная юная легуаресса, и… двух Баламов, которые породили тебя, юный ягуар, — он указывает пальцем свободной руки четко на Глеба. — И я помню его перья, — теперь же — на Серафима. — Энергетику не простой птицы, а другого Фера запомнить особенно легко, если ты умеешь взаимодействовать с тонким миром. Глеб оборачивается на своего Коракса. Вспоминает… то чувство, когда только узнал, что его любимая мать использовала для амулета перья именно… его теперь уже жениха. Это тоже было… такое абсолютное понимание того, как работает… сам великий круг жизни. — У тебя очень сильная защита, мальчик, — продолжает вождь. — У вас обоих. Защищайте друг друга и дальше. Ты не продолжишь род Баламов, но с теми силами, что вы даруете друг другу, у вас есть все шансы… остановить Тварь и рушащих наших мир в угоду ей людей. Вы можете остановить конец света. Силой любви, блять. Потому что именно любовь, как бы наивно это ни звучало, дарует невероятную мощь. Глеб прочувствовал это… на полную с тех пор, как в его жизни укрепился Серафим. Он, блять, готов и горы свернуть, и даже этот вулкан со смешным названием, у подножия которого они сейчас находились. Он готов победить и Ткача, и Тварь, и дать пизды безучастному Творцу. Просто чтобы… то, в чем они клялись друг другу в момент предложения, сбылось. Ебанная вечность вместе. И теперь уже Голубин берет руку Кайнова в свою, поднимая ее к своим губам, чтобы тепло поцеловать тыльную сторону ладони. — Я помню вас, белые ягуары, — вновь повторяет старейшина Баламов. — И ещё тогда, работая с вороньими перьями и перьями фламинго… что ваш необычный окрас дан вам неспроста. На всех вас лежит великая миссия. — Великая миссия? — тревожно переспрашивает Серафим, неловко взмахнув руками так, как если бы у него сейчас были крылья. — Это вы… это вы сейчас о чем? Не о том самом же? Потому что его мелькнувший в речи вождя Апокалипсис напугал. Все это время конец света казался явлением далеким и максимально к ним не относящимся, но… Старый ягуар, который видел колонизацию, а знаниями явно обладал столь же обширными, как крокодилы, явно слов на ветер не бросал и никогда не говорил о чем-то просто так. И вот это понимание невольно заставляло к Глебу еще ближе прижаться, буквально вжаться в него, и… Не хотел Серафим, чтобы именно они мир спасали. Он любил всех фера, которые стали ему семьей после того, как он потерял родителей, он любил этот мир и, как курица-наседка, хотел, чтобы у их детей было все самое лучшее. Но если этот мир, который будет спасен от конца света, будет стоит Глеба, пусть он просто… горит огнем. Это, наверное, эгоистично и отвратительно — ставить благие цели ниже, чем свою любовь, ставить спасение мира ниже, чем себя и свою половинку, но… Вот это осознание, что ничего не может быть важнее, чем этот сумасшедший ягуар, который обязательно выйдет с самой Тварью раз на раз, прошибает, как… как все те иголки в лаборатории «Пентекса». И сразу тени, которые отбрасывали предметы в хижине, кажутся страшными и длинными, и гроза рокочет особенно угрожающе… — По-моему, как раз о том самом. О том, чтобы остановить Апокалипсис, — выдыхает Давид, когда еще крепче обнимает Лали. И когда он снова поднимает глаза на вождя, в них становится… слишком много вот этой вот мужской решительности. — Мы не подведем. У него тоже подход к этому был… весьма ожидаемым. Он не преувеличивал, когда говорил, что за Лали и их сына буквально умрет. Если это потребуется для их безопасности, он лично встанет на пути… как там должен был случиться Апокалипсис? Большой взрыв? Давид лично остановит его своей широченной в обращении грудью. Это же ведь естественно — любыми способами хотеть защитить любовь всей своей жизни. Буквально… смысл этой самой жизни. Ради любимых можно было пойти на что угодно, пойти на самый страшный риск… Но фишка в том, что любимые-то их хоронить желанием не горели. И вот сейчас Серафим успевает поймать взгляд Лали. Пользуясь своим положением, он поочередно показывает на Глеба, а потом на Давида, и крутит пальцем у виска, как бы пытаясь сказать, что он этого… героизма вообще не поддерживает. Прочувствовал, блять… И Лали, глядя на него с такой же тревогой, взреветь хотела, мол, а я давно так считала и говорила! Что сумасшедшие они оба, раз геройствовать чуть что собираются, и… Блять. Их желания, разумеется, понятны — уберечь любимых. Но стоит ли оно того, если это спасение сопряжено с риском… своих героев просто потерять?.. Навсегда, блять. И возможные краткие свидания в Умбре… это не то же, сука, самое, что и строить совместную жизнь!.. А гроза, тем временем, окончательно их настигла — ветер стал завывать в горных склонах особенно жутко, а дождь крупными каплями заколотил по низким крышам цветастых домов барабанной дробью. А вождь старейшего племени Баламов, в свою очередь, довольный разговором со своими гостями, склоняет голову, услужливо предлагая: — Переждите непогоду в нашей деревне. Гроза не закончится до глубокой ночи. Вы можете постучаться в хижину рядом с храмом Санта Муэрте — там у нас столовая с классической мексиканской кухней. Тебе, юная легуаресса, будет полезно попробовать настоящие кукурузные тортильи, фахитас или тако с хорошо прожаренным мясом, фасоль и гуакамоле из свежих авокадо. У нас делают потрясающую сальсу из свежих овощей. Обратитесь к Миаши, она вас и накормит, и покажет свободные хижины, где вы сможете переночевать. И ослушаться старейшину никто не решается — тем более, что с завтрака с отеле прошло уже достаточно много времени, а все тот же Давид особенно озадачился тем, что скормить Лали все перечисленное, раз оно будет для нее полезно. И тогда все действительно отправляются в столовую. Платить здесь ни за что не было необходимости, но вся четверка единогласно решает, что Миаши, ответственная на быт пожилая ягуаресса, все равно получит все наличные песо, какие у них с собой имелись после утреннего посещения банка и пункта обмена валюты. Тем более, что задорная старушка действительно заставляет их стол блюдами так, что тот буквально ломится — тут и все перечисленное вождем, и настоящие вкуснейшие чили, кесадильи, буррито, рыбное севиче, суп посоле и даже… традиционный десерт — жареные бананы с кунжутом и сладким соусом из сливок и сахара. А потом Миаши показала парочкам небольшие свободные хижины, предназначенные как раз для гостей деревушки. Серафиму с Глебом достался домик аккурат рядом храмом Санта Муэрте, а Давиду с Лали — ближе к лесу, ведь, под заветам заботливой ацтекской старушки, беременной кошке будет полезно подышать хвойным воздухом. Сейчас был ещё вечер, до ночи оставалось время, поэтому на время самого сильного ливня Миаши предложила ещё какое-то посидеть всем вместе в столовой и послушать традиционные мексиканские придания. — А почему у вас в поселении, далеком от католичества, есть храм Санта Муэрте? — вдруг интересуется Глеб, пока переводит разговор для Давида и Серафима уже Лали. — Я мало разбираюсь, но разве вера в Святую Смерть не переплетена с христианством? — О, мы тут не все такие древние, — беззлобно хохочет индейская старушка. — У нас много и молодых Баламов. Большинство из них — этнические мексиканцы, и потому несут современную веру. Как и все Фера, мы верим как и в верховную Триаду — Творца, Ткача и Тварь, так и в божеств, создавших оборотней — Мать-Землю Гею, солнечного Гелиоса и лунную Селин. Но жизнь… жизнь напрямую сопряжена со смертью, и концепция Санта Муэрте, берущей свои корни от ацтекской богини смерти Миктлансиуатль, никак не противоречит верованиям остальных Фера. Хотите, расскажу больше? — А может… — пытается вступить Давид, в голове которого на мгновение мелькнула мысль о том, что его впечатлительной невесте, особенно сейчас, точно не стоит слушать истории о Смерти. Особенно при условии, что у Деймура было предчувствие, что им еще предстоит… не самый простой разговор. Однако… — Ладно, неважно. Я бы послушал. Потому что это — часть культуры всех Баламов, а значит и Лали. А значит, в будущем, и их сына, и он не мог относиться к этому без уважения или хотя бы с тенью сомнения. Он все еще хотел быть посвящен во все — в язык, в мифологию, в культуру, чтобы иметь возможность при необходимости отвечать на вопросы и просто… быть ближе. Так близко, насколько это вообще только возможно. И сейчас он помогает Лали устроиться удобнее, так, чтобы она буквально растеклась по нему, а он мог ее обнимать, гладя живот. Разумеется, все самые лакомые кусочки он скормил невесте, и теперь довольно урчал, испытывая высшую степень удовлетворения. — Представь, как мы потом будем рассказывать нашему котенку самые разные истории, — урчит Давид Лали на ушко. — Сказки, легенды, мифы… просто истории про нас… А вот нахохлившийся, как будто и сейчас был в птичьем облике, рядом с Глебом Серафим был самым притихшим и задумчивым. Предчувствие какого-то пиздеца сейчас обгладывало полые косточки, заставляя нервно ежиться каждый раз при каком-нибудь неожиданном звуке. Нет, блять, нет. Кажется, он на уши присядет. Ну, когда останутся наедине. Но пока… Вороны всегда были связаны с темой Смерти, во всех культурах. Даже один из Даров Кораксов заключался в возможности буквально поговорить с трупом, если в момента его смерти прошло меньше двадцати четырех часов. И пока они шли по деревне, он сразу заметил этот храм, окруженный цветами, и… Вот сейчас-то глаза и загорелись. Мертвые цветы. Он себе и в татуировках часто этот образ рисовал, а сейчас просто не мог не присоединиться: — Расскажите, пожалуйста… — С радостью! — аж приободрилась старушка, как только Глеб, тоже прижимающий к себе своего бедового ворона, передал ей на науатле, что все хотят послушать ее рассказы. — Сейчас вы узнаете, как Святая Смерть связана с Баламами. Не не в курсе по миру, но Санта Муэрте зачастую считается покровителем гангстеров. Даже в преступных латинских гетто, которые называются баррио, американских городов, вроде Лос-Анджелеса, ее изображения всегда можно встретить в виде граффити. Я лично видела. А что вы думаете, я отсюда никогда не выезжала? Но это не потому, что Муэрте плохая — как раз наоборот. Она — лояльнее любого другого Бога. Она выступает за справедливость, она милостива и милосердна. И главное — она не осуждает. Никогда. Баламам это пришлось по вкусу, ведь, как вы совершенно точно знаете, из всех Бастет именно ягуары считаются самыми свирепыми и гневливыми, зачастую даже неспособными контролировать эту первобытную ярость. Я уже поняла, что вы — оборотни обеспеченные, — она вновь хохотнула, хлопнув себя на карману юбки, где теперь покоилась увесистая сумма песо. — Но не всем так везет. Из Бастет зачастую именно Баламы идут в криминал. Так уж вот и вышло, что Святая Смерть стала и нашей покровительницей. И тут же Миаши достала из-за ворота своего цветочного платья золотую цепочку с кулоном в виде Санта Муэрте. Все тот же образ скелета в одеянии святой с косой и цветами. — Да уж, знаем мы одного свирепого… — хихикает в руках Давида Лали, косясь на своего брата, на что тот смешливо закатывает глаза. — Именно мексиканские традиции, связанные со Смертью, мы считаем наиболее… правильными, — тем временем, продолжает Миаши, и Голубин снова отвлекается на перевод: — Смерть — не равно силы зла. Оборотни тоже это знают, особенно древние. У Фера есть и прямое продолжение, жизнь после смерти — святая Умбра. Мексиканский День Мертвых, отмечаемый второго ноября, это настоящий праздник, а не день скорби. Нет, у нас — это день благодарности, почитания. Это день… семьи. Лали улыбнулась самыми уголками губ, вспоминая, как наконец, узнав правду о своем отце-Багире, научилась проникать в Умбру по новолуниям и отныне могла общаться с погибшими членами их с Глебом семьи. А сам Голубин… тоже улыбается, чуть рассеянно гладя Серафима по руке и рассуждая: — Связь Баламов со Смертью… штука забавная, оказывается. Я раньше и не думал об этом в таком ключе. Ну, просто не знал мексиканских традиций. Но… в нашем случае это особенно символично, да, Сим? Учитывая связь со Смертью у Кораксов… — Я это… — на выдохе признается Серафим, робко улыбаясь в ответ. — Я внезапно вспомнил, что раньше мама говорила, что тех воронят, которые себя плохо ведут, забирает с собой Святая Смерть. Ну типа вот у людей говорят, что бабайка там заберет или кто-нибудь, а у нас была Святая Смерть. Получается… не соврала, а? — А мне всегда рассказывали это как историю про Круг Жизни, — присоединяется Давид. — Моя бабушка, очень умная и просто гениальная львица, даже придумала этому объяснение именно научное. Она говорила, что да, львы умирают, чтобы освободить место львятам, но говорила, что материя не может исчезнуть просто так. Умбру при этом она называла не первопричиной, а скорее подтверждением ее слов. Констанция Альбертовна была бы в восторге, если бы узнала, что в культуре Баламов Смерть не просто персонифицирована, а является именно женщиной. И у Давида до сих пор так тепло было в сердце от того, что старый вождь сказал, что бабушка наблюдает за ним. Хотя, пожалуй, про то, что она им гордится, у Давида были определенные сомнения. Больше в стиле Констанции Альбертовны было бы… отвесить ему пару подзатыльников когтистой лапой. Просто для профилактики. — Но, мне кажется… — внезапно вступает Серафим. Явно нервничая, он то крутил кольцо на своем пальце, то гладил руку Глеба. Мог бы — уже клевать начал. — Люди, оборотни, да кто угодно обычно не демонизируют Смерть как таковую. Мне кажется, что все в глубине души понимают, что у этого пути рано или поздно будет конец. И иногда даже это становится… облегчением. Но мысль о том, что Смерть — это зло, исходит из того, что у всех нас есть близкие, и потому… страшно, что умрешь и оставишь их одних. А еще страшнее, что Смерть может… забрать тех, кто тебе очень дорог, просто потому, что так должно быть. Поэтому все Смерть и боятся. Потому что… страшно терять. И на мгновение воцаряется тишина, нарушаемая только завываниями ветра и стуком дождя за стенами. И Серафим сам невольно ежится, прося: — Извините. Я… не надо было мне… А может, еще что-нибудь расскажете, пожалуйста? Мне нравятся все эти именно… персонификации. Миаши выслушивает все, что ей переводит Лали, пока Глеб… с тревогой на Кайнова смотрит. Хмурится едва заметно и тут же поцелуй у него на линии челюсти оставляет. А восторженная старушка продолжает именно воронью мысль: — Это правда. Про боль от потери близких. Есть ещё одна старинная легенда, бытующая во всех странах Латинской Америки. Вы слышали про Ла Йорону? Ее имя происходит, конечно, с испанского, а не науатля, от слова «стонать», но менее культовой это Плакальщицу не делает. Это — Третья легенда Мексики после Девы Марии Гваделупской и Малинче. Ла Йорона — это призрак матери, оплакивающей своих детей. Но ночам сквозь ветер представляется возможным услышать ее стенания: «О, дети мои!»… Впервые ее упоминает один французский монах в шестнадцатом веке, называя Плачущую женщину Шестым предзнаменованием о падении империи ацтеков. Ее изображений тоже множество в кварталах-баррио — не меньше, чем самой Санта Муэрте. О ней написано множество песен, и среди них самая известная… Легенду о Ла Йороне пришлось переводить для Серафима и Давида уже Глебу, потому что Лали… аж сжалась в руках Деймура, но теперь вдруг подала голос: — Я знаю ее. Мама в детстве пела. Песня… очень красивая. И даже… слегка нахмурившись, потому что боится ошибиться в произношении на испанском, очень мягко напевает: — Ay de mí! llorona, llorona, llorona, de azul celeste ¡Ay de mí! llorona, llorona, llorona de azul celeste Aunque la vida me cueste, llorona, no dejaré de quererte Aunque la vida me cueste, llorona, no dejaré de quererte… А Глеб, который, не зная испанского, все равно тоже знал эту песню и помнил пение Ксении Лапиной, тут же переводит: — Ах, моя печальная дева, Что плачет в лазури небесной Ах, моя печальная дева, Что плачет в лазури небесной Я до смерти с тобою, Йорона Я любить буду вечно Я до смерти с тобою, Йорона Я любить буду вечно Ла Йорона — неупокоенный дух. Дух, который обречен вечность плакать по своих детям. О ней пишут песни, снимают фильмы, она — одна из главных фольклорных героинь латиноамериканцев, да… и ее история для Лали, как для девушки, всегда была такой… болезненной. И даже сейчас она чуть крепче сжимает пальцы Давида, что гладили ее округлившийся животик. Глеб… тоже по-своему любил эту легенду. Но если Лали ставила себя на место самой Ла Йороны, то он… он видел себя потерянным ребенком, потерявшим свою мать слишком рано. — Современные мексиканцы часто используют ее изображение, — соглашается Миаши. — Даже стикеры на свои автомобили делают. «Посигналь, если ты увидел Ла Йорону». И по сей день… они предостерегают детей не подходить близко к воде. Мы своих здесь тоже предостерегаем. А ты, милая, — она обратилась конкретно к Лали. — Очень красиво поешь. Не переживай за своего малыша. Если вождь обещал защитить твое дитя, он вложит в ваш амулет все силы. Да и у тебя уже есть такой… сильный защитник. И улыбается Давиду. Вопреки всем опасениям, никто здесь не оказался предвзят к Симбам. Но и для Глеба у Миаши нашлись слова: — Я чувствую в тебе скорбь, мой хороший. Однажды ты увидишь свою семью. Но… это будет ещё очень нескоро. А ты, чудесный ворон, следи за ним! Баламы такие взбалмошные бывают!.. — И не говорите, — тихо смеется Серафим, в итоге просто носом Глебу в шею утыкаясь. Познал он уже на себе эту взбалмошность Баламов. Позвоночник до сих пор ныл. Но сейчас… очень хотелось, чтобы все было… по-другому. — И не говорите… В это время Давид баюкал Лали в своих руках. Больше всего на свете его сейчас волновало именно ее меланхоличное настроение. И он мог бы сейчас… да, поддержать слова Миаши, сказать о том, что он может защитить ее от любых невзгод, ведь всем известно, что защитников лучше, чем львы, особенно когда они становятся отцами, просто нет, но почему-то сейчас Давиду показалось гораздо более важном говорить о другом. И он снова мягко-мягко ее целует, выдыхая: — Я с тобой. И буду всегда, несмотря ни на что. Всегда и навеки… моя прекрасная сирена. — И в итоге улыбается, признавая: — Я сейчас подумал, что тебе точно надо заняться вокалом. Это правда было очень красиво. Так они и проводят еще какое-то время впятером. Миаши рассказывает еще другие легенды, древние, незнакомые даже Глебу и Лали, и становится удивительным то, как у самых разных видов Фера переплетаются их верования и какие-то элементы культуры. За стенами продолжала бушевать непогода, но в какой-то момент… Все утихает. Кажется, словно погода буквально выплакала все, что могла за сегодня, и страшный ливень сменился такой легкой моросью. На правах самого беспокойного, Серафим первым высунул нос на улицу и объявил: — Ну так… как из пульверизатора брызгает. Я не знаю, не напугает ли это вас, кошачья братия… — Наверное, надо правда расходиться, — соглашается Давид. — Лали надо отдохнуть. А дождь — точно не самый страшный соперник. — Ягуары не боятся воды, — со всем возможным пафосом фыркает Глеб. — Мы — отличные пловцы и способны вылавливать из Амазонки даже крокодилов и анаконд! — Напоминаю, что конкретно я плавать не умею и воды боюсь, — смеется Лали, и правда немного подуставшая… но не для всего!.. — Но одну анаконду я все же, кажется, выловила… Ни на что такое она и не намекает, нет, конечно же… только вспоминает случайно совершенно, как в свое время впервые раздела Давида и, ну… мягко говоря, прихуела… — Я все ещё не могу привыкнуть, что моя невинная сестра, — сокрушенно выдыхает Глеб. — Шутит вот так… да почти ежедневно, блять… Все, уходите. На том и разошлись. На самом деле, убранство в небольших домиках было неплохим, пусть и не таким богатым, как в их роскошном отеле в самом Мехико. Вполне удобные двуспальные кровати, мебель, в основном, деревянная, но матрас очень мягкий. Баламы не были совсем дикими и все-таки тоже любили комфорт! И вот Давид с Лали заходят в их хижину. Настроение у нее от гормонов все ещё скакало просто потрясающе, но сейчас, к счастью, хотя бы не хотелось кокосовой воды, пусть она и насторожила Давида тем, как явно расстроилась из-за Ла Йороны, но перед самым расходом все же успокоила родными пошлыми шутками. Но сейчас… на самом деле, настроение было нежнейшее. И ведь Лали… да, она все ещё держала при себе ту самую шкатулку с «моей Мур» — носила в маленькой сумочке, перекинутой через туловище, вместе с телефоном, потому что у летящего леопардового сарафана карманов не было. И вот там… помимо перьев орла для Серафима-младшего было припрятано ещё кое-что. Очередное изделие их ювелиров по ее личному эскизу. И когда они остаются наедине… — Дави-и-ид, — загадочно, но очень ласково тянет сидящая на кровати Лали, пока он снимает с нее изящные босоножки. — А у меня кое-что для тебя есть… Специально приберегла для Мексики, потому что до его дня рождения уже не дотерпела бы. Да и не хотелось с подарком брата повторяться. А теперь Лапина засуетилась, открывая свою розовую сумочку в виде пушистого сердечка на золотой цепочке. — Смотри!.. И вот музыкальная шкатулка снова открывается, вновь наполняя хижину мелодией Муфасы из «Короля Льва»… и из нее Лали достает перстень. Полностью золотой, очень крупный, но с таким вот намеренно сделанным эффектом… легкой потертости на рельефе металла — а ведь выполнено оно было в виде львиной головы. Очень тонкая работа. А в мощных челюстях лев держал очень крупный камень — чёрный бриллиант. — Я отрисовала эскиз и сделала заказ тогда же, когда и Глеб свой. Просто решила, что… раз ты подарил мне самое старинное из ягуарьих колец нашей семейной компании, на которое я засматривалась с детства, то к нему у тебя должно быть… достойное дополнение. Да. Свадьба готовилась. Лали и Давид планировали пожениться вскоре после рождения Серафима-младшего. Данечка предполагал роды примерно в первых числах сентября, и… благодаря оборотнической регенерации Лали восстановится очень быстро. Ей хватит всего одного дня, в отличие от человеческих женщин, чтобы тело стало абсолютно таким же, каким было до беременности. И потому… одиннадцатого сентября, да. На этот день они уже договорились с главным ботаническим садом РАН, где находилась самая большая тропическая оранжерея Москвы. Думали и про Аптекарский городок, как про самое старинное из подобных мест, но отмели из-за отсутствия полноценного пространства, и про павильон на ВДНХ, где ещё есть экзотические рыбы, но… нет, выбор остановили именно на РАН. В конце концов, эта оранжерея самая большая во всей стране, и там круглогодично есть сахарный тростник, папайя, банан и ещё около семи тысяч растений!.. И это место просто закроют ради них на целые сутки, украсят неоном, оборудуют настоящий праздничный банкет с золотыми статуями львов и леопардов… И вот тут… это уже традиция, на самом деле, потому что Давид озадачивается. Нет, подумать о таком было очень даже логично, это да, но Давид… не подумал. Стараясь подумать обо всем и сразу, начиная от изучения науатля и заканчивая тем, какого цвета должны быть бокалы на свадьбе, чтобы понравились Лали, он стабильно забывал о себе. И вот в этот конкретный момент собственный безымянный палец начинает ощущаться едва ли не голым. Обычно кольца выбирают более простые как раз-таки для того, чтобы носить их было удобнее в повседневной жизни. Ничерта подобного, блять. Давид однозначно решил, что никакое удобство не должно стоять на пути того, что его женщина должна носить самое красивое и самое огромное кольцо. А про себя вот… реально, забыл, блять. Кольцо было прекрасным. За счет огромных камней и отображения их животных сущностей они идеально сочетались между собой, а еще… такой красивый контраст — у Лали оно было максимально блестящим и девчачьим, а у Давида — такое строгое и максимально мужское. — Это что, ты мне предложение делаешь? — наигранной кокеткой интересуется Деймур, театрально всплеснув руками. — Моя драгоценная Мур, вы меня страшно смущаете!.. И сам же смеется, когда придвигается ближе к Лали, мягко беря ее за подбородок, чтобы сладко поцеловать. И когда отстраняется, то… снова такая улыбочка глупенькая расцветает. Он опять вспоминает, как услышал это заветное «да», млеет от того, что Лали даже саму шкатулку сохранила, и… — Тогда… наденем его? — тепло предлагает он. — Чтобы все мне обзавидовались, что меня окольцевала такая кошечка. — Какая кокетка!.. — совершенно восхищенно смеется Лали в ответ, доставая львиный перстень из шкатулки. — Прямо сейчас и окольцую, чтобы никто не увел! Размер подходит идеально — не зря они с Глебом долго шифровались и прикидывали, как сделать эти чертовы кольца из любимым. И выглядит… просто потрясающе! Лали не может удержаться от того, чтобы не переплести их пальцы и не посмотреть на их кольца… прям рядом. И действительно — даже в скудном освещении, что имелось в деревне, ее кольцо аж переливается по всему кошачьему тельцу, обвивающему центральный малиновый камень, а черный бриллиант на перстне Давида выглядит буквально черной дырой, какой-то абсолютно космической бездной, омутом, в объятия которого Лали была готова упасть окончательно и бесповоротно. — Ну какова красота!.. — не может не промурлыкать она, а потом… Любимая музыкальная шкатулка аккуратно укладывается обратно в сумочку, а сумочка отправляется на прикроватную тумбочку. Давид, к счастью, успел снять кроссовки, потому что Лали терпеть не могла то, сколько времени уходит на чертову обувь каждый раз… и теперь Лапина может подняться на ноги, чтобы… своего жениха толкнуть на кровать, буквально его роняя, а даже не сесть заставляя. И пока Давид смотрит на нее снизу вверх, приподнявшись на локтях… Лали медленно-медленно задирает юбку своего коротенького сарафанчика и просто его седлает. Она знала, так как очень тщательно изучала этот вопрос, что, когда живот начинает расти, миссионерская поза перестает подходить — плод может передавить седалищный нерв. Можно было заниматься любовью в, так сказать, позе наездницы или… прям по-животному — в коленно-локтевой. А учитывая, что Лали хотела своего льва всегда, и беременность ее желания не отбивала, а будто ещё больше распаляла… сейчас она, склонившись над Давидом, шепчет: — Раз тебя одобрили главные Баламы деревни… думаю, на нас никто не будет сердиться, если мы тут немного… поурчим?.. — Мы просто поурчим? — с самым максимальным удивлением, на которое только мог быть способен, переспрашивает Давид, пока в его глазах играют самые дьявольские смешинки. — Что, так скромно? Разумеется, во все их последние разы он старался… сдерживаться. Не потому, что не хотел — нет, блять, он каждую секунду просто изнемогал от желания, а просто… берег. Легендарные суточные марафоны чистой похоти хотелось оставить на потом, а сейчас… было время любви. Нихуя не чисто платонической, разумеется. И вот ладони Давида с бедер поднимаются выше, чтобы по пути как бы между делом сжать грудь. Он занимает стратегически, блять, пиздец какое удобное положение, потому что вот сейчас он мог еще и… губами к шее приникнуть, повторяя контур быстро бьющейся венки. Если потребуется, он потом лично извинится перед каждым жителем деревни и возместит всем моральный ущерб лишним мешочком песо. Но пока… он был категорически настроен залюбить свою прекрасную пока еще невесту. — Просто поурчим? — вкрадчиво уточняет Давид, когда на мгновение отстраняется совсем не намного. Руки уже профессионально находят соски даже сквозь ткань одежды, лаская их намеренно именно вот так, а он… словно случайно обжигает влажную от поцелуев кожу дыханием. — Или можно чего-то поинтереснее? Лали же уже сразу доказывает, что… не просто поурчат. Потому что Давид, блять, внаглую пользуется тем, что грудь у нее… ощутимо набухла из-за беременности. Соски стали крайне чувствительными, и даже через одежду… сейчас ей казалось, словно он ласкает их абсолютно голыми. А что будет, когда одежду снимет, а?.. Так вот — да, она не просто урчит. Лали откровенно так стонет, губы кусает, воздух сквозь зубы втягивает, и у нее аж глаза от полноты ощущений закатываются… но ей все равно не хотелось, вот так, чисто по-кошачьи игриво, позволять Давиду думать, что он в чем-то сейчас у нее выигрывает! В конце концов, он ей уже удовольствие доставлял, а она ему ещё нет… И потому она протестует: — Нет, ну если ты решишь вдруг прям порычать… я точно против не буду. И одновременно с этим сползает ниже, параллельно разбираясь с его спортивными штанами. Благослови, Гея, тот день, когда стало слишком жарко, чтобы носить джинсы и вместе с ними — ремни… потому что так Лали могла развязать завязки и потянуть резинку штанов вниз… да сразу вместе с бельем. — Вот это вот я понимаю… анаконда… — аж урчит она чисто кошачьим образом — рефлекс, блять, когда член своего любимого кота видит. — А то пф-ф… Я вот у Амазонки была, змеюк видела и могу сказать, что они все и в половину не такие!.. А ведь уже сразу же его дразняще гладит, чтобы в параллель медленно-медленно опуститься прямо к раскрывшейся головке стояка, не разрывая зрительного контакта. И вот когда губами почти ее касается… — Доволен, м-м? — мурлычет Лали, обдавая самую уздечку жарким дыханием. — Сделал из меня, невинной и хорошей девочки, такую… вечно голодную… И вот тут-то… кончиком горячего языка головку легонько обводит. А научилась-то за это время… прям всем приколам — от втягивания щек до совсем глубокого горлового… Не забывая урчать в процессе, разумеется. В их жизни все еще не было места никаким жужжащим секс-игрушкам, когда они оба обладали этим вот… кошачьим урчалом. Вот тут Давида и прошибает. Настолько, что приходится… за неимением альтернатив, губу себе почти прокусить. Но от очень шумных стонов, срывающихся на пока еще очень тихий рык, это не спасает, ведь Давид сейчас просто… возносился. С каждым новым движением губ и языка казалось, что он буквально постигает какие-то новые небеса. А потом Лали втянула щеки, одновременно с этим вбирая член полностью в горло, создавая ни с чем не сравнимое давление… и, по ощущениям Давида, его стон в этот момент должна была услышать вся деревня. И все окрестности. И, возможно, даже какие-нибудь несчастные, которые решили подняться к вулкану или что-то такое. Потому что это было не просто хорошо. Это было… совершенно высшее удовольствие. Нет, блять, даже выше. Вот только… возникла только одна небольшая проблема. Давид был из тех мужчин, которые терпеть не могли получать удовольствие в одиночестве. И поэтому сейчас он вдруг протестующе мычит: — Стой, стой, подожди!.. Это было страшно невнятно, непонятно и бессвязно, но нормально речевой аппарат Давида функционировать отказался. И пока Лали не понимает, что его вдруг стрельнуло, он просто… забирает у нее член. Как конфетку у младенца, блять. И быстрее, чем Лали успевает всерьез расстроиться, Давид просто… тянет этот ее легенький сарафанчик вверх. И он бы соврал, если бы сказал, что уже не дуреет от одного факта беременности. Чем больше становился срок, тем больше, пропорционально этому, росла грудь. И уже сейчас… это было очень ощутимо. Поэтому теперь лифчики стали стабильно использоваться, но… Давид и об этом не жалел. Красиво же, блять. Но сейчас… он его снимает. И ебучие трусики. К черту. И только после того, как поочередно обводит языком оба соска, выдыхает: — А зачем мне рот, если он в это время ничем занят не будет? И он заставляет ее развернуться к себе лоном. По сути, и на лицо бы усадил, но… сейчас Давид чертовски, блять, благородно позволяет Лали вернуться к его члену, пока сам раздвигает губы, которые обожал целовать ничуть не меньше, чем вторые, и всей поверхностью языка по-кошачьи проходится по уже пульсирующему клитору… Посылая прямо в него невероятную вибрацию, когда Лали снова обхватывает член губами. И ведь… вот так они еще не пробовали. И не зря Лали шутила вот про то, как Давид ее… испортил, да. Особенной пикантностью тут отличается мысль о том, что он сам ей говорил, что и сам до нее никому и никогда не лизал, и… Девочка в максимальном отлете. Получается… воспитали друг друга под себя, ага? Даже ненамеренно. Она аж исстоналась вся, измурчалась, потому что… она действительно так сильно Давида любит. Она любит его всего, целиком, и всей душой, и всем сердцем, и всем телом. Для Лали было важно то, что у них… часто была близость, потому что слов она, бывало, и не находила, чтобы выразить все свои чувства. Как-то вот пыталась загуглить, какой самое большой число на свете, и… даже его для описания ей оказалось мало. Словно… раз они — прародители нового вида Бастет, им стоит придумать своей язык и свои числа. Лали уже готовилась спорить, что весь этот язык должен будет состоять из восхищения ее львом. Она сама хотела делать ему приятно. Сама хотела его облизать буквально всего, и… любила действительно во всех возможных смыслах. Отдельной музыкой для нее были его рычащие стоны, и отдельной… сладостью — уже полюбившийся вкус. И это действительно важно, что их котенок… это плод настолько сильной любви. Совсем не так, как Лали боялась в самом начале, когда ещё была Оля, был дядя Гена, когда от нее требовали бесстрастно забеременеть и одной растить котенка чисто во славу сохранения вида. Теперь Давид был ее. Целиком и полностью. И пусть Лали могла о своей бешеной любви говорить и даже просто думать часами, она знала и то, насколько сильно ее любит он. Опять же — во всех возможных смыслах… и позициях. Сейчас, в таком вот совершенно… порочном положении, как сейчас, Лали аж носом в яйца упиралась и была буквально счастлива от того, что, ну… а под таким углом как будто ещё глубже брать получилось… и урчала она, как ебучий трактор, стараясь окутать член такой вибрацией, чтобы вот аж… сладко-дурно было. Потому что то, что сейчас вытворял, в свою очередь, Давид, саму Лали доводило то до настоящих вскриков, то до совсем жалобного скулежа. Он ее клитором ведь то кончиком языка чисто играла, то с легким нажимом его по кругу обводил, то аж посасывал… и все это с этой истинно-кошачьей вибрацией, да… У Лали аж в глазах темнеет, а в ушах — звенит. Домик так и наполняется непередаваемыми звуками — мокрым хлюпаньем, причмокиваниями, стонами, урчанием… и Лали была намерена довести дело, блять, до конца, потому что ее все еще будоражило осознание, насколько легко и быстро львы… снова приходят в боевую готовность. Сама уже не выдерживала, ощущая, как бешеными волнами такая вот… физическая эйфория тотально гигантских масштабов накатывает между ног, и потому и свой напор усилила. Взяла в рот снова прям глубоко-глубоко, тут же заурчав особенно смачно… И аж в довольной улыбке расплылась, когда почувствовала, как рот наполнился спермой. Поигралась с ней на языке, блять, и только потом проглотила. Кошка со сметаной, ага. Но потом… стоило ещё и заметить, что у кое-кого… даже не упал… что не было чем-то новым, но каждый раз было до безумия приятным… Лали кончила и сама — прямо, блять, на лице у своего жениха. — Как же я тебя… — выстанывает она. — Обожаю… — О не-е-ет, — уверенно протягивает Давид, урча. И ведь… губы-то от обилия смазки блестят, как и все лицо, а он, блять, при этом даже не запыхался. — Я сильнее. Хочешь, докажу? От того, чтобы оставить звонкий шлепок на ее ягодице, Давид удержаться не смог, да и не то что бы вообще пытался. И теперь он снова был… хозяином положения. Нет, ничего не сравнится с тем, чтобы смотреть на скачущую на его члене Лали снизу, но Давид, как самый прекрасный мужчина на свете, предпочитает дать своей женщине… возможность отдохнуть и получать удовольствие. Именно поэтому все не самые пышные подушки на кровати идут для того, чтобы организовать ей самое комфортное пребывание… в коленно-локтевой. Хотя трудно было не заметить то, что от переизбытка чувств Давид парочку из этих несчастных подушек буквально чуть не разодрал. Но когда все было организовано, блять, он нагибает Лали и, даже не дав ей, изнеженной после полученного удовольствия, но при этом сейчас особенно чувствительной, отдохнуть… снова входит в нее одним толчком, сразу заполняя собой полностью. С этим-то… никогда сложностей не было, ага. И теперь он набирает медленный, но при этом плавный и особенно глубокий темп. По сути, выходя из нее полностью, Давид входил обратно… так же полностью. А еще с такого ракурса был восхитительнейший, блять, обзор, от которого с его губ то и дело срывалось плохо контролируемое рычание. А еще, блять… Нет, он не мог не! И пускай сейчас доступ к груди был достаточно ограничен, он все равно просовывает одну руку так, чтобы иметь возможность ласкать клитор. Губами к шее приникает, плавно поднимаясь выше… И вот потом, блять, когда аккуратно прихватывает зубами мочку, просто не может не прорычать: — Возражения… имеются?.. Он-то в себе тоже… только с ней такого ебыря-террориста обнаружил. — Ну кто я… такая… — еле скулит Лали. — Чтобы спорить… с самим царем зверей?.. Потому что это — вышка. Нет, для нее абсолютно каждая их близость была вышкой — и это неоспоримый факт. Давид всегда доводил Лали до наивысшего пика удовольствия и удовлетворения… и даже выше, блять. Намного. Она тут… недавно открыла в себе ещё одну фишку… Которой в первый раз смутилась страшно просто, а ещё не понимала, почему Давид-то весь такой довольный ей улыбался и урчал… с полностью мокрым лицом… Причем уже и не только от смазки, блять. Потом-то поняла. Почитала об этом… явлении… в интернете и… смутилась ещё сильнее. Да, ее чудесный жених доводил ее постоянно изнеженное от его ласок тело до ебанного сквирта. И до женского эякулята — как выяснилось, это все же вещи разные — тоже, блять. Казалось, Давид мог вообще что угодно. Или это… ее тело было готова с ним на все. И сейчас… Когда Лали кончает уже второй раз… его руке, которой он продолжал стимулировать ее клитор, одновременно мягко вбиваясь в ее тело, стало явно… весьма и весьма влажно. Как и несчастной простыне… — Это… пиздец… — скулит Лали снова. — Я на тебя молюсь… А следом за ней, просто от ощущения того, как Лали восхитительно вокруг него сжимается, кончает и Давид. И теперь просто… рядом валится, ладно, так уж и быть, немного утомившись. Растекшуюся лужицей Лали он привлекает к себе, чтобы она устроилась у него на груди, и только тогда, целуя ее в макушку, довольно изрекает: — Знаешь… Я от многих вещей, которые воспитывают в Симбах, отказался. Но я считаю, что матриархат — это вещь. Потому что это я на тебя молюсь. Вот тут бы, блять, бабушка им уже абсолютно точно гордилась. *** Когда они все-таки остаются наедине, то Серафим… нет, его это все-таки жрало. Понятно, что сейчас ничего плохого быть не должно было. Они только отпраздновали его день рождения, на котором Глеб сделал ему предложение, скоро новая вечеринка, но на день рождения Давида, а потом Лали родит, а потом у них свадьба, и… Короче, в жизни все сейчас было только хорошее! Подозрительно хорошее. Всегда считалось, что вороны — это такие… потусторонние птицы, очень всякое мракобесие чувствующие. Они, пожалуй, были не настолько тесно связаны с тонким миром, как кошки, но достаточно для того, чтобы Серафим не мог игнорировать собственное беспокойство. Кажется, что слова вождя про Апокалипсис и спасение мира были последней каплей. На контрасте с этим слова Миаши о том, что Глеб увидится с семьей не скоро, должны были успокоить, но… ничерта, на самом деле. Успокоить Серафима мог только жестокий и страшный ультиматум. Типа вот… вообще поговорить об этом. И потому именно Серафим закрывает дверь хижины и тогда поворачивается к Глебу лицом. Можно было подумать, блять, что Голубин от него после этих разговоров сбежит — так отчаянно Кайнов охранял дверь, но на деле… Серафиму просто нужна была опора. Он в жизни, блять, не начинал вот так… права качать, на самом деле. И нет, он еще обсудит эту тему с Лали, но, прекрасно сам себя зная, Серафим понимал, что если… просто-напросто не поговорит сейчас с Глебом, он себя потом накрутит до такого состояния, что это грозило нервным срывом. А он хотел… разговаривать. Все проблемы решать вот так, а не «Прочитай мои мысли, Глеб, ну че ты». И в итоге… — У меня ультиматум! — объявляет Коракс страшно торжественно, блять. — Никаких… никаких геройств, ладно? — Сомнительный ультиматум. — Вообще никаких. Типа… пожалуйста?.. Ладно, а вот с командным тоном надо было еще поучиться. Но его просто… растревожили с этим своим Апокалипсисом!.. Глеб, который эмпатично чувствовал вот это его настрой все это время… шумно выдыхает. Знал же, знал, что что-то Серафима жрало, но не ебал, что именно. Но сейчас… с того, как воинственно его ворон звучал сначала, в итоге сорвавшись на вот это «пожалуйста»… не усмехнуться по-доброму не смог. И сейчас подошёл ближе, ловя лицо Кайнова в свои ладони. Проникновенно молча смотрит в глаза какое-то время, а потом… просто мягко целует в губы, заговаривая лишь после этого: — Про то, что Апокалипсис близок… всем Фера говорят с рождения. Ты знаешь. Вышедший из-под контроля Ткач, сошедшая с ума Тварь, Пентекс чертов со своими экспериментами и культом Твари в своей верхушке… нас пугают всю жизнь. И всю жизнь… готовят. Таких, как ты, в разведчики, а таких, как я — в воины. И я не могу… не могу обещать, что в критический момент не… рискну, если это будет значить твое спасение. Но я могу пообещать, что я сделаю все, чтобы никогда тебя не бросить. Ультиматум… это хорошо. Но может… подойдет компромисс, м? И сам же не дает сразу ответить, снова приникая к губам Серафима. Целует чувственно, плавно, вот как… сделки какие-нибудь демоны скрепляют. Чтобы заодно и… успокоить. Показать, что все хорошо. Всё и было. Ведь… Глеб в жизни счастливее не был. — Между прочим… — продолжает он уже тише и утробнее, выдыхая в самые губы Кораксу: — Я знаю, что моя сестра перевела тебе то, что я тогда сказал. На вечеринке. И я от своих слов и намерений не отказываюсь. Дома было не до того — сначала вечеринка, потом они вернулись, но там были Герман и Марк, а ещё надо было собирать вещи в Мексику, постараться выспаться хоть как-то… и наедине остаться не удавалось чисто физически. Вчера тоже были утомлены ебучим почти суточным перелетом. А Глеб ведь… и сам порядочно изголодался. — Нет, ты подожди! — внезапно аж упирается Серафим. И теперь уже он ловит лицо Глеба в свои ладони, что со стороны представляет собой страшное переплетение рук, но это — последнее, что сейчас Кайнова интересует. — Ничего ты не понял, глупенький кот! А вот это уже прозвучало немного страшно, да. Просто потому, что Серафиму все еще было очень важно это сказать. И пускай да, мысли сейчас грозили страшно ускакать от того, что Глеб вбросил гениальнейший контраргумент, он просто… нет. Он скажет. А там… пусть думает уже. — Знаешь, — начинает Серафим. — Я вот… тоже знаю. Знаю, что если случится какая-нибудь задница, мне будет очень стыдно их бросать. Ну типа… весь наш зверинец, он мне семью заменял. А потом они тоже впряглись, когда… меня поймали, хотя могли просто забить хуй. Но я знаю, что это все меркнет на фоне… даже чисто гипотетической перспективы тебя потерять, понимаешь? Блять, да я лучше весь мир в огне оставлю, и… А вот следующее — это вообще грандиозное признание от птицы. По сути, наравне с теми же Рэткинами, они были одними из самых беззащитных Фера, а большая часть их коллег могла ими спокойно отужинать. Но Серафим все равно упрямо продолжает: — Мне нравится, когда ты меня защищаешь. Очень. Но я могу от какой-нибудь хуйни… да просто улететь, понимаешь? Мне не нужен воин, мне не нужен какой-то суперзащитник, мне нужен мой Глеб, понимаешь? Живой, невредимый и чтобы… рядом был. Так что нихуя подобного, кот, это… это ультиматум! Если какая-то задница все-таки произойдет… никуда я тебя не пущу. А ты знаешь, что я-то точно не пущу! И вот че хочешь делай, ага… — Хорошо, — выдыхает Глеб с таким… совсем невинным выражением лица. Аж зрачки расширились, а радужки светлые потемнели. — Ну, то есть… И все равно продолжает предательски контрить и отвлекать, теперь… спускаясь губами к татуированной шее. Забавно, что у них даже места тату контрастировали — у Глеба была справа, а у Серафима — слева. Прям как… дополнение такое. И теперь, пока его губы мягко оставляют поцелуи по всей левой стороне, приближаясь к кадыку, чтобы совершенно обезоруживающе обвести его горячим языком… Нет, Глеб понимал, с чем до него пытается достучаться Серафим. Отлично понимал. Хуй бы он сам его куда пустил — особенно после лаборатории. Но он не хотел своему жениху врать. — Слушай, — выдыхает он намеренно так, чтобы обдать влажный след на коже горячим дыханием. — Я согласен с твоими условиями. Разве я их оспорил? Нет. Сказал, что на рожон не полезу. Что все сделаю, чтобы всегда с тобой рядом быть. Но я и не буду тем Глебом, которого ты знаешь и любишь… если не буду тебя защищать. Если не сделаю всё для того, чтобы у нас было будущее. Я не хочу мира, в котором останутся живы только наш Герман, Лалька и их с Давидом сын. А ведь если случится катастрофа… то так и будет. Я буду искать способы все исправить. Способы добиться для нас… да самой вечности. Чтобы мы вон такими же древними, как этот вождь, продолжали вот так, как сейчас, лизаться… И… совершенно бесстыдно втягивает кожу уже с правой стороны шеи губами, оставляя на ней темный засос. И как бы это не было хорошо… с губ Серафима все равно срывается предательское протестующее мычание. Не получалось у него голову выключить. Не сейчас, когда навязчивая тревога плотно забралась в душу и уходить оттуда не собиралась. — Нет, подожди… — протестует Кайнов, хотя язык-то уже явно заплетается. Понравилось же. — А разве… вот этот мой Глеб… без защитных функций смысл теряет и перестает быть моим Глебом? Или что, я не понимаю… Ты думаешь, что ты для меня… ну, типа ты… только когда защищаешь? Наверное, к словам цеплялся сейчас, да? И вместо того, чтобы просто наслаждаться близостью с любимым женихом, развел какую-то непонятную хуйню. Но он просто… забеспокоился. И попытался об этом беспокойстве сказать, но в итоге стало… как-то еще беспокойнее как будто. — Я просто типа… я пытался сказать… — продолжает Серафим, а самому в итоге от всего того, что он нес, неловко и стало. Неловко, что в следующий раз, блять, хуй знает, когда получится… побыть вместе, а он сейчас явно своим выступлением все желание отбил. Разнервничался, блять, из-за какой-то чисто гипотетической катастрофы, которой вообще не было никаких подтверждений. — Что не стоит этот риск того, если я могу тебя потерять, и… И в итоге сам же и осекается. Даже птичий слух подсказывал, что Лали, хотя и встревожилась так же, как он, явно забила хуй и они сейчас весьма увлекательно проводили время с Давидом. А он, блять… как всегда. — Не слушай меня, — в итоге сбивчиво просит Серафим, прижавшись к Глебу еще ближе. — Хочу с тобой… вместе побыть… — Подожди, — теперь на выдохе просит уже сам Глеб. Не отстраняется, но руки снова к его лицу перемещает, чтобы лбом ко лбу прижаться. — Я тебя слушаю. Я понимаю, что ты пытаешься мне сказать. Правда. Я все понимаю, Сим. И нет, я не думаю уже давно, что нужен только для защиты и всё в этом роде. Я знаю, что ты любишь меня, и я сам люблю тебя бесконечно сильно. Ты даже не представляешь. И именно поэтому я говорю про какие-то риски, думаю о будущем. Потому что я хочу это будущее с тобой. И отнюдь не такое, чтобы мы сдохли от какого-нибудь ядерного взрыва, например. Я вот это донести пытаюсь, Сим. Что я хочу, чтобы мы, блять, жили долго и счастливо, как говорится. И я не стал бы рисковать собой ради кого-то не из нашей семьи. И вообще… я же, по сути, тебе то же и говорю, что ты мне. Что ты меня не потеряешь. И эта мысль — мой главный ориентир. И наконец, блин, отдирает свою несчастную беспокойную птичку от двери, уводя к кровати. Заставляет сесть, сам садится рядом и снова касается его лица. Нежно-нежно гладит большим пальцем скулу, продолжая: — Не надо думать, что я от тебя куда-то денусь, хорошо? Я не собираюсь. И я только что тебе это пообещал. А когда я сказал, что я не могу быть тем Глебом, трусливо сидя в стороне… я не имел в виду, что ты меня таким любить не должен. Я говорил про то, что… я сам по себе таким быть не хочу. Тем, кто просто ждал бы Апокалипсиса, смирившись. Потому что я хочу быть с тобой, Сим. Всегда. А оно, блять, почему-то думалось. Может, играло роль параноидальное, что в последний раз, когда все было настолько хорошо, его спиздили и отправили в Ад, может, это была просто врожденная чисто птичья тревога, а может… болезненное предчувствие, причину которого у Серафима никак не получилось идентифицировать. А может, блять, он просто поехал крышей после того, как слишком близко познакомился с Пентексом и тем, как они изучают оборотней. Серафим в душе не ебал. Но вот это вот… тревожное и нестабильное состояние… жизненно требовало заземлиться. Просто… уцепиться не за то, что жрало сердце и голову, являясь при этом чисто гипотетическим, а за то, что… реально. И сейчас, блять, Серафим страшно пытается улыбнуться нормально, когда тянется к ладони Глеба, накрывая ее своей, и… Как говорили мелкие люди — байтит, блять, невероятно. — А, то есть, все-таки все желание отбил, да? — страдальчески вздыхает ворон. Он же тоже… старается, блять. И сейчас… нет, дело не было в том, что Глеб как-то плохо поддержал или что-то такое, просто самому… тоже надо было усилий предложить. Кто ж, блять, знал, что птичка окажется такой склонной к навязчивым мыслям. — Ну вот, я так и знал… Завтра пойду жаловаться Лали, что меня в этом доме никто не любит и не хочет, эх… И даже с самым невозмутимым видом выворачивается, поворачиваясь к Баламу спиной, делая вид, словно реально собирается лечь спать. — А чего еще остается… — продолжает сокрушаться Кайнов. — Сам с собой гнездо буду вить, эх… — Эу! — возмущается Глеб, так со спины на него и наползая. — Кое-кто сам хотел серьезно поговорить! И вроде как обижался, что я не слушал, разве нет? Я ж бля… тебя сейчас покусаю, серьезно!.. Рычит по-ягурьи прям при этом… совершенно не шутя. Потому что уже в следующее мгновение на плече Кайнова, который, к счастью, был в майке, смыкаются зубы. Не со всей силы, разумеется, но… весьма ощутимо. А рука-то в это время скользит по его талии к животу, а оттуда — прямо в штаны… И в белье, разумеется. Что, Глеб лох какой-то? И теперь, когда он член оказывается в его руке, и он начинает его гладить, слегка массируя и ощущая, как-то твердеет прямо под его ладонью… Сам Голубин уже обводит свой укус языком, при этом тихо, но утробно рыча: — Официально заявляю, что мой жених плохо себя ведет… и будет сейчас наказан. Но я не тиран… пока что, поэтому разрешаю выбрать вид пыток. А вот тут у Серафима весь талант пиздеть в любой непонятной ситуации все-таки отшибает. Укус на плече ноет ровно в такт тому, как ныло… не только плечо. И теперь вечно слишком разговорчивый и слишком много думающий ворон только и оказывается способен, что сдавленно проскулить: — Выбираю… понести наказание… по всей строгости закона… И пусть весь мир подождет, блять.