Апокалипсис

Амулет для Серафима-младшего вышел просто потрясающим. У старого вождя Баламов оказалась воистину просто восхитительная память — Лали и не поминала, но он сам вспомнил, как в свое время плел ее амулет по заказу ее матери. В ловце снов Лали, который был выполнен в форме розового сердца с перьями фламинго, внутри было небольшое деревне, сделанное из-за камней-минералов… само древо жизни. И сейчас ловец ее сына имел абсолютно такое же. Внутри черного круга действительно было небольшое плетеное дерево с белыми камушками вместо листвы. От одного черного круга вниз шел ещё один, и с обоих свисали пестрые орлиные перья. А от того, что побольше, в качестве креплений — еще и маленькие металлические крылья… В восторге были буквально все. Это оказался один из самых красивых ловцов, что создавал вождь. После деревни Баламов вся семейка провела ещё день в Мехико, на этот раз уделив внимание уже городским достопримечательностям, и лишь на следующее утро они отправились в обратный путь… снабдив Лали в полет буквально всеми кокосами Мексики, но никто не учел, что уже в самолете… Ей может захотеться личи. И самолет снова прилетел аж на сорок минут раньше заявленного времени… потому что кое-кто очень провел очень серьезную беседу с пилотами. К счастью, в человеческом обличии. Несколько дней после этого ушли просто на то, чтобы прийти в себя и после долгих перелетов, и после вновь сбившихся биологических часов — в конце концов, разница с Мехико у Москвы составляла аж восемь часов. Но… Никто не собирался просиживать штаны в столице слишком долго, ведь уже десятого августа Давиду исполнялось полных двадцать шесть, и… Лали не могла этим не озаботиться. Его день рождения было решено отмечать в его родном городе — Санкт-Петербурге, особенно учитывая, что его прекрасная невеста ещё ни разу не видела его семейный пентхаус, который должен стать вторым домом для их детей! И плюс — она все жаждала познакомиться официально с тем самым хорошим Грондром Олегом, которого Давид окрестил их личным Пумбой. Им ведь надо! Котенок на подходе!.. И кстати о котенке — ровно девятого числа с утра Лали впервые ощутила… легкий толчок. И каких же усилий ей стоило не заплакать и не созвать весь дом!.. Просто потому, что им нужно было торопиться на Сапсан, в котором они, разумеется, ехали в первом классе. И вот, спустя четыре часа они оказались на Московском вокзале. Здесь пришлось вызывать такси, но ехать было недалеко — всего лишь до Чернышевской как раз в Центральном районе города. И здесь… Симбы всегда были самыми богатыми Бастет именно за счет того, что жили прайдами, постоянно расширяясь… ну, в лучшие времена до истребления Фера. Вот и Давиду, последнему представителю львов и на Москву, и на Питер, перепал в наследство настоящий пентхаус. Общая стоимость такого составляла… миллионов сто пятьдесят?.. И все московские гости, мягко говоря, обалдели, когда попали внутрь красивого недавно отреставрированного исторического здания — доходного дома Гулиных, отстроивших несколько зданий в Петербурге… Как выяснилось, заодно именно с Деймурами. А дом был персикового цвета, между прочим! Лали была в восторге. А в самом пентхаусе на шесть комнат имелся личный длиннющий балкон на весь верхний этаж, откуда открывался потрясающий вид на Питер. И вообще здесь было… аж двадцать два высоких арочных окна… Вид, разумеется, панорамный. Общая площадь — чуть больше трех сотен пятидесяти квадратов! Высота потолков от трех до почти пяти метров… И совершенно новый дизайнерский ремонт, также, как и дома у Лапиных-Голубиных, навевающий ассоциации с чем-то таким… джунглями и африканскими просторами за счет большого количества растений, которые в отсутствие Давида поливал именно Олег. А в гостиной стена с огромной плазмой и вовсе была сделана из натурального темно-серого камня, словно в настоящей пещере! Ну вот как внутри Скалы Предков в «Короле Льве»… Лали успела пообщаться с Олегом в мессенджере — он помогал ей с организацией сюрприза сегодня же в двенадцать ночи, когда день рождения Давида будет официально начат. А это значило, что до этого вечером уже начнут собираться гости… и надо готовиться!.. — И все это время ты скрывал от нас такую хату… — деланно ворчит Глеб, затаскивая их с Серафимом вещи, пока Лали продолжает переписываться с Пумбой, при этом пряча от Давида экран. Нельзя ему знать, что она удумала!.. — Она ж больше нашей даже… — Это чтобы ты не комплексовал, — с такой же чисто наигранной подъебкой откликается Давид. — Ладно, если серьезно… у меня немного искажено представление о больших квартирах, потому что вот эта — еще далеко не самая большая. Ведь да, львы всегда жили исключительно семьями. Большими семьями. В квартирах и домах Симб никогда не бывало тихо. Постоянно звучал детский смех, голоса взрослых, все это периодически прерывалось то тоненьким ревом львят, то уже полноценным басом взрослых самцов. Страшнее всего было, если начинали кричать львицы. Обычно в курсе этого был не только ее собственный прайд, но и все близлежащие, чтобы тоже поосуждать. И сейчас Давида, еще помнящего всю эту львиную суету, мертвая тишина в доме все-таки кольнула тоскливой иглой. Он все думал о том, что бабушка была бы в восторге, когда познакомилась бы с Лали… и как бы она была рада правнуку! Поворчала бы, конечно, для виду, что с таким отцом она просто обязана будет приложить руку к воспитанию, но была бы… счастлива. Она бы точно смогла гораздо лучше объяснить, как это вообще — быть Симбой. Но сейчас Давиду не хотелось грустить. Пускай этот дом затих, он был решительно настроен вернуть в него жизнь. Сначала — с гостями, потом — сделать это место домом для их детей. Но пока главным суетологом обещал стать только Герман, которому для этого путешествия даже прикупили переноску… которая ему страшно не понравилась. От этих восхитительных звуков, которые он издавал, соседей в Сапсане у них значительно поубавилось… И сейчас, пока Давид тоже ставил их с Лали вещи на пол, малыш, не дождавшись, когда его кто-то откроет, просто вынес дверь переноски и с восторженным верещанием полетел изучать новую территорию. — Когда я был маленьким, это скорее было похоже на большую коммуналку, где о личном пространстве можно было только мечтать, — смеется Давид. — А если собирались львицы… Помните эту сцену из «Короля Льва»? Ты весь из себя такой большой и страшный лев, а тебя начинают всего облизывать и выяснять, тепло ли ты одет… И то, что его раньше так раздражало, сейчас вызывало очень теплое чувство в груди. А еще Давид сразу представил, как сам станет таким… петухом-наседкой, блять. И он снова смеется, подытоживая: — Но сейчас тут точно должно стать комфортнее… — И тут его взгляд останавливается на невесте, не вылезающей из телефона. — Эй, мне уже начинать ревновать, принцесса? — А?.. А она реально была очень занята, слушая лишь краем своего кошачьего ушка, но… слушала же все-таки! И теперь торопливо телефон блокирует, пряча его все в ту же легендарную пушистую сумочку-сердечко так, словно в нем, как минимум, хранились тайны о взломе Пентагона… чтобы подойти к Давиду и с самым лукавым видом повиснуть на его шее. — Это кто ещё ревновать должен, а? — мурлычет она, пока трется кончиком своего носа о его нос. — Ностальгируешь тут о том, как тебя куча львиц облизывала… не жалеешь ещё, что на моногамию переключился, а? — О, это моя любимая тема! — смеется Глеб. — Ох уж эти прекрасные времена, когда я мог подкалывать Давида на тему полигамии… И сам обнимает Серафима со спины, шепча уже ему на ухо: — А ты чего притих, родной? Сейчас мы сможем пойти гулять по Питеру и тыкать во всех всратых львов на фасадах зданий, говоря, что это Давид. Ты же никогда раньше тут не был? Сами Глеб и Лали бывали, но то осталось в том периоде… когда ещё была жива мать Глеба. Это была их последняя семейная поездка, когда ещё… Голубины-Лапины были в полном составе. Тогда они по всем традициям посещали местный Тагаирм, но Бон-Бхатом был ещё не Тишман, а кто-то из Ханов. — Я бы попросил! — вскидывается Давид тем временем, обнимая Лали за талию. — Подавляющее большинство этих львиц были раза в два старше меня, а я все-таки не по милфам! Я адепт культа Евлалии пока еще Лапиной, на секундочку. Можно сказать, что главный жрец… И смеется, на мгновение отрывая ее от земли, чтобы покружить. Надо сказать, что сама возможность быть хозяином положения, который лучше всего разбирался в Питере, потому что тут родился, вот как раз-таки приятно грела его мужское самолюбие. И пока он урчал Лали на ушко, Серафим озадаченно интересуется: — А что за всратые львы? Так-то он вообще нигде не был. Несмотря на наличие крыльев, такие большие перелеты Серафим никогда не совершал, в основном крутясь в Москве или ее окраинах. Поэтому для него в новинку было… да вообще все. — О, это психологический хоррор меня, как петербуржца. Примерно как погулять по Невскому или сгонять в Мурино, — усмехается Давид. — Но вообще, это, конечно, за давностью лет не подтверждено, но вы знаете, что, по слухам, Петр Первый тоже был Симбой? Отсюда и здоровенный рост, и сила, и все такое… и страшная неприязнь к бородам. — И еще одна усмешка. — Грива-то пизже. — Тогда понятно, почему их в Москве, по слухам, с самого основания Питера и не было, — делает вывод Лали, все еще донельзя довольная своей маленькой провокацией. — Хотя у нас кое-что тоже осталось… Для нее все еще было очень символичным то, что этим летом рядом с их домом в Москве установили большие зеленые клумбы… именно с изображениями львов. Типа… как знали, да? Это смотрелось прям красиво, учитывая то, что на все здание четко напротив, где находился главный столичный магазин их семейного бренда Silver Jaguar Jewelry, была нацеплена большая твердая гирлянда в виде пантеры… — На ваших питерских львов я тоже помню с нашей поездки, — подтверждает она слова брата. — Они же тут в центре чуть ли не на каждом доме… на фасадах, на дверях. Но и в половину не могут передать красоту моего истинного царя зверей! Они вот всратые, а мой… — Да-да, мы поняли, — шутливо закатывает глаза Голубин. — Давайте растаскивать вещи по комнатам и пойдем уже!.. Я хочу показать Симе новый город. Потому что он считал воистину ахуенным тот факт, что за короткий срок это уже второе их совместное путешествие. Было бы ведь круто и в Бразилию потом, как раньше с отцом гоняли, и ещё куда… да вообще весь мир посмотреть!.. И тогда они действительно на время расходятся по комнатам. Лали особенно восторженно пищит, когда находит среди них розовую! Там ещё изголовье кровати в виде ракушки с отсылкой на рождение Венеры… и это оказывается единственная комната, которую никак не меняли, когда делали ремонт — потому что это когда-то была комната Констанции Альбертовны. Но спать она все равно решает именно в отделанной золотом в стиле по-деко спальне Давида, ибо, ну… если что, заниматься нехорошими вещами в постели его бабушки ей было бы неловко. Но эта розовая комната совершенно точно в будущем переедет их дочери, когда после Серафима-младшего она заделают и ее. Глеб же избирает для себя, Серафима и Германа гостевую спальню, отделанную деревянными панелями, а ещё сам, в свою очередь, приходит в восторг от абсолютно черных нескольких санузлов по всему дому. Стильно же. А потом уже безумная семейка отправляется на прогулку. Пару раз Глеб, видя на зданиях ну очень всратых львов, пытается действительно потыкать в них пальцем с заявлением «это Давид!», но Лали на него аж рычит, а потом ещё расстраивается… и тогда рычит уже сам Деймур, вынуждая ее брата варежку захлопнуть… и молча тыкать в них, показывая уже только Серафиму. А гуляют они много. Погода выдалась отличная отличная — двадцать два градуса, пусть и с редкими небольшими дождями, поэтому их удавалось переждать в разных кафе и кофейнях, а потом отправиться гулять по всем возможным значимым местам. Так на Адмиралтейской набережной Лали восторгается двумя бронзовыми львами с шарами у пристани, уже на Петровской, у домика Петра Первого, они находят китайских Ши-Цза, потом находят место, которое буквально называется Львиным мостиком, у Свердловской набережной так вообще целая группа львов, где их больше двадцати штук, потом находят их у Михайловского замка, и на Елагином острове, когда пересекают Петрогадский и Крестовский, и у Академии Художеств, и у особняка Лаваля… а потом — мраморных итальянских львов в Павловском парке, что вызывает у Лали особенный восторг, ведь ее отец, Виктор, имел итальянские корни… А ещё она сфотографировалась с каждой из скульптур. До единой. А по городу их около двух сотен… конечно, приходилось пользоваться услугами такси, чтобы объездить почти все, но чтобы при этом Лали не устала. Ближе к вечеру, примерно за час до прибытия первых гостей, они как раз возвращались домой, и… остановились у Банковского моста. Небо потихоньку раскрашивалось закатными оранжево-розовыми оттенками, и именно в такой красивый и теплый вечер они нашли то, что Глеб больше всего хотел показать Герману, очень заскучавшему всю прогулку выглядывать из большого кармана толстовки своего папы Серафима… — Ита-а-ак… — тянет Голубин, пока они идут вдоль канала Грибоедова, и оборачивается по сторонам воровато, чтобы убедиться, что сейчас рядом нет случайных прохожих… — Сим, а выпусти-ка нашего сына… Потому что именно здесь они находят статуи аж четырех крылатых грифонов. Сами они были сделаны из черного камня, а вот их крылья были словно золотыми. Со спины у каждого из них шел отросток, напоминающий лампочки у рыб-удильщиков, но на деле — светильник, озаряющий мост теплым желтым светом. И когда заскучавший Герман вихрем вылетает на свободу… Он озадачивается. Сначала он, на манер больших и страшных котов, припадает к земле, издавая звук, средний между птичьим клекотом и кошачьим шипением. И если Серафиму чисто рефлекторно в ту же секунду захотелось ребенка успокоить, Давид зашептал: — Тс-с-с-с. Ребенок разбирается с управлением. Огромные каменные громады не впечатлились нападением на них, и это навело Германа на определенные мысли. С помощью своих значительно окрепших за последнее время крыльев, он легко поднимается на постамент и садится рядом с одним из грифонов, озадаченно трогая его лапкой. И когда даже так здоровяки никак на него не реагируют, Герман убеждается, что они точно не живые… И, на всякий случай, оповещает всех об этом торжествующим карканьем. Им повезло, что в это время в округе никого не было, потому что иначе у них точно возникли бы вопросы. Зато сейчас Серафим мог спокойно заверить: — Нет, малыш, ты таким же большим не вырастешь… — И уже тише, чисто для всех присутствующих взрослых: — Наверное… Сейчас Герман дорос ровно до локтя каменного льва, а вот вширь расти как-то не спешил — он все еще оставался тонким и звонким в свою гепардную родню, но при этом с птичьей грудной клеткой. Пока не то что бы сильно широкой, но в будущем явно будет красавец — грудь колесом, крылья большие, лапки, при этом, тоненькие… И таким большим он сейчас казался по сравнению с тем, каким они его впервые увидели, что страшно сентиментальный горе-папаша не мог не предупредить: — Блять, я сейчас разревусь… Герман, в знак того, что он очень крутой, постарался издать этот фирменный гепардный свист. — Уо-о-о, папашка, я тебя понимаю!.. — а первой к нему успевает подскочить именно Лали, юркнув под рукой Глеба, чтобы обнять. Ее ж саму… почему так разъебало с этих питерских львов — на самом деле, не только из-за ее прекрасного и бесконечно любимого жениха. Она просто… тоже о своем котенке сразу думала. Вспоминала, каким в будущем его показали ей в Умбре родственники, и… у Серафима-младшего тоже така-а-ая грива будет, и вообще прям красавцем станет по всем параметрам — и человеком, и лилегуаром, и… Поэтому эти вот родительские чувства она разделяла на все сто. А пока Герман знакомился со своей каменной «родней», Лали обнимала его родню настоящую и даже легонько совсем щелкнула его по носу, как по вороньему клювику, шепча: — Представляешь, Сим… мы типа реально родители!.. И вот твое чадо совсем-совсем скоро познакомится с моим, и тогда… тогда… — и вдруг сама аж всхлипывает. — Все будет, как я тебе обещала, когда мы тогда кино с тобой смотрели!.. Когда Лали говорила о том, что Герман и Серафим-младший будут расти как настоящие братья, потому что… ну, вот у нее был всю жизнь кузен — Глеб, а они тоже росли как родные. А Кайнова Лали уже очень давно своей семьей считала, и вот… ещё когда свадьбы случатся… и прям совсем-совсем семьей станут!.. и… и… — Так… тут ща, кажись, фонтан бахнет похлеще ваших питерских… — уведомляет Глеб Давида, ведь… Если эти двое начинают реветь уже вдвоем, это… ну, прям все… — Так, спокойствие, только спокойствие! — смеясь, ворчит Давид, ненавязчиво подходя ближе, чтобы руки сцепившихся Лали и Серафима расцепить. — Наводнения в Питере должны остаться в прошлом! А ведь за три века с момента основания Питера было зафиксировано более трехсот наводнений. И Давид еще помнил, как бабушка ему читала воспоминания Петра Первого, который страшно веселился с того, что люди «по кровлям и по деревьям, будто во время потопа, сидели»… как будто сам в это время не паниковал из-за того, что в его хоромах «было сверху пола двадцать один дюйм». У львов-то, в этом плане, гораздо более сложные отношения с водой, чем у тех же ягуаров. И вот так они разводят потенциальных инициаторов сентиментального наводнения по разным углам, в объятия друг друга. Хотя пара слезинок все-таки пролилось, что заставило перепугаться Германа. Впрочем, он решил, что расстроили его папашу и тетушку здоровые грифоны, поэтому, на всякий случай, с ними подрался, щедро отвесив им пиздов… — Ну все, все, всех победил, — смеется Давид, которому по итогу пришлось прятать ребенка у себя. — Если что, я тоже боюсь. Герман что-то пропищал ему из кармана, мол «Да-да, правильно», и Давид даже расплылся в улыбке, тоже вот… активно на себя отцовскую роль примеряя… но поспешил сделать вид, что ничего не было, потому что испугался, что это вызовет еще больший приступ сентиментальности у Лали, поэтому поспешил ее отвлечь поцелуями и объятиями. Но на этом путь еще закончен не был. Давид уже готов был вызывать такси до дома, однако Лали настояла на том, что они всё-таки обязаны зайти на Невский. Понятия не имеющий, о чем они все говорят Серафим тоже покивал, и так Давид остался единственным, кто был против. И тогда начался его главный кошмар. Они направились на самую туристическую улицу всего Санкт-Петербурга. И все ради того, что найти один из великого множества сувенирный магазинчик. И здесь, на цокольном этаже, они ещё и на акцию попадают, где вот типа если берешь три предмета, то третий в подарок… не то что бы им эта скидка в семьсот рублей нужна, учитывая их финансы, но продавцы настаивают. И так… У них появляются статуэтки, которые поедут с ними в Москву. Намеренно потертый бронзовый лев с шаром под лапой, как на Адмиралтейской, и грифон с золотыми крыльями, именно как на Банковском мосту. Третьим сувениром же становится игрушка… лабубу — фейковая, разумеется, но Лали все равно не хотела покупать оригиналы, потому что… ну, там ведь не угадаешь, какая тебе достанется! А вот так можно сразу посмотреть. И Лали выбирает именно рыжую, чтобы наконец наглядно показать Давиду, почему она так его прозвала. Похож же!.. И только после этого они на такси возвращаются в квартиру. До прибытия гостей оставалось всего ничего… и Лали только и тогда добилась от Олега, кого из питерских Фера он вообще позвал. Как выяснилось, речь шла и всей кошачьей братии — разумеется, начиная с Бон-Бхата Марка из Свар (а это Грондр ещё не знал, что гепард Тишман буквально является дедом Германа, потому что еде не был в курсе о грифоне в принципе), заканчивая… тремя Ханами. Питерские тигры были друг другу родней — сестры Лера и Анфиса Крылова, и муж старшей из них — Стас. А младшая-то, как выяснилось, завела роман… с местным Ананаси — пауком по имени… Тихон, блять. И вот да — Лали оказалась ознакомлена со списком гостей лишь сейчас. Буквально за минуту до… Явления самого Олега. И, как выяснилось, пока для них он должен был стать их личным Пумбой, местные Фера знали его как ЛСП — буквально, ну… Little stupid pig… И вот он буквально долбит в дверь… которую открывает именно Лали, следом за которой в прихожую подтягиваются и Давид, и Глеб с Серафимом. И вот… Пумба, прознавший, что его близкий друг Давид не только котенка заделал, но и предложение сделал, и все это без его ведома, крепко-крепко обнимает Лали, которую до этого знал лишь по переписке… О чем не знал Давид. Лали самостоятельно добыла контакт Олега через Марка, так что… Один-один? А теперь Лапина смеется, с писком кое-как вылезая из объятий Пумбы, глядя на явно озадаченного Давида: — Что?.. Олежа мне помогал тебе сюрприз организовать! — Олежа?.. — медленно-медленно переспрашивает Деймур, в голосе которого прорезались опасные рычащие нотки. — Это с каких таких пор он тебе Олежей стал, я не понял? — С тех самых, как она мне стала Лалечкой, большой и страшный кот! — с готовностью откликается Олег… и все-таки, в следующую секунду он закидывает руку Лали на плечи, а не на талию. Мало ли. С погрызанной жопой Пумба оставаться категорически не хотел. — Или с тех самых, когда вы заделали котенка, ты сделал предложение, а я узнал об этом в последнюю очередь! Олег был старше Давида на четыре года, и за две недели до дня рождения Серафима встречал свое тридцатилетие. И этот великий и ужасный царь зверей даже не утрудился приехать! Ограничился философским «с др, короче!» и пополнением карты на приличную такую сумму… И вот благодаря аватарке Сбербанка Олег, блять, и обнаружил, что кое-что произошло. Забавно, что на следующий же день с ним связалась и сама Лали, и… Пумба был возмущен до глубины души. Если их московский Грондр был таким страшным жутким хряком, то Олег был именно Пумбой. В истинном обличии у него были короткие ножки и непропорционально большое тело, которое, однако, при разгоне становилось страшным оружием, в человеческом — глупые кудряшки, щеки и поведение истинной дивы. Такой вот прямо… манерной. На кудряшки Серафим фыркает, и вот когда из-за этого Грондр на него обращает внимание, он предусмотрительно прячется за спиной клацнувшего зубами Глеба. А то, блять, что-то подсказывало, что пыла кабаньей любви птичка не выдержит… — Да понял, не дурак! — примирительно вскидывает руки Олег. — Жопа мне еще дорога. А вот кое-кому, кстати, ее сегодня пообкусывают. За плохое поведение. — Не понял, — опасливо протягивает Давид. И вот в следующую же секунду… его лицо озаряется страшным осознанием. — Да ну не-е-е-ет! — Да, моя бусинка, да! — страшно сыплется Олег. — Сегодня у нас будет тусовка пятнистых… и целой толпы полосатых! Ведь Лали в то, что у Давида очень сложные отношения с полосатой братией, он не посвятил. Ну, как. Они не были врагами, но сторона Ханов обожала его в шутку забуллить, из-за чего царь зверей страшно чмонился. Но это тоже была справедливая месть!.. — Так, ну об этом я сама узнала только что!.. — спешит предупредить Лали, пока со всей беременной грацией скачет обратно к своему жениху и без-сорока-минут-имениннику. — И я обязательно спрошу, в чем, собственно, дело, когда… мы с Олежей все до конца порешаем с сюрпризом! А потому давайте-давайте, топайте все обратно в гостиную!.. Ей вообще-то ещё надо облачиться в… ахуеть какое праздничное платье! И с минуты на минуту кондитеры доставят… тоже кое-что! Очень-очень важное, что точно поднимет имениннику настроение, даже если он не рад аж целым трем Ханам на своем празднике… Но на это все нужна подготовка. Потому пока Олегу и Лали действительно стоит уйти ею и заняться. И как раз тогда, когда они исчезают в одной из соседних комнат… в дверь звонят снова. И сначала это оказывается всего лишь Тишман, но через пару мгновений после него… Они прибыли все вчетвером — тигр, две тигрицы и паук. Лера, старшая из сестер Крыловых, уже успевшая стать Шмелевой, была, как и ее муж Стас, ровесницей Давида, а Анфиса, младшая из них и пока незамужняя, была ровесницей Лали и Глеба. А Ананаси Тихону как раз в конце этого месяца стукнет двадцать семь. Компания у них выходила… весьма интересная. Одна кареглазая блондинка в объятиях очень смазливого мужа, даром, что тигра, ее такая же блондинка-сестра, только с очень яркими голубыми глазами, и ее… почти двухметровый здоровенный паучара. И на самом деле… никто из них Давида-то не ненавидел. Да, вражда Ханов и Симб имела глубокие корни, ведь когда-то очень-очень давно, ещё даже до периода средневековья, именно тигры считались кошками королевских кровей, но потом сплоченные и яростные львы выгрызли этот статус… да вообще у любых других Бастет. Но конкретно эта семья претензий к семье Давида не имела. Давно, когда ещё был жив отец Леры и Анфисы, предыдущий Бон-Бхат перед Марком, он имел отличные деловые отношения с Констанцией Альбертовной. Правда была в том, что могущественная львица могла и сама бы занять занять его место, и Андрей Васильевич во всем бы поддержал эту великую женщину, но по всем законам Бастет Бон-Бхатом должен был быть мужчина. Тем не менее… он очень тесно с Констанцией сотрудничал. И по сути… управляла городом именно она. А потом, когда Констанция Альбертовна… была убита «Пентексом», а Андрей Васильевич — волками Гару… его дочери помнили о бабушке Давида лишь хорошее. Она часто давала им такие… чисто женские напутствия. Единственной претензией к Давиду у сестер, как и у мужа Леры Стаса, была Оля. Ее ненавидел весь кошачий свет Питера, и Ханы этого даже не скрывали. А теперь… проблема, получается, была решена, да? — Ну наконец-то у нашего Давида прорезался вкус! — смеется Стас, обнимая за талию жену. — А то мы уж думали, что ты не родной своей бабушке… — Она бы возненавидела ту львицу, — соглашается Лера. — А Олежка-то сказал, что твоя новая девочка — создание милейшее, — подхватывает и Анфиса, небольшой рост которой смотрелся особенно забавно рядом с ее парнем-пауком. — Слава Гее, что ты остепенился. Эта ваша полигамия… — А я о чем говорил! — аж прыскает со смеху Глеб, аж уткнувшись лицом Серафиму в шею. — Бля, мне эти Ханы уже заходят… Они буллят Давида. Давида, который едва ли не пыхтел сейчас от перенапряжения. Однако спасение приходит оттуда, откуда он его не ждал — это Тихон неожиданно возвращает тему к руслу прежнему, изрекая: — Между прочим, все мои сто пятьдесят братьев и сто пятьдесят одна сестра сошлись в том, что Оля — это ошибка Геи, и у нее там что-то залагало в момент ее создания, поэтому получилось вот так. И пока глаза Серафима предательски округляются, сам Ананаси спешит пояснить: — Я просто родился пауком. Ну, птицеедом. А вот у моего ныне покойного папеньки, кстати, мама сожрала его, чтобы нас прокормить, было девятьсот девяносто девять братьев. К слову сказать, моя бабуля потеряла триста семьдесят из них, когда закинула их к себе на спину, а эти дурачки в итоге разбежались. Впрочем, не думаю, что она была сильно расстроена. Ой, а ныне мы заглядывали к моей тетушке Арахнидии… Вот сейчас Серафим только и был способен на то, чтобы издать жалобное «кар». Ананаси справедливо боялись все. Они были самыми настоящими машинами для убийц — все их хитиновые тела были созданы для того, чтобы уничтожать соперников безжалостно и беспощадно. И если с московским Ананаси не хотелось даже глазами встречаться, то питерский пока казался даже слишком дружелюбным. Он как будто бы и не осознавал своей крутости, пока перечислял все истории своих двухсот семидесяти пяти тетушек непонятно по чьей линии, в именах которых при этом страшно путался. -… Впрочем, когда я пристал к своим маленьким племянникам с вопросом о том, что ждет тебя, Дэвид, в будущем, — а дразнился паук явно специально, — то они соткали из паутины сердечко. Я считаю, что это хороший знак. — Пиздато, — изрекает Давид философски, все косясь на коридор, по которому загадочно пронесся Олег… с чем-то. — Но мне срочно захотелось выпить. — И нам налей, — смешливо фыркает Лера. — Я же надеюсь, что у вас в этой роскоши все еще остался тот потрясающий мини-бар?.. Все ведь отлично помнят, какой выдержки элитный алкоголь всегда держала Констанция Альбертовна!.. Так и идет время до полуночи, когда все перемещаются обратно в гостиную. Все господа Ханы и единственный товарищ Ананаси присоединяются к Давиду в выпивке — как и Глеб, нашедший в запасах его бабушки свой любимый «Совиньон-блан». Тигры еще какое-то время продолжают фыркать про Олю, буквально выдавливая из Давида историю о ее смерти, потому им было искренне интересно, как эта мегера вообще согласилась его отпустить… и совсем не удивились, когда узнали, что вообще-то не согласилась и в итоге буквально вынудила ее убить. И вот тогда… ладно, тигры сменили гнев на милость, потому что их вполне впечатлило то, как Давид буквально загрыз эту суку за то, что та напала на его Лали. Они, кстати, были впечатлены и тем, что милая кошечка, что сумела одомашнить Симбу, оказалась не ягуарессой, а метисом с леопардом. Понравилось им общаться и с Глебом с Серафимом, потому что ни Баламов, ни, тем более, Кораксов они в жизни не встречали, и… когда уже прилично компания подопьянела, в гостиную наведались Марк… с Германом. Это был отличный план — разомлевшие от алкоголя, Ханы не успели даже озадачиться грифоном, сразу практически синхронно умилившись дивному детенышу. А Тихона так и вовсе оказалось от ребенка не оттащить… А потом Лера заметила, что Давид все нервознее и нервознее поглядывает на приоткрытую дверь гостиной… ну, было очевидно, что он совершенно не понимал, где так долго пропадают его Лали с Олегом. А не было их уже… чуть больше получаса?.. Ещё ведь было слышно в какой-то момент возню в прихожей, голос курьера… и не перекрывала этот заговорщический шепот даже играющая в гостиной музыка. — Кстати, Давид, а мы сегодня вообще увидим твою чудесную невесту?.. — проследив за взглядом жены на нервного льва, интересуется Стас. И тогда… Дверь толкаются снаружи, и из-за угла выглядывает Лали. Вот не показывается целиком, а чисто… по голые плечи ее видно. Вся красиво накрашенная, с золотыми блестками и обильно на веках, и немного на губах, с египетскими стрелками… Волосы ещё завила под гофре… красивая, что пиздец, как говорится. — Простите, пожалуйста, гости, что не выхожу пока! — мявкает она. — Но это связано с сюрпризом. Лабуба души моей, потерпи немножко, пожалуйста!.. Осталось пять минут!.. — Он… теперь лабуба? — хихикает Анфиса. — Большой и страшный Симба, который по праву рождения должен был всем присовыва… Но она не договаривает. Потому что Лали вдруг аж… ну, да, как котеночек, но все же прям рявкает: — Чтоб я такого больше не слышала! У меня такой же хороший слух, как и у вас, я слышала каждый стеб и поганую колкость! Я ж потом устрою, вот клянусь! И пусть прозвучало совсем не так грозно, как эта маленькая легуаресса надеялась, но один только вид сведенных темных бровок и вот прям… испепеляющий взгляд огромных мультяшных карих глазок!.. все вкупе заставило Ханов аж по струнке вытянуться. И когда Лали вновь уже скрылась за углом… — Вот это было воинственно! — даже… тепло улыбается Лера. — Она так тебя любит, я правда поверила, что сейчас маленькими коготочками мне в лицо вцепится за каждую шутку… — Вы не видели, как она сожрала охранника «Пентакса», пошедшего на Давида с пистолетом… — а что? Глеб-то тоже сестрой гордился. Сам в ту же роковую ночь половину сотрудников порвал в клочья за своего любимого. И вот сейчас, все так же любимого ворона в своих объятиях всего нежа, он обращается уже к будущему зятю-льву: — Но мне ж не одному показалось, что сестричка моя… весьма неодета?.. И вот это Давида искренне, блять, взволновало. Наверное, это не была такая вот именно ревность, потому что Давид ни на секунду не сомневался, что они с Лали безоговорочно созданы друг для друга и в жизни ни на кого другого больше не посмотрят. Но это было такое… собственничество. Чисто звериное, львиное, очень жадное собственничество. Картина немедленно нарисовала изящную фигуру Лали, в которой он знал буквально каждый миллиметр, в каком-нибудь очень красивом платье… хотя он не был уверен, что там платье было… Но был уверен, что на все это великолепие сейчас пялится Олег. Как Грондр, он, блять, был слеповат… но знание того, что он от великолепия Лали сейчас точно ослепнет окончательно, будоражило и без того беспокойный разум Давида. Ведь никто… никто, блять, не должен пялиться на его женщину, кроме него самого! Всем остальным разрешалось только восхищаться и завидовать, но… но… — Ла-а-аль! — громко рычит Деймур. — У вас две минуты, иначе я вышибаю чертову дверь и начинаю жрать кое-чей бок!.. — Сиди ты, — смеется Глеб, откинувшись на спинку дивана бархатного дивана, Серафима за собой и утягивая, чтоб у него на груди аж распластался. — Если у нее не получится сюрприз, она будет плакать, и ты тогда сожрешь уже сам себя. Знаем, бля… А вот это контра. И потому приходится ждать все пять минут. Весьма нервные пять минут. Зато, когда наступает полночь… Свет с гостиной гаснет. Конечно, это по-прежнему не было ни для кого проблемой, но… тогда дверь наконец распахивается сама. Но видят собравшиеся гости совсем не Лали, а… Олега. Вернее, и Олега-то практически совсем не было видно… за огромным тортом почти в человеческий рост, который он вкатил в гостиную. Дизайн был потрясающий. Три гигантских яруса. Сам торт — полностью черный, но весь он был украшен… золотой росписью. Богатые такие завитушки, очень похожие на арабески в орнаменте или волюты в архитектуре и ковке. Весь такой торт в стиле ар-деко с надетом чего-то королевского, идеально вписывающийся в дизайн пентхауса. И главное — на центральном ярусе, самом крупном, из съедобного золота была сделана… голова льва. Прям невероятно детализировано выполненная, красивая до невозможного. А над третьим ярусом… можно сказать, был ещё один — просто гигантская золотая корона. Конечно, не весь торт был съедобен. Лишь внешние слои, потому что внутри… был спрятан полый каркас — бутафорский торт-сюрприз. В их случае не было прям всех двадцати шести свечей — были лишь две в виде цифр два и шесть, но огромные и такие же золотые, как остальное оформление, вставленные в средний слой прямо около изображения льва. И пока Олег пел своим сладеньким голоском «С днем рождения, Давид!», что тут же подхватили все остальные, хихикая, потому что догадались, что сейчас будет… Их личный Пумба вдруг снял тяжелый верхний ярус… прямо из торта не резким, а очень-очень плавным, изящным движением, поднимая руки вверх, мол, «вуаля!», появилась Лали, допевая: — С днем рождения, любимый… с днем рождения тебя!.. И в свете двух больших свечей, было отлично видно… то, как переливалось ее платье. Оно было выполнено целиком из позолоченного жемчуга… и так-то вообще-то… только из него. Лиф был встроен в платье и не имел лямок, отчего грудь выглядела особенно красиво, а ниже было видно и округлившийся животик, потому что сразу под грудью уже никакой ткани не было, лишь жемчуг, и… под длинной жемчужной юбкой… ну, было очевидно, что имелись только трусики. Милые такие, кружевные, блять… — Ну, ты чего? — хихикает Лали, допев. — Задувай свечи!.. Создавалось ощущение, что если бы сейчас горели не эти свечки, а он, Давид бы этого даже не заметил. Он был… нет, не просто очарован, нет, не просто в восторге… это было бы слишком мелко для описания того, что он испытывал. Он был буквально… зачарован. Даже в тусклом свете свечей жемчуг переливался и блестел, но гораздо ярче для Давида сейчас сияла Лали. Она словно вся… таким золотистым светом окружена была. В сердечках, в которые сейчас превратились глаза Давида. Он видел ее самой разной. Грустной и счастливой, вознесенной и буквально сломленной, самым невинным ангелом и самой отчаянной грешницей. Он видел ее… на самом деле, маленькой девочкой, которой было очень-очень больно, и вот сейчас, матерью, женщиной, такой дикой кошкой, от которой в ужасе бы разбежались все львицы, и при этом его маленьким нежным котенком. И какой бы Лали перед ним не появлялась, прекраснее нее не было никогда и никого. И вот сейчас… весь этот восторг нахлынул на него в один момент. Давид даже толком не заметил ни золота, ни роскошества торта. Не заметил и того, что, блять, реально чуть не поджег себе рукав рубашки. Благородному Пумбе пришлось этого безобразника спасать, а Давид все… Единственное, на что он оказался способен — это издать глупенькое «мяв». И глаза при этом такие, как у тех котов, которые впервые увидели свет гирлянд. Самая прекрасная гирлянда сейчас стояла перед ним, и у него от любви реально даже руки трясутся, когда он помогает Лали выбраться из торта, а потом просто… не позволяя ни шагу ступить по полу, он, на руках ее держа, кружит, и… — Горько! — смеется Тихон, салютуя всем своим стаканом. — Ой, блять, я такое сейчас… горько устрою… — выдыхает Давид, у которого предательски заплетался язык. — Мы… мы это… ненадолго… Ему просто надо было… побыть… с ней, блять. Даже вот не ебаться… наверное… а просто… налюбоваться вдоволь. Без чужих взглядов. У него все еще много вопросов к Олегу… Вслед им раздается очень даже добрый, даже теплый тигриный смех и вот эти вот… подбадривания такие с торжественным свистом, мол, «давайте там, разнесите спальню!»… Но сама Лали, хоть и пищала от счастья, потому что опять довела своего Симбу до вот этого состояния, все равно немного поупиралась, пока он нес ее на ручках в их спальню: — Погоди-и-и!.. Я хочу, чтобы ты при свете торт разглядел, я так над дизайном старалась!.. Действительно — очень старалась. Ей хотелось, чтобы его первый день рождения, который они встречали вместе, прошел просто идеально, хотела, чтобы Давид его запомнил на века вперед, буквально навсегда, и… Вот они оказываются в его комнате. Лали, оказавшись на ногах, все еще аж заскулить готова, тянуть Давида обратно в гостиную, чтобы все-все-все, каждую детальку, каждый завиток осмотрел и оценил, но вдруг… она чувствует уже не легкое шевеление, будто в животе рыбка плавает, а как будто прям… полноценный пинок. — Ой!.. — аж выдыхает Лали, затормозив на месте и инстинктивно положив руку на живот. Глазки округляет, ресничками хлопает пушистыми, и… Разумеется, Давид пугается. Стоит она тут такая… вид словно напуганный, за живот держится… но в моменте, когда он уже едва не побледнел, Лапина спешит схватить его за руку и пропищать: — Он… толкается!.. Прям… прям толкается, Давид!.. Ты… ты потрогай, потрогай!.. — и только потом понимает, что… это же не бисер какой — это крупные бусины жемчуга, которые явно помешают ее льву ощутить шевеление полноценно. И потому… Как бы не было жалко платье… — Рви. Я тебе серьезно говорю, рви!.. Платье, зараза, оказывается очень крепко сплетенным, и чисто человеческими руками распаниковавшийся Давид его порвать не смог. И тогда… настало время применять всю львиную мощь. Вот сейчас — даже не на сто процентов, а на… весь миллион, блять!.. Когда на его руках проглядываются львиные когти, дело идет гораздо быстрее. Бусины звонко рассыпаются по полу, и каждая свалившаяся жемчужина отдавалась в такт бешено стучащему сердцу Давида. А если он не успеет?.. А если он… не почувствует самые первые толчки? А если он проебет такой важный момент? И когда Деймур добирается до живота, прикладывает к нему предательски трясущуюся руку, предусмотрительно спрятав когти… Он ничего не чувствует. Все внутри предательски екает, и горло сводит паническим спазмом. Давид прислушивается к ощущениям, но не ощущает ничего, а Лали смотрит на него с такой надеждой, Лали едва не плачет… И у Давида буквально губы холодеют, когда он пытается едва ли не проскулить: — Я не… я не… И вдруг — мощный толчок. Ровно в то место, где лежала рука Давида, и этот жест буквально кричал что-то вроде «Пап, ну ты что, совсем долбоеб, ты не туда положил!». А еще Деймуру вдруг думается, что у них… точно футболист получился, не иначе. Может, с оборотнем в рядах, Россия наконец начнет выигрывать, блять?.. Он не понимает, что у него опять щеки мокрые. Не понимает, что буквально… на колени перед Лали падает, целуя ее живот, а потом прижимаясь щекой к этому месту. Мокрые дорожки расчерчивают ее кожу, но это были… слезы истинного счастья, блять. Слезы такой безграничной любви, слезы просто… обожания. Боготворения. Всего и сразу. — Я тебя люблю, — сбивчиво шепчет Давид, когда начинает целовать все, куда только может дотянуться. — Я тебя люблю, я вас люблю, я просто… я так люблю… Люблю, люблю, люблю, люблю… А Лали зарывается пальцами в его волосы, ласково перебирая такие мягкие-мягкие прядки… с начала июня его отросли, и теперь даже немного завивались от влажной погоды… но стоило отметить, что сейчас мокроту Давид сам — даже питерские дожди не понадобились. И вот эта реакция… Это то, чего она и добивалась!.. Ну, чего хотела для него в этот день рождения. Если и слез… то исключительно счастья. Для Лали было больше всего на свете важно, что Давид был с ней счастлив. Она же… да, она тоже иногда ещё вспоминала Олю. Думала о том, что та тоже была беременна… Хотя их львенок и не дорос до размеров Серафима-младшего и в половину. Он… не успел. Такое решение приняла его мать. Но Лали… Как бы это мерзко ни звучало даже в ее собственной голове… она часто думала о том, что… она знает, что того ребенка так не желал. И просто само знание, что этот мужчина, просто восхитительный, роскошный, прекрасный и просто самый-самый взял и… выбрал ее, отказался от всего, чему его учили… кроме матриархата, да… все это отдавалось внутри таким теплом… Лали сейчас перед ним ведь тоже максимально уязвимая стояла — теперь, когда красивым платьем удалось полюбоваться всего несколько минут, она осталась лишь в одном элементе нижнего белья, но… вот сейчас это не ощущалась никак… пошло. Напротив — Давид мог видеть ее практически всю, все изменения ее тела, которые произошли… из-за силы их любви. В их семье… было место и похоти, но и та рождалась исключительно из глубоких чувств. Их случай — это не когда просто, черт возьми… вытащить не успел или ещё что. Да, Лали не планировала беременность прям в их первый раз, но… уже тогда она поняла, что… так рада, если все получилось… и видела тогда, что и сам Давид… аж светился от одной только мысли об их возможном котенке. А теперь… он был не просто возможен. Он был осязаем. Он прямо сейчас… реально толкался у нее под сердцем. — Ты знаешь, что я буду спорить, что мы любим тебя сильнее, — смеется Лали, так отчаянно… силясь не всхлипнуть, чтобы слезы не пролились и не попортили ей макияж. — Потому что нас, на минуточку, двое! Мы числом возьмем! Особенно учитывая, каким котенком будет их малыш… Крупным. Сильным. Как там вождь сказал?.. Величайшим в обоих родах?.. — И ты просто… Но она не договаривает — снова чувствует толчок, который приходится точно Давиду в щеку, которой он прижался Лали чуть ниже пупка. Она снова смеется, почесывая кожу его головы, пока он аж невольно урчать, как трактор, не начинает. Но… — Вот наш сын подтвердил! А ещё… я все равно хочу показать тебе торт! И чтобы ты его попробовал! Он должен быть внутри как «Красный бархат», в смысле, ну, с сырным кремом!.. Я так старалась!.. — И кто я такой, чтобы спорить… с вами обоими?.. — рокочуще смеется Давид, хотя выглядит при этом, как самый глупый котенок. Но, разумеется, они никуда не выходят, пока не одевают Лали снова. В этот раз, конечно, выбор пал на гораздо более простое платье, но Давид совершенно искренне заявил, что для него она будет самой прекрасной даже в мешке из-под картошки. Судя по тому, какой безудержный флекс устроил Серафим-младший в этот момент, он здесь с отцом был полностью согласен. И тогда они возвращаются к гостям. И там Давид долго восхищается тортом, разглядев каждую деталь, оценив весь вложенный Лали труд, но в итоге… несмотря на то, что вкус действительно оказался богоподобным, для него не было ничего слаще, чем губы его любимой женщины. *** А ведь это было лишь начало дня рождения — гости разошлись лишь около трех часов ночи, а поздним утром, когда семья кое-как раздуплилась, они все вместе отправились покорять Петербург в этот раз не только в виде прогулки, но и в посещении культурных мероприятий. Так, например, они набрели на экскурсию под названием… «Интимный Эрмитаж». Максимальным количеством человек для группы как раз оказалось четверо, поэтому лишних людей с ними не было в момент, когда они прибыли на первую точку — Дворцовую площадь. Они прошли и парадные залы, и личную половину царской семьи, узнавали про то, как в те времена вообще жили за закрытыми дверьми, посмотрели на… запрещенное искусство. Им предложили путь для «самых искушенных», рассказав о самых горячих эротических темах того времени, и вот тут Лали, развратница в постели с любимым, даже немного краснела… Потом попали в кинотеатр под открытым небом, где так удачно показывали мультфильм «Коты Эрмитажа», а вечером плавали на теплоходе по Неве под разводными мостами. И все было… идеально. Снова в Москве все семейство оказалось лишь вечером следующего дня. И тогда на всех свалились трудовые будни и прочие нерешенные задачи. Лали после слов Давида о том, что ей можно было бы всерьез заняться пением… об этом даже задумалась. Так все они ещё в Сапсане обсуждали такую возможность, ведь, как выяснилось, у каждого из четверки даже имелись тексты для потенциальных песен… А Давид как раз в принципе зарабатывал на гострайтинге и музыкальной аранжировке и звукорежиссуре как таковой. Мог бы быть… интересный опыт. А ещё на следующий день Деймур как раз получил очередной музыкальный заказ, и ему предстояло целый день провести на студии, когда как Глеба ждали дела, связанные с семейным ювелирным бизнесом. И так Лали и Серафим остались в квартире наедине с малышом Германом, и… Она же должна рассказать про первые котеночьи толчки!.. — Си-и-им, — зовёт она, заныривая на кухню как раз в тот момент, когда Кайнов кормил грифончика. — А как ты смотришь на то, чтобы сходить со мной попырить на мое свадебное платье?.. Оно уже готово как раз! Время летело страшно быстро. Казалось бы, не так давно Серафим ввалился в комнату Лали, рассказывая, разумеется, о самом главном аргументе весомости льва — о большой письке, блять, — а теперь вот… Лев — это уже не просто лев, а Давид, который оказался очень пиздатым, у Лали — очаровательнейший животик и колечко, а сейчас они пойдут смотреть на ее свадебное платье. Это же… охуеть. И вот и в Германе остается все меньше этого котеночье-птенчикового, и как бы уже скоро все углы в этом доме будет собирать Серафим-младший, потому что Серафим-старший был уверен, что пока они маленькие, они все неуклюжие, а значит у него и Лали точно будет ежесекундный инфаркт, и… И собственное кольцо в этот момент так приятно греет палец, но вместе с этим опять накатывает страшное волнение. За все и сразу, блять. А что?.. Он в жизни не ебал, как оно это вообще… свадьбы, блять, играть!.. — Пиздец, — в итоге выдыхает Серафим, качая головой и мягко улыбаясь. — Извини. Я просто немножко охуел, что типа… прикинь, это я скоро тебя замуж выдаю! И не за кого-нибудь, а за вот того самого Симбу! И прям… замуж! Герман, словарный запас которого, благодаря папеньке, пополнялся далеко не самыми хорошими словами, заинтересованно склоняет голову, а потом издает очень многозначительный «урк». И так как пока больше перфомансов с человеческой речью он не выдавал, а его птичий клекот понимал полноценно только Серафим, он смеется, кивая: — Разумеется, Герман Серафимович, куда ж без вас? Без вашего одобрения мы ничего не одобрим, разумеется, безусловно… Малыш, конечно, ничерта не понял, но то, что его возьмут с собой, его явно обрадовало, и он мгновенно забыл про еду. И пока он уже традиционно взбирается папке на плечи, Кайнов поворачивается к Лали: — И вообще, ты еще спрашиваешь!.. Собираемся? Тебе надо чем-нибудь помочь? Он, конечно, не эксперт абсолютно, но передвижения с животом выглядели все-таки крайне неудобными… Но Лали скакала горной ланью. Или… совсем не ланью все же — Лали, хоть и обладала глазами олененка, с каждым днем все легче принимала свою кошачью натуру. Раньше вот… так тяжело мир оборотней до Давида выносила, не понимала, почему ей было суждено родиться не простым человеком, а сейчас… вся наслаждалась и собой, и самой жизнью. Она больше не чувствовала себя неправильной. Наверное, потому… что человек… или кот как раз рядом был более, чем правильный? Так вот — Лали было лучше всего сравнить с беременной кошкой Варей породы сфинкс из тик-тока. Та умудрялась аж на шестьдесят четвертом дне, когда уже рожать должна была, лазать по когтеточкам, жрать, как не в себя, хотя обычно кошки так не делают, и гонять игрушки вместе долгого сна. Вот… как-то так протекали и будни Лали. Она чувствовала себя очень и очень бодрой. И сейчас всей процессией тоже руководит, да. Салон платьев, в который она обратилась, находился недалеко — рядом с Тверской-Ямской, если ехать от их дома на север. Или даже… идти пешком, раз хорошая погода позволяет. А она позволяла… пока сама Лапина даже позволяла себе носить каблуки и умудрялась не уставать ни разу. Не шпильки, конечно, но… Вот так они и шли — будущая миссис Деймур, ее самый лучший друг и его сын, который все тяжелее и тяжелее помещался в большой карман его толстовки. — Я тут тоже вспоминала, — признается она, когда они уже выходят на улицу. — Ну, тот день, когда я едва не помирать решила, потому что… как сейчас понимаю, реально влюбилась в Давида с первого же взгляда, но тогда из-за своей самооценки ещё не верила, что он мог влюбиться в меня в ответ, пока он… уже занимался планом по убийству моего дяди. И вот тот наш с тобой разговор. Про риски в любви, помнишь? Когда тебе сразу понятно стало, что я Давиду понравилась, а я все упиралась… и как Глеб, как дурак, сидел рядом и не понимал даже, что, приводя в пример себя и свою любовь, ты о нем говоришь. А теперь вот да… мы окольцованные, а я ещё и пузатая, — чистый, искренний и такой мягкий смех. — Иногда я даже… не верю, что все так сложилось! Ну… прям сном кажется. Как видения из Умбры. Но это… Наша реальность, прикинь?.. Так и идут — Лали, держащая Серафима под локоть, сам Кайнов, из кармана которого слышно, как там барахтается Герман… и учитывая то, что находился он тоже на уровне живота Серафима, Лали тут-то и вспомнила… что ещё рассказать хотела!.. — Ты, кстати… только представь!.. Я долго думала, что подарить Давиду прям на день рождения, но потом поняла, что… ну, всё материальное — всё мы можем достать себе сами абсолютно в любой день. А я просто хотела устроить ему праздник. И сынишка наш… мне в этом пиздец помог. Типа… просто решил взять и… начать впервые по-настоящему толкаться! По сути, сейчас друг должен это чувство понять… ну, когда на уровне его живота уже аж выпирает карман, словно туда реально кота целого запихнули, и тоже лютый флекс устраивает… Из многострадальной толстовки доносится многозначительное «Ур?». Герман, конечно, был очень глупеньким и еще далеко не все понимал, но смысл того, что его, получается, двоюродный племянник устраивает движ, да без него, уловил быстро. И потому у малого мгновенно возникли вопросы и некоторые недопонимания… — Нет, малыш, он пока не может с тобой играть, — смеется Серафим, заталкивая одну руку в карман, чтобы зарыться пальцами уже в вообще не птенчиковый пушок, а прямо в перья. — Но уже очень скоро… Уже очень скоро. Он все еще не мог поверить. И вот теперь на губах расцветает совершенно глупенькая улыбка, когда он смотрит на живот Лали и в очередной раз осознает, что это же, блин, котенок! Их с Давидом котенок, который… нет, Серафим все еще настаивал, что он должен быть похож на Лали… — Лаль, ты такая крутышка, — выдыхает птичка очень глупенько, но восторженно. — Я так вас… я поздравляю, блин! И я торжественно клянусь, что когда ты скажешь об этом своему брату, я виртуозно сделаю вид, что вообще впервые об этом слышу… И смеется невольно, когда представляет, как бы перекосоебило Глеба, если бы он узнал, что обо всем узнал последним. Серафим в жизни этого не допустит. Но сейчас… он невольно снова взгляд опускает, и… — А сейчас… — чуть опасливо начинает Кайнов. — А сейчас… малой спокойный?.. Ну, или… Ему же тоже, блин, хотелось!.. И именно в этот момент Герман из толстовки возмущается особенно драматично, и у Серафима аж… сердечко, блять, екнуло. — Он требует знакомить его с братом, — поясняет он для Лали, расплываясь в еще более широкой улыбке. — Я клянусь, прямо требует… Лапина в ответ тоже тепло смеется, тормозя — вообще поебать, что посреди улицы. Воровато по сторонам оглядывается и встает ровно напротив Серафима так, чтобы, если Герман покажется с одной из сторон большого кармана, случайным прохожим было его не особенно видно. И тогда вот… — Я не могу сказать, что сейчас он толкается так сильно, как тогда про Давиде, — говорит она, улыбаясь. — Но я чувствую шевеление. Вы можете прикоснуться оба, и… он часто на такое реагирует. Если руку приложить. А ведь Герман, действительно аж наполовину высунувшийся, что было видно головенку воронью и передние кошачьи лапки, даже соображает, что коготочки втянуть надо. — Давайте, смелее! — подбадривает Лали. И вот тогда, когда ладонь Серафима и лапка Германа оказываются на ее животе… она чуть-чуть их перенаправляет, перекладывая их сразу под пупок, где обычно шевеления можно было, как и в низу живота, ощутить сильнее всего… и вот в этот момент… Чувствуется. Настоящие пинки. И ведь… реально на грифона реагирует особенно сильно!.. Лали аж смеется заливисто, снова невольно ойкая: — Блин, котеночек, ты бы не толкал так маму, я же и равновесие потерять могу… — Пусть ребенок активничает, Лаль, — смеется Серафим в ответ. — Я же… я всегда тебя поймаю. Может, опора из него была так себе, а если говорить объективно, то и вовсе хреновая, но… это не значило, что он бы не постарался. Это не значило бы, что он бы не переломал себе все косточки, не вывернул бы крылья, чисто чтобы Лали удержать. И где-то в глубине души Серафим понимал, что он уже слишком часто лажал и перед ней, и перед Глебом, чтобы вообще что-то говорить, но… Речь сейчас шла далеко не только о падении физическом. И он просто не может не удержаться от того, чтобы… не отбить кулачок животу Лали. И в момент, когда костяшки соприкасаются с кожей, по ним четко прилетает… ну, наверное, пяткой. Да так лихо, что не только Лали сгибается, ойкая, а и сам Серафим ощущает в кулаке такую внезапную ноющую боль. — Эй, малой, все-таки полегче, да! — аж суетится он, шутливо ворча, но… — Мы тебя тут все очень ждем. И твои крутые мама, папа, дядя… И я тебя тоже жду. И вот только тогда… они продолжают путь. В процессе Серафим успевает три тысячи раз спросить, точно ли с Лали все хорошо, и на всякий случай начать ее держать крепче, мало ли, а Герман, взбудораженный тем, что познакомился с братом, еще долго не мог утихомириться, но наконец они доходят до свадебного салона. И до того, как они переступают порог, Серафим не может не сказать: — Дай угадаю, оно будет пятнистое? Не поверю, что ты бы выходила замуж просто в белом! — Как хорошо ты меня знаешь, — лукаво стреляет глазками Лали. — Да. С того момента, как я, благодаря Давиду, приняла внутреннюю кошку и узнала вообще, что я не только Балам, но и Багира, то… я не могу, меня ещё сильнее ко всему пятнистому тянет!.. Обслуживает их не простая администратор — выходит сама хозяйка салона, которая и была главным дизайнером своего небольшого, но очень крутого бренда. Лали и сама в последнее время активно занялась дизайном по всем фронтам — и тортами на дни рождения Давида и Серафима занималась, и кольцами… но тут ей все же помогли — с одеждой работать было всё же немножечко сложнее. И вот тут, после кратких, но теплых приветствий, Лапиной и, очевидно, ее главной подружке невесты выносят в чехле… настоящее великолепие. Когда фирменный чехол снимают, на вешалке перед ними… буквально произведение искусства!.. Платье было сделано с корсетом, рассчитанным на тоненькую талию Лали по ее прежним меркам — к счастью, будучи оборотнем, можно не переживать, что после родов наберется лишний вес. У платья не было бретелек, были большие чашки под грудь… и все это — в леопардовой расцветке. И материал такой… прям мягкий бархат. Не панбархат, имеющий блеск, а такое вот матовое смешение велюра и вельвета с очень-очень мягким ворсом. Снизу корсета имелся золотой ободок, инкрустированный настоящими бриллиантами — тут уже помог родной семейный ювелирный бренд. И от обруча вниз шла пышная юбка — она была все из того же материала с леопардовым принтом, что и корсет, но верхний слой был выполнен из прозрачного розового фатина — как раз к этому же моменту, когда Лали наклонилась потрогать ткань, владелица салона принесла саму фату. Та будет не просто крепиться на волосы — нет, такая же розовая тонкая фата, как и на юбке, но с леопардовыми пятнами, как на самом платье, была прикреплена к настоящей короне. Негромоздкой, очень изящной, сделанной на манер египетской и, разумеется, тоже усыпанной драгоценными камнями. И если корсетное платье сейчас Лали по понятным причинам примерить не могла бы, то вот фату с короной… Лали очень шло золото — теплый, приятный цветотип и шоколадные глаза и волосы в помощь. И вот на ее голове красовалась египетская корона из золотых завитков, которую спереди украшала свойственная богу Ра птица. А вниз так и струился этот мягкий и прозрачный розово-леопардовый фатин практически до самого пола… — Ну как тебе? — покружилась Лали, смеясь. — Я похожа на Клеопатру? У меня ещё будет колье от нашего бренда, которое с ягуаром и розовыми бриллиантами, и крупные серьги к нему с имитацией кошачьих глаз… но вот эта птичка на короне, видишь ее?.. Я, короче, вкладывала не совсем смысл с Ра… это типа ты! Ты же правда был первым человеком, который… меня к Давиду прямо подтолкнул, даже когда я сама ещё панически собственных чувств боялась… — Да ну бро-о-о-ось, ну ты чего! — едва ли панически выпаливает Серафим, который хорошее в свой адрес принимать так и не научился. — Ниче такого я не сделал… Это же вы крутышки были! Ну то есть, если бы Давид не был бы таким, каким мы его узнали, а ты бы не смогла найти в себе смелость в него поверить, мы бы тут сейчас стояли? Да нихуя!.. Ну и типа… я считаю, что моя единственная заслуга — это когда я… ну… цифры тебе всякие озвучил!.. При ребенке такие страшные подробности Серафим озвучивать не решил, потому что иногда Герман был все-таки слишком сообразительным. Но когда он разворачивается боком, чтобы грифончик тоже мог посмотреть, то писк, раздающийся из кармана, явно был очень восхищенным. — Ему нравится, — поясняет Серафим для Лали, а у самого-то… аж щеки красные до сих пор. Засмущала. — И мне очень нравится. Ты такая красавица, Лаль! Прям вот знаешь… не то что «как» принцесса — ты принцесса и есть. Такая вот прямо… как сказочная, знаешь? А ему сейчас было страшно представить, что будет на самом моменте свадьбы. То есть, наверное, к алтарю, как, к сожалению, последний родственник мужского пола, ее поведет Глеб, и вот просто… Серафим себе всю эту красотищу представил, и сердце затопило страшно сентиментальной нежностью. А вроде ведь… совсем не так давно на ее кровати лежали, пялились в потолок и только мечтали… о всяком. Разумеется, любовном, сладком, а сейчас… сказка стала реальностью, да? — Мне кажется, меня надо будет садить на транки, — честно признается Серафим, чуть не ляпнув чисто машинальное «как у Пентекса тогда». — Потому что, на самом деле, есть мнение, что всю вашу свадьбу я буду рыдать от счастья, как идиот… Кстати, а что по туфелькам? Я экспертно считаю, что сиять нужно во всем… Бля, а прикинь, если ебануть эти, как у египтянок, типа босоножки, а дальше сверху высоченные завязки аж до колена? И тут же сам прыскает от смеха. Нет, сто процентов, будет адски красиво, но… — Извините за мою пошлость, — смеется ворон, — но представь, как перекосоебит Давида, когда ему придется это все в тебя снимать!.. Герман-то тогда все бусины с платья собрал и до сих пор ими игрался. — Зна-а-аешь… — тянет Лали, так же совершенно счастливо смеясь. — Вообще я выбрала культовые леопардовые босоножки от Сен-Лоран, знаешь, у которых ещё шпильки выполнены в виде сплетения букв «YSL», но сейчас мне та-а-ак понравилась идея с завязками до колена, что я считаю, что мы обязаны их апгрейдить… Понравилась ей мысль лучшего друга о том, как Давид будет все это великолепие снимать… а ещё как красиво будет, когда она поставит ножку на стульчик, а уже муж будет снимать с ее ноги подвязку, чтобы бросить в зал неженатым мужикам… Лали очень рассчитывала, что ее лев снимет ее зубами. Чтоб прям… по-звериному. — У меня ж ещё подвязка будет тоже леопардовая под юбкой, — продолжает она. — С черным бантиком и, разумеется, бриллиантами в центре. Милая и офигенная, прям пиздец! А ещё там продуманы уже всякие моменты типа… у меня будет прям здоровенный букет! Из настоящих растений, разумеется, а не бутафорский. Там будут розовые леопардовые лилии, пальмовые листья и ещё листья монстеры. Главное, им кого-нибудь не убить, когда бросать буду… И я макияж и ноготочки на «Пинтересте» выбрала! Короче, это должно быть все вместе просто невероятно красиво… А про жениха-а-а… и госте-е-ей… — И я короче хочу, чтобы все гости надели что-то, символизирующее их животные облики! — аж хлопает в ладошки от нетерпения прекрасная невеста. — И нет, я не про костюмы животных, если что!.. Но просто чтобы там у кого-нибудь принт был, а у кого-нибудь хотя бы какая-то деталь… Тому же Сеге разрешено надеть его любимые кроссовки от «Пумы». А вот Дави-и-ид… я буду тираном, если напялю на него леопардовый пиджак?.. А ещё я выбрала таку-у-ую брошь со львом, просто закачаешься!.. Все буквально должно выглядеть… как вот в «Короле Льве», да. Когда куча разной фауны пришла на церемонию Симбы! — Я найду тебе рубашку с перьями. И я серьезно. И Глеба тоже в наш принт! И… и… Об организации этой свадьбы Лали могла бы говорить часами. — Подождите, подождите, я не успеваю записывать! — предательски сыплется Серафим, делая вид, что достает блокнот и старательно записывает. — Подожди, это я все понимаю, но я позволю уточнить, а что должны надеть на себя кабаны и крысы?.. Нет, я не сомневаюсь, что с Олега станется отрастить себе чисто пятачок и прийти так, но… Блять, а павук? Блять, Лаль, я все еще не отошел от историй от маленьких колоний паучков на паутинках!.. И вроде как бы ему, как птичке, насекомых вообще негоже бояться, но только не тогда, когда речь идет об Ананаси. А после того, как новоиспеченный питерский друг рассказал все эти восхитительные пьяненькие страшилки, Серафим внезапно обнаружил в себе легенькую арахнофобию… И предательскую тревожку. Опять. Типа… послушал про то, как Лали продумала свою свадьбу… и такое легенькое тревожное кольнуло, что они вообще про свою еще даже не разговаривали, и Серафим понятия не имел, что, кого и куда и будет ли вообще что-то. Понятно, что еще было время, но… Страшно, блять!.. И тревожно очень… Но виду сейчас он не подает. Естественно, Серафим готов пролистать всю доску на пинтересте, послушать про каждый бокальчик и каждую маленькую финтифлюшечку, но он все равно посчитал, что должен заверить: — Бля, ну знаешь, госпожа тиран, я не знаю, может, я чего-то не понимаю, но я готов поклясться, что ради тебя Давид и пиджак леопардовый наденет, и… не знаю, блестящие леопардовые трусы. Я не уверен, что они вам понадобятся… Блять, прости Гея мою душу грешную!.. Ну, а что? Нет, кроме шуток, Серафим не сомневался, что Давид, да и вообще все, кто будет на самой пиздатой свадьбе века, согласятся на любую хотелку прекрасной принцессы Лали. А Давид, если потребуется, и египетских богов им сюда возродит. Ну, чтобы было. Или в Африку сгоняют. Кстати, об этом… — Кстати, важное уточнение, а мы будем инициировать сцену из «Короля Льва», когда ты родишь? — весело интересуется Кайнов. — Мне, вообще-то, к тому моменту надо перышки вычистить, все дела… — Разумеется! — со всей готовностью заверяет Лали. — Но лучше не когда прям рожу, а когда малыш в первый раз в котенка обратится… они же в мультике и фильме тоже не слепого новорожденного львенка принесли, а уже и глазки открывшего, и все такое!.. А что? Она настроена серьезно. Сам вождь Баламов сказал, что Серафим-младший будет величавшим представителем всех своих родов! А это значит и величайшего Симбу, и Багиру, и Балама… новый царь зверей!.. Лали так любит этот мультик. Серьезно! Душу рвет сцена с Муфасой, особенно с того момента, как она полюбила Давида, ведь она уверена, что он будет именно таким же отцом для их маленького лилегуара… самым лучшим, заботливым, сильным, мудрым… оставаясь глупеньким наедине с ней. Своей в скором времени законной женой и единственной самкой. — Я, кстати, серьезно рассматриваю Африку для свадебного путешествия… — чуть задумчиво продолжает она. — А что? На территории Баламов, в Мексике, мы уже были, а это значит, что теперь очередь Симб… но поедем, чур, все равно все вместе! Ой, а ещё Глеб говорил, что хочет с тобой в Бразилию. И мы ещё можем в Индию, раз я наполовину Багира! И… и… Ради Геи, я сейчас с ума сойду от счастья, прости, пожалуйста, что столько болтаю… Это Лали договаривала, к счастью, уже отдавая фату обратно дизайнеру. Попутно умудрилась успеть восторженно похвалить ее за проделанную работу… и уже потащить Серафима обратно на улицу, продолжая лепетать: — Так, ладно, что мы все обо мне… ты как все же, Сим? Все хорошо? Прости, что я так закрутилась в последний месяц, я же постоянно что-то организовывала, то ваши дни рождения, то Мексика, то ещё что… ни единого практически дня нормального дружеского чилла не было… чтоб вдвоем прям. И я бы… была бы плохой сестрой, если бы с тобой кое-чем поделилась… но я не плохая сестра, поэтому молчок, как и с кольцом!.. Глеб-то с ней обсуждал их свадьбу. Опять просто страшно ссался облажаться, сделать что-то не так, поэтому хотел прийти к жениху уже с готовой концепцией. Даже согласился, как у Лали, Пинтерест установить и доску сделать… — А чего не говорить о тебе? — резонно интересуется Серафим в ответ. — Ну типа, я имею в виду, это ж твой праздник. То есть, как бы, всех нас, но я имею в виду, что в первую очередь на нем королевой будешь именно ты. А я какой лучшей подружкой буду, если не скажу, что вот, эти ноготочки пизже, чем те ноготочки, а вот сюда лучше вот такой листочек воткнуть, м? И у меня точно к тебе ну вообще никаких претензий нет, Лаль, я ж тебя люблю!.. Претензии из всех у него, разве что, имелись к самому себе. Потому что Серафим продолжал быть искренне уверенным в том, что с головой у него все-таки что-то не так. Может, блять, реально совсем поехал после лаборатории, потому что самые знатные перфомансы он начал выдавать уже после, но… Нет, блять. Это проблема не в ком-то была, это не они что-то не так делали. Это просто было в Серафиме, которого прокатывало по ебейшим эмоциональным качелям, от которых он сам уже и устал. Просто, ну… сам себя не вывозил. Вот сейчас-то, блять. Ну вот сейчас… почему нихуя не получалось счастливым-то за себя быть? Типа чисто вспышками, урывками какими-то… — По-моему, я реально кукухой еду, — в итоге тихо признается Серафим. Птичьи метафоры от ворона — это, конечно, восхитительно, да. — Или слишком много думаю, не знаю. Или просто… слишком. Не знаю, блять, понимаешь, мне иногда просто… нехорошо, а я даже не понимаю, почему, понимаешь? Но чувствовал себя при этом очень мерзко. И сейчас Серафим спешит пояснить: — Ты не расстраивайся только, ладно? Типа… ты когда про свадьбу рассказываешь, про мелкого и все такое, я меньше всякую хуйню думаю. Давай лучше о хорошем, ладно? Например, можешь этому кое-кому сказать, что если я настрою теории заговоров, пока он все планирует без меня, он потом сам же и охуеет… — Обязательно передам, — мягко смеется Лали. — Потому что я тоже уже считаю, что мой братец со своими нервами тоже уже немного шизеет. Но он просто… хочет все идеально сделать. Для тебя. А что касается остального… Сейчас они неспешно гуляли по небольшим улочкам Тверского района — близко от самой Тверской-Ямской, но не выходя на нее, чтобы шум дороги не мешал. Погода сейчас стала тоже хорошей — солнце не так нещадно палило в августе, как было месяц назад, поэтому ощущался воздух вполне комфортным. И сама Лали наконец… чувствовала себя очень стабильной. И потому надеялась, что сможет оказать… нормальную поддержку, а не как бывало раньше, когда чуть что сама расстраивалась. — Послушай, Сим, — продолжает она, снова аккуратно беря его под локоть. — Я тебя понимаю. Помнишь, я тебе рассказывала, как шизела… ну тогда, в июне?.. Мне казалось, что я лишняя везде. Что проблема для всех. Что не подхожу обществу оборотней. Что Давиду по-настоящему не нужна. И вот… много всего в этом духе. А помнишь, что ты мне всегда говорил? Постоянно вбивал в голову, насколько сильно вы все меня любите. Я просто хочу сказать… что вот эта вся ломкость внутренняя, пустота, ощущение даже какого-то… душевного воспаления… это случается. Бывает, что от какого-то даже совсем маленького триггера, который ты сам мог и не успеть осознать. Но ты в этом никогда не можешь быть виноват. Типа… как ты можешь быть повинен в том, что чувствуешь? Мы же не контролируем это. Люди-то не всегда могут справиться с эмоциями, реакциями и чувствами, а что говорить о Фера, у которых ещё всякие инстинкты и предчувствия ебашат? И ещё я хочу сказать, что тебя все любят. Серьезно. Я тебя просто обожаю — вот с первого дня, как впервые законтачили. Сразу поняла, что вот этот бро — мой бро. А Глеб? Ходил весь такой депрессивный, мрачный, рассуждал вечно о том, что поебать ему на какие-то концы света, сдохнет и сдохнет… словно даже ждал этого. А потом оп — узнал о твоих чувствах, с тобой сблизился… и расцвел. Серьезно, он пусть и нервничает иногда со своими сюрпризами, потому что это — его первые отношения, но я знаю, что он хочет, чтобы ваш брак был вечен. Я такую тягу к жизни… у него с самого детства не видела. И это все ты, ну вот понимаешь? А меня сколько раз ты по кусочкам буквально собирал, а? И посмотри — у нас настоящая семья. Ты, я, Глеб, Давид, Герман… и скоро Симочка-младший — а я ни дня не пожалела, что решила назвать ребенка в честь тебя. Сим, ты — кусочек большого целого, и без тебя… всё сломалось бы. Рухнуло бы, как доминошки. И ты имеешь право на свои тревоги, на свою меланхолию. Главное, не молчи, не думай, что ты можешь кому-то там что-то испортить… потому что тебя все любят. Очень-очень сильно! И бредут они в это время в сторону Лубянки, и… — А хочешь, мы с тобой за мороженым сходим? — с мягкой, такой прям… материнской улыбкой предлагает Лапина. — Я знаю одно местечко… Джелатерия «Case Leone». Ну Леон, понимаешь, да? — и смеется, ласково прижимаясь щекой к плечу друга. — Там помимо десертов ещё всякая итальянская кухня, все по рецептам Серджио Дондоли, и среди кучи джелато и сорбетов есть всякие мороженые на основе сыра маскарпоне и базилика, инжира и облепихи, грецких орехов и горгонзолы, с имбирем там, с соленым попкорном… и это я ещё не все вспомнила!.. А захочешь потом погрустить… в этом ничего страшного нет, если рядом близкий человек! Знаешь, люди же вот ещё любят в такие моменты грустную музыку слушать… не чтобы себя добить, а чтобы именно чувства выплеснуть. Можем какой-нибудь жутко сопливый фильм дома глянуть! Они молчат, но совсем недолго. Серафим просто на Лали глазищами хлопает… чтобы потом просто порывисто ее обнять и шутливо проворчать ей на ухо: — Сопливый фильм, грустная музыка… Ну мы че, лохи какие-то, сами дома сырость развести не можем?.. А я-то думаю, че все растения так хорошо цветут, хотя про них все вспоминают через раз… Когда они в последний раз разговаривали по душам, получилось плохо. Опять же, из-за Серафима, да. И ему все еще было за то выступление пиздец как стыдно, но сейчас вдруг… Пока Герман, зажатый между ними, страшно недовольничал, но затих, когда ему ответили толчком из живота Лали, он вдруг даже прям… разговорился: — Я никогда не сомневался, что вы меня любите. Серьезно, вот что угодно со мной делай, до сих пор не могу понять, за что именно… — И даже смеется. — Шутка! И я просто… ты даже не представляешь, как я вас люблю в ответ. Серьезно, я не знаю, куда вся эта любовь помещается, но я просто типа… И оно меня ебет поэтому. Я знаю, что невозможно не расстраиваться и не тревожиться, когда твоему близкому хуево, но я просто типа… Меня пиздец как кроет, когда я понимаю, что опять Глеба расстроил, понимаешь? До такой вот прям… мерзости… что кожу с себя снять хочется. Блять, прости за эту хуйню, это чисто фигура речи! Нашел, блять, о чем говорить беременной сентиментальной Лали — про снятие кожи. Но более точной аналогии привести не получилось. — А у меня не получается никогда сказать, что типа «Вот, меня расстроило это, мне не понравилось вон то». А оно типа… просто больно. Больно, мерзко и противно, и я не понимаю, почему. И я знаю, что он меня тоже не во всем понимает. Типа естественно, никто не должен мои мысли читать, особенно когда я сам нихуя не понимаю, но… Ты же знаешь, как оно все крутится. Вот, он меня не понимает, значит он меня не любит, все, конец света, мы расстаемся… Я тебе клянусь, мне сегодня ночью снилось, что он у меня кольцо обратно забирает, и я типа знаешь, я даже реально проснулся с ощущением, что у меня палец ободранный!.. Ебанная, блять, психосоматика и сила самовнушения. Но как будто бы сейчас, когда слова вдруг неожиданно полились рекой, как если бы Серафим молчал последние лет пять, стало… легче. И дышаться, и вообще. Хотя хуй знает, как проблему вообще решать… — Я потому так страшно радуюсь, когда Давид из шкуры вон лезет, чтобы даже твои мысли прочитать, — вздохнув, продолжает Кайнов. И тут же заверяет: — Бля, ты не подумай, я ни в коем случае не кадрю твоего мужика!.. Я своего люблю. Я хуй знает, может, это какой-то этап притирок или что-то такое… И у меня в этом плане ебать сбой в мозгу, типа знаешь, вроде кольцо уже, все такое, а при этом меня еще что-то ебет. И это тоже сразу расстраивает, и… Не знаю, может, я чего-то слишком много требую?.. Это вот даже без тени обычного самобичевания, просто реальный вопрос. Ведь кому, как не лучшей подруге, можно было это все вывалить?.. — Хочется просто, знаешь, чтобы типа… все сказочно было. Чтобы там с чувствами, чтобы без всяких мыслей и всего такого. Чтобы вот просто… любиться. Но я понимаю, что у него, наверное, есть заебы и какие-то… не знаю, как это назвать, ограничения или что-то такое, и у меня есть много заебов, а при этом… предложение и все такое. И у меня заеб, что ну не должно этого всего быть, и… я опять расстраиваюсь. Интересно, а бывает какая-нибудь птичья дурка?.. И вот они сворачивают в сторону этого загадочного итальянского места, и Серафим прикидывает, что из всего перечисленного Лали понял только про мороженое, ну и так, по мелочам… И в итоге смеется вдруг, выдавая: — Ты вот ща сказала про сыр с плесенью, и я вспомнил… Ты видела когда-нибудь картинку, мол, плесень ли ты? Бинго или как там. Так вот, у меня, блять, все пункты совпали… Но я точно хочу мороженое, да. И, возможно, порыдать немножко. Прям… хочется, блять. Типа, если честно… с Мексики хочется. Не спрашивай, какого хуя, я не знаю, почему меня так взбаламутила эта тема с Апокалипсисом… но я доебался до Глеба, что не хочу, чтобы он рисковал. Вообще. Никак. В итоге он мне сказал, что да, он меня услышал, но это было типа… в формате, что ничего обещать он не будет, потому что будет действовать в моменте. А я в итоге все свел к тому, что надо все-таки срочно идти ебаться, хотя изначально все своими суперсерьезными разговорами и тормознул, и я вот тогда в первый раз и подумал, что… мы друг друга не всегда понимаем. И мне показалось, что этот разговор пиздец какой бессмысленный из-за этого, и в итоге я тупо свел все к кровати, но… — И только потом осекается, уточняя: — Блять, я тебя не заебал еще? Не знаю, какого хуя, но по-моему… ты меня разговорила, понимаешь? Страх-то какой… — Ура-ура-ура! — смеется Лали, хлопая в ладошки. — Да как ты меня можешь заебать, ну? Я же сама спросила вообще-то! — и теперь снова цепляется за его локоть, продолжая рассуждать: — Ну послушай… у нас с Давидом тоже не сразу все получилось… вот так. И честно, я не могу ручаться, в какой-нибудь момент тоже не словлю знатную шизу и все не испорчу. Не потому, что с Давидом что-то не так, он как раз прекрасен… ну, вообще во всем, а потому, что я уже успела узнать себя. Но я тебе рассказывала, что был период тяжелый, когда я даже чуть с ним не рассталась. И все тоже началось… с мелочи, на самом-то деле. Но я сама себя накрутила, и… это я к тому, что у всех есть свои заебы. У меня есть. У Давида есть. Вот у тебя есть, у Глеба есть. Не может в отношениях… все постоянно ровно и идеально идти, понимаешь? Даже мои мама с папой, которые сами по себе во всем были идеальны, бывало, ссорились или не во всем понимали друг друга. Но это не помешало им… оставаться вместе до последнего вдоха. И даже сейчас… Там, в Умбре, они вместе. И даже… да ради Геи, даже дядя Гена вернулся к любви всей своей жизни, и она его приняла, хотя все мы помним, каким говнюком он стал со дня ее смерти. Это я уже к тому… что непонимания тоже не отменяют любви. Глеб, он… сложный. И вредный. Очень своевольный. Всегда таким был, вот сколько я его помню. Но с тобой он раскрывается, для тебя от старается… и это предложение с его стороны — это как раз гарант, что он всегда хочет быть с тобой рядом. С грустным, веселым, заебанным, ласковым, злым и прочее. И что сам будет рядом, в каком бы состоянии ни находился. Он сам… тревожник тот еще, пусть обычно и проявлял это через вспышки агрессии, а не через плаксивые драма-таймы, как мы с тобой, например. И ты не много требуешь, Сим. Я тебя прекрасно понимаю. Я думаю, что я бы тоже не сдержалась и Давида покусала, попробуй он в какую опасную заварушку полезть… или даже просто попробуй он об этом подумать. Просто гипотетически допустить такую возможность. Вот ты сейчас сказал, я представила и даже разозлилась, вот честно! Возможно, дома я все же профилактически его укушу… просто на будущее, чтобы вообще вероятность исключить. Но сейчас о другом!.. И даже со своим весьма неторопливым прогулочным шагом она умудрились уже миновать Маяковскую и Пушкинскую — просто разговорились, блин, ничего вокруг не замечая. — Для меня тоже нет ничего страшнее… чем когда тебя не понимает партнер, — вновь соглашается Лапина. — Это сразу дарит такое… мелодраматичное ощущение непонятности всем миром. Одиночества даже. Начинаешь себя пятой лапой чувствовать. Словно сам мир тебя отторгает. Я знаю, правда, я знаю, что это такое… чувствовать слишком много и слишком остро. Но я бы на твоем месте все же снова поговорила с Глебом. Могу попробовать я, но это будет… ну, не то, понимаешь сам. — Да я не знаю, как это сказать… — невольно вздыхает Серафим. — Ну типа понимаешь, да? Я — и не знаю, как сказать. Типа… я не знаю, как от этой хуйни отделаться, но я иногда что-то говорю, а оно такое все получается… косое, кривое, хромое, невнятное. И неуместное какое-то. Вот как в Мексике, я, блять, хотел, как лучше, а в итоге только хуйни какой-то нанес. Но нет, нет, тебе точно не надо с ним разговаривать, Лаль! Потому что вот это будет как будто… совсем кончено. Тебе ни слова сказать нормально не могу, а вот твоей сестре на десять лет вперед наговорил, и вот еще ее заслал, чтобы она за меня все порешала. Нет, блять, это вот даже… чисто теоретически звучало совершенно ущербно. — Не шарю аналогии за лапы, — чуть улыбнувшись, продолжает ворон, — но я бы сказал, что да, как третье крыло. Без еще одной пары — не пойми, зачем, и вообще вот как-то не в тему. И про то, что мир отторгает… блять, ты там что, выучилась мои мысли читать, а?.. Я правда, ну, знаешь… ты не думай, прошу, это ни в коем случае не в упрек тебе или кому-то или что-то такое!.. Я просто… блять, знаешь, вот иногда сижу и думаю… как чужим себя чувствую. Не потому, что вокруг что-то не так, а просто… сам себе неуместным кажусь. Со всеми этими мыслями, чувствами не в тему, корявыми рассуждениями, и… Нет, я знаю, что оно не может постоянно быть все идеально, потому что мы все еще… ну типа, это ж тупо было бы, да, если бы парочки представляли из себя тупо две полные копирки друг друга? Мне кажется, что ты в эту разницу… и влюбляешься. То есть одновременно и в какие-то родные вещи, и при этом… вот в то, чего нет у тебя. Очаровываешься и все такое. Но я просто… А вот это, блять, были тяжелые слова. Этакая исповедь в итоге. И Серафим даже шаг замедляет, когда заканчивает: — Мне кажется, что на этапе, когда тебя окольцевали, все уже должно быть идеально. И меня очень сильно ебет, что я заведу опять какую-нибудь шарманку драматичную, а он… ну… решит там, что поторопился или что-то такое. Или расстроится. Или что просто… будет плохо. А я, блять, реально очень сильно боюсь, что это я делаю так, чтобы у нас… было плохо. И я знаю, что хуже только делаю, но… я себя поймал на том, что реально не всегда что-то говорю. Чтобы не расстраивать. Про кошмары ебливые не говорю… потому что это кажется хуйней какой-то, я типа очень часто просыпаюсь и даже не помню, что снилось, но я знаю, что это было… что-то про лабораторию. И я просто… не знаю, может, я что-то не понимаю, что-то не так делаю, если вот сейчас, блять, себя еще каким-то непонятым чувствую, но… — И в итоге затихает. Улыбается снова, но как будто бы увереннее, чем до этого. — Кажется, я только что напиздел за все наши пропущенные посиделки, а? Я типа… я правда в душе не ебу, что со всем этим делать, но я… А сейчас еще, блять, сырость развести не хватало. — Лаль, я тебя очень-очень люблю. — Уо-о-о, ну Сим, нет, это я тебя люблю! — протестует Лапина. — И не спорь с беременной! Разбаловал ее Давид, да, своим священным решением, что у них матриархат, и главная в семье — Лали… а значит, что и всегда права! — Но вот, что я тебе ещё скажу, — продолжает она. — Я знаю и это чувство, когда стараешься умалчивать что-то, чтобы не расстроить. Этакая… невольная жертва получается. Мол, ну я перетерплю, зато любимому человеку полегче будет. Но я тебя уверяю, что это нихуя так не работает. В этом плане… на уступку как будто легче пойти самому, да, но что должен в этот момент чувствовать партнер? Это совсем не приятно и не круто, когда ради тебя чем-то важным жертвуют, а чувства — это важно. Любые. Как позитивные, так и негативные. А Глеб все это знает — я уверена. Ты же не забыл, что Бастет — ахуеть какие эмпаты? Так вот, я тебе клык даю, что он все чувствует. Может, отсюда у него самого и зудит эта тревога, что это он делает что-то не так, и потому он старается во все эти сюрпризы и тебе до последнего не говорит, так сильно боясь обосраться. От того, что ты все это в себя будешь заталкивать, лучше не будет ни ему, ни тебе. И я тебя сейчас ни в чем не виню, если что! Мы же просто рассуждаем. А ты вот попробуй… выдохнуть и вот так же с ним сделать. Никто ж не считает, что это все… претензии какие. Просто прижмись к нему, не знаю там, я бы сказала «помурлычь», но в твоем случае, наверное, скорее «покурлычь»?.. И вот мягко расскажи, что у тебя на душе. Потому что я своего брата знаю. И могу тебе за него ответить — он скорее умрет, чем решит, что с тобой в чем-то поторопился. Честно. Повторюсь — я его таким не видела никогда ещё. И снова — недолгое молчание, которое нарушается… смехом. Серафим предательски сыплется, когда снова крепко обнимает Лали и шутливо ворчит: — Покурлычь, епт. Мать, ну я тебе что, какой-нибудь вшивый уличный голубь, что ли?.. А я голубей, между прочим, ненавижу, они ж уебаны, за семечки со мной еще пиздиться смели… — И тут же снова аж заливается весь, находясь в шаге от того, чтобы раскаркаться. — И нет, я опять скажу… Я тебя очень люблю. Правда. Я не знаю, хватит ли у меня… смелости, что ли, сделать это, ну, допустим, вотпрямща, но… Ты мне столько важных вещей сказала, Лаль. И я, походу, тоже много важного сказал. И я… я, блять, конечно, бездарный боец за любовь, но… И вдруг резко осекается. Руки, которые обнимали Лали, буквально каменеют, когда Серафим начинает по-птичьи крутить головой… И взгляд останавливается на одном из заворотов. Расстояние еще было приличным, настолько, что за городским шумом они не слышали визгов людей и влажного хлюпанья раздираемой плоти, но… Один из Даров Кораксов, получивший название «Вражеские пути», позволял им чувствовать опасность и понимать, где находится противник. Этакая паучья чуйка у Человека-Паука. И сейчас она у Серафима буквально вопила о том, что приближается… тот, страх перед кем был вложен буквально в каждого представителя Фера, познавших сталь волчьих клыков. Он разворачивает Лали так, чтобы сам стоять спиной к возможному нападению… и закрыть ее собой. Так очевидно трясущиеся руки выуживают из толстовки Германа, впихивая его Лали, пока глаза судорожно мечутся по окрестностям, пытаясь найти какое-то… подходящее укрытие, блять. Благо, что сейчас они были в окружении ресторанов. Лали ни в коем случае нельзя было сейчас обращаться. Да и он в жизни бы не позволил ей этого сделать… Перед Гару. Это абсолютно точно был Гару! И судя по тому, что чувствовал Серафим именно волка… он нихуя не дружелюбно настроен. Взгляд судорожно скачет по вывескам, пока Серафим не обнаруживает… Магическую таверну «Зов ворона». Это судьба, блять. — Лаль, — почему-то почти шепчет Серафим, мягко сжимая ее плечи. Появление волка посреди белого дня на оживленной улице… это ебанный пиздец, блять, и у него поджилки тряслись. Но он должен. Должен! — Слушай меня. Бегом идите в эту ебучую хуйню. Спрячься там так хорошо, как только получится, если перебьешь запах, будет вообще отлично… И звони Давиду и Глебу, ладно? Я попробую… я попробую увести его подальше. Отвлечь. Чтобы он не почуял тебя. Но… Вот теперь они слышат женский истошный крик… который очень быстро обрывается. И у Серафима вдруг у самого рычащие нотки Глеба в голосе прорезаются, когда он рычит: — Это Гару, Лали, беги, беги, беги! А он… попытается, блять, сделать все, что в его птичьих силах. Даже если сейчас… очень страшно. — Но Сим!.. — пытается в панике протестовать она, но… Тоже слышит вопли. Кошачий слух улавливает теперь все какофонию — машины сигналят, люди кричат, а кости… хрустят. Жилы лопаются, свежее мясо хлюпает кровью… и в нос ударяет этот стойкий металлический запах вперемешку… в вонью мокрой псины. Буквально в конце улицы огромный Гару с выпученными от ярости глазищами и пеной, идущей из окровавленной пасти, отдирал голову… ребенку. Выпотрошенное тело матери уже валялось рядом на солнышке. Это и становится последней каплей, заставляющей Лали сдаться. Она смотрит на Серафима в последний раз с таким очевидным отчаянием и… бежит. Глупые люди, напротив, выглядывали из таверны на шум, а она, прижав к своей груди страшно пищащего от ужаса Германа, несется внутрь. Таверна оказывается двухэтажной, и… Людей в теплый летний день здесь много, даже несмотря на то, что сейчас будни. Кухня осталась на первом этаже, зато на втором был бар — кое-как взбежав вверх по ступенькам, Лапина, дрожа от ужаса, забегает именно за стойку, несмотря на все протесты бармена, который ещё ничего не понял из-за играющей в таверне музыки. И теперь, когда Лали сжимается в комочек, залезая под саму стойку, прикинув, что здесь было бы маловато места для маневренности огромного волка, если бы тот даже попытался проникнуть внутрь на кошачий запах… Из глаз брызнули слезы. Да все щеки уже стали мокрыми, блять, еще на улице, но Лали и не заметила. Вырывающийся следом за папкой Герман в панике даже случайно ущипнул клювом Лали руку, но, заметив это, сам же стушевался и перестал яростно бить крыльями, жалобно заскулив у нее на груди… А ей, блять, дурно. Ей, блять, никогда в жизни не было так страшно. Два года назад Гару задрали ее родителей, и этот день до сих пор был самым страшным в ее жизни. Боль притупилась после того, как Лали вновь начала видеть их в Умбре, но… она вспомнила, как получила эту новость. Вспомнила, как дядя таскал их с Глебом на опознание — а им было, сука, всего по семнадцать. Тогда ей… самой хотелось умереть. Но сейчас… нет, нет, блять, нет! Она беременна. Ее котеночек уже реагирует на звуки, шевелится, пинается, он… он… появится на свет меньше, чем через месяц, и… Давид!.. Давид же, ее прекрасный лев, он не… не переживет, если с ними что-то случится… а Глеб?.. Глеб, у которого больше не останется родственников?.. И… Серафим. Серафим, который, вероятно, сейчас обратился в какой-нибудь из подворотен, летая едва ли не впервые… за очень долгое время… Серафим, доверивший ей сейчас скулящего в его руках Германа… Эта мысль панику и глушит, отрезвляя. Лали не с первого раза открывает молнию на сумочке, едва не ломая острый розовый ноготок, и трясущейся рукой достает айфон. Тот, падла, ещё не сразу разблокируется, не желая признавать плачущее лицо… Последний набранный контакт — это именно Давид. Жениху Лали и звонит. И стоит тому ответить после первого же гудка… она не дает ему и слова вставить: — Д… Давид… Здесь Гару! Кажется… к-кажется, он бешеный, он… он… жрет л-людей… В этот момент с улицы слышится оглушительное карканье — очевидно, Серафим привлекал внимание волка, и следом — вой, от которого аж в ушах звенит. И Давид это тоже слышит. И в этот момент… все внутри него гулко ухает вниз. Деймур оглушительно рычит и мгновенно подрывается с места, буквально снося все на своем пути… но в трубку едва ли не мурлычет: — Все хорошо. Все хорошо, родная. Слушай мой голос, ладно? Вот так. Рассказывай мне все, что вокруг происходит. Все хорошо. Я сейчас приеду, ты даже глазом моргнуть не успеешь!.. И пизда обоссанным волкам. Они пожалеют даже о том, что вообще когда-то появились на свет. И вот Давид уже вылетает на улицу, ласково-ласково спрашивая: — Где ты сейчас? Вот, отлично. Я сейчас. Главное дыши, Лаль, все хорошо, я с тобой, тебя никто не тронет. Я тебе обещаю. Ни тебя, ни нашего малыша. Я уже еду, слышишь? Все хорошо… И одной Гее известно, как ему сложно было держать тон. Как сложно было не выдать то, насколько ему, на самом деле, было страшно. А в этот момент… У Серафима был свой психологический хоррор. После нескольких месяцев, по сути, без движения и полета, он ощущал себя страшно неуклюжим и неповоротливым. Но он взмыл в небо, и его карканье действительно привлекло внимание Гару. И он узнал, блять. Понял, что перед ним не просто птица. И Серафим готов был поклясться, что в его глазах мелькнул кровожадный восторг. Он бросился следом, а Серафим полетел во всю мощь своих крыльев. Он то опускался низко-низко, буквально чувствуя хвостом смрадное дыхание обезумевшего волка, то поднимался очень высоко, заставляя его буквально прыгать, то кружил издевательские пируэты, едва ли не садясь на него. Самым важным было… увезти его как можно дальше от Лали и Германа. Не дать зацепить еще людей. И по-хорошему — выжить, блять. Они неслись прямо по проезжей части, и люди орали, люди визжали, машины сигналили, и это сбивало с толку. Он в душе не ебал, что делает. Сердце бешено долбило в птичьей груди, и Серафим просто… высчитать пытался. Таверна с Лали оставалась все дальше и дальше, а Дар подсказывал ему, что волк был один. Возможно, отбился от стаи. А там… может, успеет Давид? И тогда… А что ему, блять, делать? Вести паскуду к «Кислотному дому» в надежде на Крупповых, Макса и Васька? Или… Огромные зубы клацают слишком близко. А потом… острая вспышка боли заставляет Серафима заорать. Карканье обрывается так же резко, как и началось, ведь он понимает, что… Падает. Земля приближалась слишком быстро. Его закружило, заштормило, Серафим неуклюже пытался махать крыльями… И в суете даже не увидел, что в правом крыле не хватает половины перьев. Не так давно он потешался над тем, как Глеб ощипал жопу Виолы, а теперь… сам ощипанной курицей ебнулся на асфальт. Захрустели кости. Алая пелена застилает зрение, и потому… ключом Серафим пытался орудовать чисто инстинктивно. Как и отползти. Волк, явно потешаясь над ним, наступал медленнее, с его пасти капала кровь, пузырящаяся вместе со слюной, и Серафим орет чисто дурниной, ведь… Он не успел сказать. Он не успел еще раз сказать Глебу, как сильно его любит. И во всей этой суматохе, оглушенный болью, он не слышал визга колес. Не слышал и того, как орал водитель. Водитель, который уже не мог остановить свой автомобиль… Металл врезался в волка, сшибая его с лап и отшвыривая вперед. Слышится хруст костей, последний предсмертный вопль. Безумного волка сбили… и проехали по нему, превращая в фарш. Серафима не зацепило только чудом. Перед глазами предательски темнеет, и он еще пытается взлететь, но… … В это же время Давид уже ворвался в ебучую таверну. Какая-то официантка, уже понявшая, что дело не то что пахнет, а прямо воняет жареным, даже показала ему, где Лали. Она не дала никому вытащить себя из-под барной стойки… и только Давид смог ее вытащить, рывком прижимая к себе. — Все хорошо, Лаль… — ласково-ласково шепчет он, хотя голос дрожит, как и руки. — Все хорошо, я здесь… Я с тобой… Волчьего духа он не чувствовал, значит Гару, на его счастье, успел улететь достаточно далеко. Но когда, зажатый между ними, Герман снова скулит… вздрагивает даже Деймур. — Я поз… п-позвонила… — кое-как выдавливает из себя Лали, продолжая горько всхлипывать у Давида на груди. — Б-брату… И это был… отдельный вид боли. *** Глеб примчал в тот момент, когда место смерти волка уже оцепила полиция. Приехал ветеринарный контроль — департамент природопользования, блять. И самый пиздец был в том, что был Голубин на ебучем совете директоров в их «Гараже», где заодно разместился и головной офис их ювелирного бренда. Но… когда позвонила сестра, чисто инстинкты подсказали этому юному бизнесмену, что… Трубку необходимо взять. Лали бы не звонила в такой момент без повода. В трубку она… буквально выла, у нее зубы стучали, блять, будучи не в силах произнести роковое «я не знаю, где Серафим и жив ли он» вслух. Но когда смогла… Голубин уже бежал вниз по ступенькам к выходу. И самым уебским тут было то, что… ехать ему предстояло либо через центр, прям мимо Красной Площади, либо по Садовому Кольцу — а везде, сука, намечались пробки. Вероятно, скоро кое-кому придет ворох штрафов, ибо… он чудом не угодил в аварию. Дальше было сложнее. Сраная полиция и ветеринары оказались на месте быстрее. И сначала Глеб увидел… кишки. Размазанные, блять, по асфальту кишки, разорванное волчье брюхо, вываленный из пенной пасти язык, глаза закатанные… очевидцы снимали, фоткали, блять… и во всем этом так сложно было заметить распластанную на асфальте птичку. Птичку, которая… не двигалась. Крылья в разные стороны, у одного не хватало приличной части перьев, лапки кверху… Глеб выл. Он не рычал, он, блять, выл хлеще любого Гару, когда в истерике пробивался через полицию — а ублюдки ещё не хотели его пускать. Ветеринарам пришлось доказывать, что ворон принадлежит ему, и вот тогда… пришлось рычать. Очень хотелось сломать хоть парочку ебальников, но тогда бы его забрали менты, и… Серафиму бы он точно не помог. Он… слышал совсем слабый стук сердца. Слишком медленный, учитывая то, как часто оно билось в… здоровом состоянии. Ему нужен был, блять, Даня. Срочно. А эти ублюдки, они… без документов на животное не собирались даже подпускать!.. К тому моменту подоспели Лали и Давид. Герман жалобно пищал в толстовке уже Деймура, и это отвлекало ветеринаров… и отрезвило рвущего на себе волосы Глеба. Тогда-то он и смог применить Дар Бастет к кражам — возможность спиздить что-то… или кого-то прямо из-под носа у людей так, чтобы те вовсе забыли, что у них оно было. Вести машину снова Глеб не мог — он так и бросил «Ягуар» где-то там, на Страстном бульваре, потому что, к счастью, уехать они могли на машине Давида. В это же время вызывали к себе домой Гурала… который, молодец какой, примчал к дому почти тогда же, когда и сама бешеная семейка. Кашин зафиксировал вывих плеча и несколько сломанных костей — к счастью, в этот раз позвоночник не пострадал. Уже дома, лишь в кровати Серафим в бреду пришел в себя, смог обратиться в человека… и как раз сейчас Гурал собирался вправлять плечо. А Глеб… он, блять, сам как в бреду был. Сидел на коленях у кровати, дрожащими руками согревая ладонь Серафима, то и дело костяшки целовал, реально бредил буквально и… рыдал. Страшно перепуганный Герман жался к его боку, и… — Не рисковать, блять… — повторял и повторял Голубин, остервенело всхлипывая. — Кто из нас… кто из нас еще предпочел… решать в моменте… Но разве он… мог иначе?.. У Серафима были буквально какие-то жалкие секунды, чтобы соориентироваться, чтобы… хотя бы попытаться спасти тех, кто не смог бы спастись сам. Защитить Лали, ее малыша и собственного сына, которых бы бешеный волк разодрал, даже не задумавшись. И Серафиму очень хотелось успокоить, пожалеть, заверить, что все с ним прекрасно… Но все его слова тонут в резком крике. Плечо с хрустом встало на место, а на предплечье красовалась, стараниями Данечки, уже заживающая рана, похожая на то, словно… Серафиму кусок кожи срезали. В сущности, это так и ощущалось, ведь, если выдрать у птицы перо с крыла, могло даже… и кровотечение начаться. К счастью, хотя бы в этом ему повезло, и хотя бы на этом Данечка смог выдохнуть. Он еще раз проверяет сломанные кости и то, как плечевой сустав становится на место, и подытоживает: — Плечо вправил. Кости зарастут. Но ускорить восстановление перьев я не смогу, так что… тебе недели две без полетов точно. И… — И даже Данечка смущенно осекается, когда бросает мимолетный взгляд на Глеба. — Все хорошо будет. Я сейчас посмотрю Лали и… Мы соберем вече. Я сам все расскажу. Вы тут… это… все хорошо будет, правда. И вот так Кашин спешно покидает комнату, собираясь проверить состояние Лали, которой, блять, уже очень скоро надо было рожать. И едва за ним закрывается дверь, Герман с перепуганным клекотом взлетает на кровать, чтобы устроиться теперь под боком уже бедового папаши. И казалось, что ребенка до сих пор аж потряхивало от пережитого ужаса, и он все плакал, жаловался, переживал… А Серафим его даже погладить не мог. Вправленное плечо ныло, и рука от этого была как деревянная, а второй он пытался как можно крепче сжать ладонь Глеба. — Эй, кот… — стараясь звучать как можно мягче, зовет Серафим, хотя голос у него при этом так очевидно сел. — Эй… иди сюда… Я не хочу на так далеко говорить, что я тебя люблю, а еще… Ребенка похвали!.. Хвала семейной тяге Германа к блестяшкам, ведь иначе… Когда Серафим в панике обращался, он забыл о кольце. Разумеется, оно с птичьей лапы слетело и грозило бы потеряться насовсем, если бы их гениальный ребенок не смог его найти. Просто вывернулся, воспользовался суетой, ну и… принес ведь. Лежало теперь на тумбочке рядом… — Наденешь?.. — просит Серафим. — А я тебя… целовать буду… Как будто не он буквально только что лежал, едва ли не размазанный по асфальту. — Пиздец… — только и может гнусаво из-за заложенного носа вымолвить Глеб, но… Все равно с колен поднимается, чтобы на кровати рядом с Серафимом аккуратно-аккуратно устроиться. Благо, со стороны здоровой руки, но… когда на его ладонь падает кольцо с вороньей башкой, у Голубина вдруг… опять совершенно предательски бледные губы, даром, что искусанные, все равно белые, трястись начинают. Лицо искажается гримасой боли, и он, дрожащими руками надев кольцо обратно Серафиму на палец, просто… очень легко, почти невесомо, ибо за кости переживает, ему в грудь и утыкается. И… ревет снова, как ребенок, блять. Совсем как маленький мальчик, пусть и теперь всхлипывает почти бесшумно. Голос-то весь ещё там, на Чеховской, сорвал. До сих пор сипел. — Ты, блять, мне про геройство ещё говорил… Нет, Глеб не осуждал. Он был бесконечно благодарен своему любимому за то, что он сберег его сестру, ее котенка и их собственного малыша-грифона, но… Но, блять… — Ты, блять, решил собрать комбо? — и вдруг… Голубин аж нервно смеется, пока по-кошачьи щекой о его грудь трется. — Мою мать убил «Пентекс». Родителей Лали, которых я любил сильнее своих, задрали Гару. Очевидно, к чему он клонит. Серафим успел побывать и там, и там, блять. — Эй!.. — протестующе вскидывается Серафим. — Я же… я переиграл… Я выжил, я что, не молодец?.. А это Глеб еще не знал, что для того, чтобы сбить бешеного волка, тому прихуевшему от жизни водителю надо было проехаться четко над распластанным на асфальте Серафимом. Он даже помнил еще вот этот момент, когда над головой все потемнело, запах жженой от попытки затормозить резины, а потом… темнота. А сейчас… светло было. И он даже тихо смеется, когда зарывается здоровой рукой в светлые волосы Глеба. Чешет его точно так же, как делал, когда тот обращался, а потом просто губами к его макушке прижимается, выдыхая: — Я, знаешь… всегда так много сказать хочется… А сейчас — немного. Сейчас хочется только говорить, что… я тебя люблю, большой ты… глупенький… кот… Хотя сам ни за что не признается в том, насколько сильно испугался, когда подумал, что все закончится… вот так. Что он просто… Глеба больше никогда не увидит. Вообще. Только… в Умбре. И сама эта мысль заставляет невольно… аж всхлипнуть, утыкаясь носом ему в волосы. — Ну вот… — так очевидно гнусавит Кайнов. — Развели… сырость… — А ты против что ли? — все так же в нос говорит и Глеб, хотя тоже смеется тупо сквозь слезы… облегчения. — Я думал, вы с Лалькой только за пореветь… И сам все же… все так же аккуратно-аккуратно ещё перекладывается. Запомнил, блять, каждую сломанную косточку — нижнее ребро с левой стороны и плечевая кость. Тоже слева. А он сейчас, к счастью, лежал справа… так что позволил себе и ногу закинуть на Серафима, и обнять так, чтобы ребро не задевать… а еще уткнуться носом уже ему в шею. — Я тебя сильнее, блять, люблю, пташка бестолковая… намного сильнее. Ты, блять, даже не представляешь, насколько… Наверное, иногда реально не представлял. Ну, то есть… понимал, но вот именно так еще и не осознал. Иногда казалось, что вот тогда, когда Серафим свалился с переломанным ягуаром позвоночником, он все-таки откинулся от боли, а все, что было дальше — это просто… затянувшаяся предсмертная галлюцинация. Но нет. Нет, его сейчас спутавшиеся волосы, которые Серафим все продолжал перебирать, точно были реальными. И этот ангельский приглушенный голосок. И сырость, которую они коллективно развели. И вот объятия, которые, несмотря ни на что, оставались такими же железными. И в итоге Серафим снова смеется, сдаваясь. Лежит так какое-то время, просто… тихонько ситуацией наслаждаясь даже. То есть, нет, сломанные кости, пострадавшие крылья и весь психологический хоррор, который они пережили, точно не был ничем хорошим… Но когда Глеб его вот так обнимал и ластился, это было чертовски, блять, хорошо. — Хочу уехать, — внезапно признается ворон. — Не знаю… в Питер или еще дальше… Но я не хочу… всех этих разборок. Волк ведь… ну… вряд ли один был… даже если бешеный, да… Как-никак, то, что Гару и Кораксы раньше были ближайшими товарищами, позволило многие их привычки узнать. Волку паршиво без стаи. Даже если это будет какой-нибудь один вшивый пес, Гару будет чувствовать себя в компании гораздо спокойнее, чем один. И как бы Серафиму не было неловко перед всем их зверинцем… Никого благородно спасать он не хотел. Он просто хотел… с семьей быть. — Не проблема, — более, чем легко соглашается Глеб, так и пыхтя в шею любимого. — Я уверен, что Давид тоже мою сестру здесь оставлять не захочет. Значит, можем к нему в Питер уехать. Хотя бы на время. Остальные пусть… на Великом Вече уж сами решают, что делать. С нашей семьи хватит боли и хорроров, блять. А что? Он тоже никогда из себя благородного благодетеля не строил. Род Бастет продолжать не стремился, раньше и за жизнь грызться не хотел и… всегда считал, что нет ничего важнее семьи. И если раньше это одна Лалька была… сейчас семья порядочно увеличилась, и вот за них всех Глеб бы бился. Но это было… опасно. Гораздо лучше действительно уехать. Пока Серафим слаб и не может летать, пока Лали беременна… а там уже думать, что делать. Главное — всем вместе все решать. — Но ты дурной у меня всё равно, — а вот тут даже заурчал. — На своем хвосте уводить Гару в разгар дня в центре города… а если бы… если бы… — и все равно снова жмурится. — Ладно. Все прошло, и… ты себе не представляешь, как я на самом деле тобой горжусь. Ты спас много жизней сегодня. Но в следующий раз, если он, не дай Гея, будет… так не делай. Ищи укрытие. Улетай. Что угодно, но… не рискуй собой, ясно? Это… — и тут… Горькая усмешка. — Ультиматум. Ведь я так тебя люблю, птиц… — Не могу ничего обещать, — внезапно возражает Серафим… и даже сдавленно смеется, когда на него поднимают взгляд, в котором читалось страшное желание его сожрать. — Нет, я имею в виду… если это будет касаться тебя. Я ж… и без крыльев полечу. И как-то вообще… ну, поебать будет. Потому что я тебя… я все-таки тебя сильнее люблю!.. Кто ж, блять, знал, что этот разговор… все-таки окажется пророческим. *** Лали все ещё трясло. Даже со знанием, что Серафим жив… ее не отпускало. Сначала Давиду очень долго не удавалось даже разогнуть ее пальцы, которыми она вцепилась в Германа. Мягко, не делая малышу больно, но отпустить она его не могла чисто физически — наверное, психосоматика ебаная сработала. А ведь грифона обязательно нужно было спрятать от чужих глаз… Как минимум, очень много вопросов должно было возникнуть у тех бармена и официантки. Потом она увидела истерически рыдающим своего брата, буквально отдирающего от асфальта воронью тушку… и накатило по новой. Она даже не смогла сесть рядом с Давидом в машине — прижималась за заднем сидении к плечу Глеба и… глупенько держалась указательным пальчиком на воронью лапку, пока сама птица бессознательно покоилась на коленях Голубина. И сейчас… Она просто сидела в их с Давидом спальне на кровати, безучастно глядя в стену. Не реагировала вообще ни на что. На щеках остались высохшие светлые дорожки от соли — а от туши вообще ни следа, и… — Они… волки, они… — вдруг еле слышно просипела Лали. — Мои родители испытали такой же ужас прямо перед тем, как… они их… задрали?.. Они же… они точно думали обо мне. В момент смерти. Я это… знаю. И я там сидела, сидела… думала… думала о тебе и… о том, что тебе бы пришлось пережить, потеряв нас с котенком… и Глебу… без меня и Симы… и… и… Давид не дает ей договорить. Он снова прижимает ее к себе, обнимает крепко, начиная уже привычно баюкать ее в своих руках, а у самого при этом… аж внутри все дребезжало. Мелкой дрожью ходило, как в те минуты, в которые он тоже нарушил весь московский скоростной режим, пытаясь… успеть. Это время казалось ему буквально вечностью, и даже сейчас, когда он обнимал Лали, параноидально думалось, что она… в любую секунду буквально рассыплется, словно была его галлюцинацией все это время. В голове роилось миллион вопросов, начиная от того, какого черта обращенный Гару делал посреди города и тем, что было бы, если бы у Серафима не было этого предчувствия врагов, заканчивая тем, что… была ли эта тварь в одиночестве? Или есть еще? И сейчас, когда стены комнаты буквально давили и казались словно из черной жижи состоящими… Давид коротко рычит. Он прижимается губами к макушке Лали, задерживаясь так на какое-то время, а потом тихо, но вместе с тем решительно обещает: — Все закончилось, Лаль. Больше ни одна эта шваль не окажется рядом с тобой, слышишь? Я сейчас… Мы уедем, слышишь? Да хоть обратно в Питер. Сейчас Данечка подлечит Серафима, и мы вот прямо сразу собираем вещи. Я тебя увезу. Спрячу от всего мира. Я рядом, Лаль, я всегда рядом… Он мог… сколько угодно обещать кровавую месть проклятым Гару, мог прямо сейчас начать планировать, что с ними сделает, но… нет. В этом человек и зверь были едины — он обязан был обеспечить безопасность своей любимой и их сына. И вот сейчас… все войны могут подождать, блять. — Увези… — вдруг на выходе… совершенно легко соглашается Лали. Сама чуть-чуть выворачивается так, чтобы и самой Давида обнять. Трется о него щекой, жмурится вся… — Забери нас отсюда, пожалуйста, и… всегда, всегда будь рядом… А с ее стороны… это сейчас была мольба совсем не о защите. Нет, это прекрасно, что ее мужчина хочет ее оберегать, но… нет, ее слова были продиктованы точно таким же желанием любимого уберечь. Вот сейчас… вспомнился их с Серафимом сегодняшний разговор. Когда друг рассказал, что просил Глеба не рисковать, и Лали, задумавшись, аж захотела Давида для профилактики покусать. Действительно… хотелось в него вцепиться буквально, чтобы вообще не разлучаться. Вот прям… никогда. — Я так тебя люблю, я… — выдыхает Лали снова. — Я испугалась очень сегодня. Но я больше всего думала обо всех близких и… о тебе в первую очередь — это правда. Ты же… ты же сам мой котеночек. Я так боялась, что ты не успеешь и увидишь… что-то… что-то вроде того, что случайно увидела я… Перед глазами все еще стояло то, случайным очевидцем чего Лали стала, да. Женщина, взгляд которой остекленел навеки. Ее блестящие внутренности, без надобности вывалившиеся из всей брюшной полости. Хруст детской шейки. Это была девочка… лет четырех, наверное? Гару буквально выдрал ее голову из хрупкого тельца. Вот и Лали боялась, что… блять, воображение-то у нее весьма ярким было. И сейчас оно играло с ней злую шутку, когда Лали… вспоминает, как они с Глебом в подростковые годы всякие трукрайм-штуки смотрели, читали и слушали. Как секта Чарльза Мэнсона, например, напав на дом Романа Полански… ну, там тогда с друзьями беременная Шэрон Тэйт, его жена, была. Так вот ублюдки буквально… тыкали ножом в ее живот. А у нее срок-то большой был… буквально на сносях была. Вот и Лали сейчас, запоздало отработав информацию, поняла, что Гару из-за бешенства… свою добычу и не жрал. Он просто по-садистски убивал всех без разбора весьма жестоким образом. И с него не сталось бы, например… ну, котенка их из нее просто выгрызть?.. От этой мысли Лали снова вздрагивает, ещё крепче прижимаясь к Давиду и невольно тихонько поскуливая. Если бы он такое увидел… смог бы он жить дальше?.. — Прости, пожалуйста, я ужасы думаю… — ломко шепчет она. — Но я так испугалась… как тебе может быть больно… А ведь Давид в жизни не признался бы, сколько совершенно ужасных картинок нарисовало его вечно параноящее воображение в момент, когда он несся в проклятую таверну. Самого факта того, что Лали плакала, уже было достаточно для того, чтобы он поседел, но когда он услышал про Гару… когда самостоятельно увидел, что безумный зверь сделал со всеми, кто от него убежать не успел… И паранойя и искренняя паника предательски подрисовывали на место всех этих несчастных его женщину. Но нет, блять. Нет. Сейчас Давид чуть отстраняет Лали от себя, но лишь для того, чтобы начать буквально сцеловывать слезы с ее щек. Соленая влага разъедала губы, но Давид даже не обращал на это внимание, продолжая зацеловывать буквально каждый участок. Ему хотелось, блять… прощения просить. За то, что не был рядом в такой момент. За то, что ей вообще пришлось это пережить. Но Давид выбирает сейчас… хотя бы понемногу пытаться прогонять этот кошмар. И сейчас, мягко касаясь ее губ, Деймур заявляет: — Ты же знаешь, что я у тебя гиперопекающий, да? Так вот… Теперь ты не сможешь сделать без меня и шагу. Вообще. Мы будем везде, всегда, всюду делать все вместе. Разумеется, я не вижу в этом никаких минусов, но я посчитал нужным предупредить… А потом руку ее в свою ловит. Каждый пальчик зацеловывает, ласково касается тоненького запястья, чтобы повторить это со второй рукой. Нет, Давид, к сожалению, не умел стирать память или что-то подобное, но он мог… стереть этот мрак своей любовью. В итоге он просто устраивается между ее ног, чтобы обнять, прижавшись щекой к животу. И в таком положении… их застает стук в дверь. Когда Давид рычит что-то неразборчивое, но одобрительное, в комнату просовывается рыжая голова Данечки. — Эй, Лаль, — очень аккуратно зовет он ее. — Я это… я хотел тебя посмотреть, ты не против? Или, может, есть какие-то жалобы? А еще он хотел… этого фирменного Гуралского спокойствия отсыпать. Причем не только Лали, ведь в момент, когда их с Давидом взгляды пересеклись, Данечка лишь убедился в том, что оно здесь… понадобится всем. — Нет, конечно, я не против, — уже куда спокойнее выдыхает Лали, перебирающая мягкие русые волосы Давида. — Все в порядке, Данечка. Теперь… все в порядке. Заходи. Ведь… присутствие рядом любимого мужчины действительно успокаивало. Лали знала, что рядом с Давидом ей ничего не грозит. Просто не может. Потому что он потрясающий, потому что он самый сильный, потому что он — ее герой. И ведь реально… за него же испугалась сильнее, чем за себя. Не могла Лали… бросить его в таком горе. Нельзя было позволить, чтобы их прекрасный лилегуаренок не увидел свет. Просто… нельзя так. Но сейчас ей стало гораздо спокойнее. Выплакалась. Почувствовала тепло губ и рук любимого. И вот в таком положении, когда он, стоя на коленях, к ее животу прижимался… тоже так тепло было. Так хорошо и… спокойно, да. Беспокоило теперь Лали лишь одно, и она поспешила задать этот вопрос Данечке, ведь… слышала этот душераздирающий крик, когда Серафима вправляли плечо: — Как он там? Представляешь, Дань, Сима же… он буквально сегодня нас спас. Меня с котенком, Германа… И продолжает почесывать кожу головы Деймура. И слышит же сама, как и он… аж выдыхает, когда, в свою очередь, слышит, как успокаивается ее пульс. И в этот же момент их малыш слегка толкается прямо Давиду к щеку. — На самом деле, я очень хорошо себя чувствую физически, даже то, что побегать по лестнице пришлось, никак не повлияло, — продолжает она успокаивать и его, и своего личного оборотничьего акушера Данечку. — Наш котеночек… очень сильный. Молодец прям. Весь в папку. Я только проконсультироваться хотела… то есть, я знаю, что именно в клинику мне можно будет обратиться только непосредственно перед родами, чтобы люди не заметили аномально быстрый рост ребенка, но… мне же пора заняться там… всякими йогами и прочим, что на поздних сроках делают? В теории, нам же скоро тренировочные схватки ждать, да? Как снова напугать великого и ужасного Симбу — просто скажи ему вот это «тренировочные схватки». Про вот это Давид тоже читал. И он так и не понял, как отличить их от настоящих, как вообще понять, когда ложная тревога, а когда уже надо сию секунду мчаться в роддом. Хотя… он же сам себя знал, блять. Для него любая тянущая боль, даже отдаленно похожая на схватку, будет именно настоящей, и он обязательно поедет в роддом. Тем более, они планировали партнерские роды, и… — На самом деле, да, легкая физическая активность тебе будет полезна, — подтверждает Данечка, с разрешения Лали и, собственно, Давида касаясь ее живота. — Не скажу, что я слишком часто общался с беременными Фера, но так как рожать ты будешь человеком, то это потом очень поможет, да. Непосредственно в процессе. Особенно если там какие-нибудь растяжки делать и… Давид на него очень страшно рыкнул, коротко, но низко. Видимо, представил, каким будет сам процесс, в котором он боль Лали будет переживать, как свою. И Данечка спешит переключиться на более спокойные вещи, пока даже его приветствуют легеньким пинком: — Главное — не лезь на деревья! Или что там может еще беременным кошкам захотеться… Священный ужас искажает лицо Давида. И тогда он, за сегодня буквально поседевший, судорожно шепчет: — Ты же обязательно мне расскажешь, если тебе захочется полезть на дерево?.. Я хотя бы подсажу!.. … В итоге Данечку не выпускают из дома, пока все дурное семейство собирается. Из вещей скидывают чисто то, что попадается на глаза, решив, что все остальное необходимое можно будет докупить уже на месте — тем более, что никто понятия не имел, сколько на этом самом месте придется пробыть, чтобы бешеные волки точно исчезли, как проблема. Данечка заверяет, что все расскажет в красках на Великом Вече, что вряд ли их кто-то осудит за то, что они не будут биться… но не то что бы это кого-то вообще ебало. И вскоре они все собираются у дверей. Герман страшно ругается в своей переноске, а Серафим на все еще трясущихся ногах подходит к Лали, чтобы ее обнять. И вот тогда, не размыкая рук, чуть нервно признается: — Знаешь… а я все еще хочу посмотреть сопливый фильм. И немножко порыдать. Как тебе идейка? Приятно будет пустить слезу… не над своими проблемами, блять. — Только выбери, я скачаю, — чуть ломко, но очень тепло улыбается ему Лапина, ласково накрывая его руки сверху своими. — Весь путь смотреть будем и потом дома продолжим… В чем, опять же, была прелесть их финансового положения — так это в том, что ездили они исключительно первым классом, а билеты на Сапсан в самый, так сказать, элитный вагон, имелись всегда. И вот Лали с Серафимом продолжают что-то свое мявкать и щебетать — кто на что горазд, и Глеб и Давид в лифте решают вопрос с билетами… Черт дергает их выйти именно со внутренней стороны двора. Их дом — один из немногих в Москве прям напоминает питерские дома-колодцы в центральном районе, и внутренняя часть всегда была доступна лишь жителям… или так просто должно было быть, а на деле — нихуя. Ведь в свое время именно этот двор стал место перфоманса с мертвой Сварой, путь из которой на волю себе прогрыз Герман, и теперь… Они тут тоже… не одни. Сейчас был день, но они тоже отлично умели прятаться в тенях — даже если это простая день от дома. У Гару… у этих блядских читеров имелись практически все, блять, возможные Дары Геи — они были идеальными машинами для убийств, и именно так и смогли выкосить даже ее половину, а большую часть всех Фера по всему миру. И вот… Их стая была поражена. Ещё не выкошена, как стая Макса, но они заражались и умирали один за другим. И ведь на деле… в городе сегодня их было двое. Просто один оказался подальше и… ещё не обратился. Но его… очень привлёк этот блядски сладкий запах одной кошечки. Давид вот, например, знал, что естественный природный запах Лали — это тубероза, густой и чувственный белоцветочный аромат, со своими медовыми, кремово-сливочными и пряными нюансами… перечислил бы, блять, что иногда этот запах отдает и нотками кокоса, жасмина, гардении, нарцисса, но с нюансами спелых фруктов… но для волка то оказалась просто притворная вонь, по которой, зато, очень легко брать… след. Он помнил… чем-то схожий запах от той парочки пару лет назад. Женщина отдавала влажными сладкими тропиками, а мужчина — чем-то таким… по-итальянски альпийским. В ароматах волк по-прежнему не шарил, но имел отличный навык сопоставления… запахов с теми или иными Фера. Его уже поразила эта химозная хворь, вырвавшаяся из «Пентекса». Он уже познал на себе все симптомы бешенства продромальной стадии, переходя… в стадию возбуждения. Это был рослый мужик, которого так жалко колотило от лихорадки — аж испариной весь покрылся, и одежда потом пропиталась. У него сдавливало горло даже от звука льющейся воды — не то что при попытках попить. Он страшно боялась света, потоков воздуха и разных громких звуков, потому и добирался так долго — шкерился исключительно по теням. Его мучили галлюцинации, в которых он видел то своих четверых мертвых волчат — Славу, Артема, Даниила и Макара, то… своих жертв, которых за годы скопилось не мало. И из него… перла агрессия. Он бредил, что-то безумно шептал себе под нос, не мог сдержать приступов буйства, пока изо рта активно выделялась густая пена… Первым снова срегировал Серафим, задержав Лали с своей цепкой птичьей хватке, а потом вонь разложения ударила в ноздри и всем присутствующих котам, и медвежонку. И тогда… с бульканьем пены рычащий даже в человеческом облике с глазами на выкате Гару… выступил вперед, кое-как цедя: — Я их помню… я помню вкус их мяса… кошачье мясо похоже на кролика… твои… — он даже с расстояния в несколько метров безошибочно тычет пальцем именно в Лали. — Твои эти… родители… они так отчаянно пытались бороться за жалкую жизнь… и не… не смогли… Лапина цепенеет. Волк говорил о ее покойной семье, и все те же флэшбеки… настигают ее уже второй раз за день. Но… одной рукой она аж вцепляется в обнимающего ее Серафима, а второй… и Давид, и Глеб оскалились, вмиг бросив вещи, и Лали успела забрать у Давида кольцо — очевидно, в львином теле… носить его было бы не очень удобно?.. А обращения было не избежать. — Нет, нет, стой!.. — судорожно лепечет Серафим, пытаясь остановить, но… мгновение, и лев, и ягуар, уже бросаются вперед, одновременно с тем, как на них, клацая зубами, несется волк. Это все походило на какой-то ебучий психологический хоррор. Серафим чисто инстинктивно пытался обратиться тоже, просто… подставиться, блять!.. Налететь на бешеное воронье ебало, а там будь, что будет, но организм как будто в ступор встал. Он пытался сказать, что одного разъяренного Давида вполне хватило бы для того, чтобы переломать хребет мерзкому Гару, но… он не успел. Он не успел, не успел, он не успел!.. — Он… — вдруг еле слышно шепчет Данечка. — Он… заражен скверной… Серафим даже не понимает, что вот этот вой — это он сам. Волк, лев и ягуар превращаются в один бешеный клубок, рычащий, скалящийся и воющий. Очевидно, что силовое преимущество было не на стороне Гару, даже несмотря на то, что бешенство придавало ему сил и бесстрашия, но… он был гораздо более ловким. Могучие челюсти Давида почти смыкаются на его боку, но в последний момент волк успевает вывернуться. И даже несмотря на то, что он был загнан в угол, он категорически не собирался сдаваться. И вот он нападает снова, Давид заносит тяжелую лапу, однако… Гару легко проскальзывает под ней, как серая молния. Возможно, он уже понимал, что ему не победить, но… он был намерен забрать за собой хотя бы одного из мерзких котов. И тогда его пасть, исходящая пенящейся слюной… Впивается в бок Глеба. Ягуары не мурлычут. Ягуары и не пищат, кроме совсем котеночьего возраста. Ягуары только рычат. Клокочут, рокочут и все тому подобное… но звук, который сейчас издал Глеб… был таким… таким болезненным… Серебристо-белая шерстка мгновенно окрашивается красным, но в этот момент Давиду все же удается завалить волка на живот, заставив распластаться лапками во все стороны, и его мощные челюсти просто перекусывают его шею со спины — раздается чавкающий звук вперемешку с глухим хрустом. Глаза волка закатываются… А упавший на бок ягуар пытается приподняться на трясущихся от боли лапах. Глеб ведь… никогда в настоящем бою с другим зверем не был — не считая той охоты с отцом на Амазонке, но и то были именно животные, а не другие сильные оборотни. И точно… не бешеные Гару. Начинается возня. Серафим буквально летит к нему, Данечка, сообразивший, что… это же, блять, бешенство!.. что-то испуганно бормочет, настаивая на том, что теперь уезжать нельзя, а Лали бежит к Давиду, чтобы, дрожа, прижаться в ужасе к его гриве… Ведь все понимали, что… Что этот укус может значить.